Девонширская косатка

Когда Морель распаковала свои вещи и уже была готова увидеть девочек, а вернее ту особую девочку, за которой ей нужно будет ухаживать, ей пришла в голову мысль: «А с кем, собственно, были дети, когда Дервиль ездила в город?». Вероятно, они оставались в одиночестве. — Так, поздоровайтесь, — приказала дочерям мать, размахивая кухонной лопаткой, — это Кэролайн, ваша новая гувернантка. А это Вивьен, Виви. — Здравствуйте, — бодро сказала девочка, очень похожая на маму своими темными волосами и бледными глазками, — вы не будете нас бить? — Конечно нет, — рассмеялась гувернантка. — А кто вас бьет? — В ее частной школе для девочек есть мерзкие тетки, которые иногда распускают руки. Это устаревшие методы воспитания, — пояснила Ильза. Вивьен была маминой любимицей, это можно понять с первого взгляда: по розовым лентам, аккуратно вплетенным в волосы, по кипенно-белому платьицу, румяным щечкам и такой же горделивой осанке. Из-под маленького обеденного столика в углу вылезла другая девочка: семи лет, посветлее, пониже. Она была пухленькой, с большими зубами, равнодушными глазами и заспанным видом. — Это Касандра, — без эмоций представила ее Дервиль. — Привет, Касандра. Девочка промолчала, но по-заячьи улыбнулась. По ее лицу было понятно, что ни слова из происходящего она не поняла. Она выглядела неопрятно, даже бедно, в застиранной одежонке, со спутанными, почти белыми волосами, со слизью, стекающей по подбородку. — Я бы хотела уточнить кое-что у вас по поводу Касандры. Может, девочки пока пойдут в гостиную? Вивьен отмыла руки от муки и брезгливо потащила младшую сестру в гостиную, усадив ее на ковер и заняв старой книжкой. — Как давно Касандра была у специалиста? Это совсем не «легкая дебильность», как вы сказали. У нее, по виду, прогрессирует имбецильность, — сказала Кэролайн. — Она была в частной клинике год назад. Ей выписали нейролептики. Она их принимает, все нормально. Предпочитаю не возвращаться к этим глупостям, — Ильза отмахнулась. — Но ей нужны регулярные визиты к врачу. Как минимум, раз в два месяца. — А зачем тогда здесь вы? — Я психолог и работаю с проблемными детьми. Но я не могу назначать комплексное лечение. Это не моя специальность! — Послушайте, милочка, — начала Дервиль, подходя к Кэролайн ближе и ближе, разговаривая полушепотом, — Касандра никогда не сможет стать нормальной. В ваши… твои обязанности не входит беспокоиться о ее будущем. Ты просто будешь заниматься ею. Я лично выпишу тебе премию, если ты не будешь задавать лишних вопросов, совать нос не в свои дела и выполнять мои указания. Она потрясла ножом в воздухе. — Сегодня вечером ко мне приедут важные люди, мы будем сидеть в беседке. Я представлю тебя как мою гувернантку. Не заикайся о Касандре, улыбнись, уйди, это всё, что требуется. Носа из комнаты не показывайте!

***

В восемь часов вечера в Дервиль-хаусе было шумно. Бесконечный стрекот сверчков и уханье сов перемешались с восьмью разными голосами: мужскими и женскими. За столом в небольшой беседке, выложенной черными железными листами и светлым деревом, сидели виднейшие люди городка N. В первую очередь стоит сказать, что тут был мэр, Джошуа Стаффорд. Это горбатый старик с белой шевелюрой и раскрасневшейся от выпитого физиономией. Рядом с ним сидел его сын, Эдвард, и вот тут уже гораздо интереснее. Мужчина тридцати лет, с ошеломляющим женщин лицом, видом святоши и толстым кошельком. Правда, по замечанию Осборна, действительно туговатый на ум, хотя может это и к лучшему, все же его отец страшный пройдоха и хитрец. Еще один такой Стаффорд подчинит себе весь мир, а не только английское захолустье. Поодаль от них сидел Дэвид Спенсер, комиссар полиции города N и его ближайших окрестностей. Когда-то он работал в Скотланд-Ярде, но молодость прошла, Спенсер вернулся в гнездо и заполучил лучшую должность. Рядом была его жена, миссис Спенсер, глупая сплетница. Если говорить о важнейших шишках этого ужина, грех не упомянуть главу магистратского суда города N, пособника господ по разным тяжбам и главного соратника Стаффорда в его воровских проектах. Его звали Арчибальд Джонс, и на самом деле его лицо такое же забавное, как и его редкое имя: огромный нос, влажные глаза, шея в складках и громкий визгливый голос. На его заседаниях не смеются только люди с железным самообладанием. Естественно, за столом была еще и Дервилиха. Рядом с ней восседали уже знакомые читателю Лэйн Осборн и Кимберли О ‘Брайан. О ‘Брайан было уже далеко за тридцать, ее широкие плечи, полные руки и щеки сильно контрастировали с щуплостью Осборна, ее кавалера-альфонса. Эта пара была очень именита; каждый их светский выход был скандален, а местная газетенка Мортона отпускала в их сторону зловредные комментарии. Поначалу речь на ужине шла о вопросах отдаленных: о постройке дорог в деревушке рядом с городом, о понижении цен на тресковые породы рыб, о великой добродетели мэра Стаффорда, о постройке церкви поклонения мэру Стаффорду… Последнее придумал почти заснувший Лэйн Осборн, громко хихикнул невпопад, и назвал это нервным тиком. Тут заговорили о дочери Ильзы, Виви. Мать бесконечно рассказывала о певческом голосе, актерских способностях, пластике в танцах. Через десять минут пришла Кэролайн, поставила на стол горячее, и ей было велено забрать Вивьен наверх ко сну. — Господа, это моя гувернантка, Кэролайн Морель. Она знает французский и латынь. Кэролайн сегодня приехала из Кардиффа. Ильза расхваливала ее словно вещь. — О, из Кардиффа? — оживился сын мэра. — Я прожил там много лет. Вы, наверное, меня знаете. — Знаю. Вы Эдвард Стаффорд, один из лордов Верховного суда Уэльса? Эдвард усмехнулся, он уже как год не слышал в свой адрес слова «лорд», но потом посерьезнел: ему не понравилось выражение «один из». После смерти жены при родах его жизнь разделилась надвое. Раньше он и без того очень посредственно и лениво справлялся со своими обязанностями (в политике чем меньше делаешь, тем больше тебя любят — главное правило). А тогда боль его потери была так сильна (а, может, он хотел, чтобы она казалась сильной — хитро, как для Стаффорда), что работать он не мог, много пил, пока не довел себя едва ли не до алкоголизма. Понятное дело, репутации и работы он лишился. Потому что все-таки был глупым человеком. Отец назначил его главным помощником Арчибальда, и станет готовить почву для повышения до должности старшего судьи, главы палаты. Тут, однако, придется ждать смерти Арчибальда, она не за горами. Эдвард в работе всегда предпочитал быть маленьким, незаметным, тогда на него обращали мало внимания и он мог предаваться своим крысиным радостям; покеру, женщинам, взяточничеству. Если такой человек умрет, его вероятнее всего через неделю забудут, а если и вспомнят, то ругательствами. — Сейчас я простой помощник главы магистратского суда. И предпочитаю не вспоминать Кардифф, — твердо произнес Эдвард. — А я как-нибудь загляну к вам подискутировать на латыни, — любезно предложил Лэйн Осборн, перехватив напряженный взгляд своей дамы, — с Кимберли, разумеется. Она души не чает в Виви. Кэролайн ушла, и разговор сменился длинной печальной историей жизни Эдварда Стаффорда. Дамы едва сдерживали слезы и вздохи. Ильза произнесла речь за то, чтобы с переездом на новое место Эдвард стал счастливее. Каким-то образом подняли тему отбившейся от стаи косатки, ките-убийце, плавающей вблизи порта. «Съедает кучу рыбы, ее нужно подстрелить» — говорили мэр и комиссар, «Невероятно таинственна и красива» — говорили женщины, которые иногда плавали на катере Дервилихи, надеясь снова увидеть животное, «Страшная хищница, хладнокровная убийца, разорвет вас на куски» — говорили остальные. Вопрос о прожорливой косатке остался открытым. Ильза Дервиль остаток вечера провела, куря сигару, и слушая слезливую историю Эдварда во второй раз.

***

В первую ночь в Дервиль-хаусе Кэролайн не могла сомкнуть глаз. Гувернантка облокотилась на спинку кровати и смотрела в открытое не зашторенное окно, там вспышки молний сменялись раскатами грома. Ливень создавал непрерывный шумовой поток; представить, каково спать на верхних этажах ближе к крыше — нереально. Она думала о странностях мисс Дервиль, о ее непонятном, даже жестком характере, о том, что ее поселили на самый старый этаж дома, в глубине темных коридоров которого ей было страшно, о том, как тепло и хорошо ей было дома, в Ньюпорте. Тогда скромная комнатка в Кардиффе казалась ей уютнее этого роскошного дома. И Кэролайн хотела позвонить бабушке, но спохватилась, увидев на циферблате время далеко за полночь. Ей захотелось уехать, неважно куда, главное подальше от старых гобеленов, мрака вековых стен, скрипящих половиц и кроватей. Только солидные деньги, которые должна была выплачивать ей Дервилиха каждые три месяца, удерживали ее на месте. Кэролайн не хотелось быть обузой для бабушки-пенсионерки, которая и так тащила ее в одиночку почти всю жизнь. От бессилия она немного всплакнула, вытерла слезы и уснула. Ей снилось сладкое уэльское детство. Вот она, идет впереди компании своих подруг — самая низенькая, самая улыбчивая, в небесно-голубом атласном платьице и белых шерстяных колготках, карманы ее теплого кардигана совершенно пусты, потому что она потратила все свои немногочисленные сбережения на вишневую содовую. Они болтают о новых фильмах, рассматривают витрину магазина с игрушками — идеалом современной красоты им кажется кукла Барби, но ни таких платьев, ни такой фигуры, ни такой косметики у девочек в их городке нет. И Кэролайн про себя думает, что это какой-то обман. Бабушка Дороти добродушно смеется над представлениями внучки о жизни. Она говорит, что не нужно стремиться стать идеальной, как эта кукла, нужно быть умной и честной, неравнодушной и ответственной. А по-настоящему счастливая жизнь — не та, которой живет кукла Барби, потому что она пустая внутри, пластиковая, лживая. И Кэролайн двигается поближе к камину, пытаясь отогреть промерзшие ноги и руки. Теперь эта кукла, мечта всех ньюпортских девчонок, вызывает у нее лишь отвращение. Спустя несколько недель Морель привыкла. Ей картина обрисовалась очень четко: Ильза Дервиль не была ни умной, ни честной, ни справедливой, к тому же абсолютно лживой. Она не умела скрывать ненависть к своей больной дочери, больше всего обожала скандалить и обсуждать, кокетничать и стараться всем понравиться. Все искренне удивлялись ее репутации, волк в овечьей шкуре — это про Дервиль. Она никогда не говорила о Касандре, о странной девочке, которая не называет ее ласково «мамочкой», как Виви. Имя Касандра даже звучит как-то раскатисто и совсем не мило. Но Кэролайн пыталась заменить Касандре мать. У больных такого рода напрочь отсутствует понятие дружеских и родственных связей. Поэтому Кэролайн стоило больших трудов найти общий язык с подопечной. А когда гувернантка видела эту улыбку не затаенно-злобной, а по-детски беззаботной, то это позволяло еще больше проникнуться симпатией к ребенку, который рос на задворках жизни. У Ильзы Дервиль был разный распорядок дня для обеих дочерей. Вивьен была загружена кружками пения и танцев, рано вставала. В середине сентября она готовилась вновь уехать в частную школу для девочек мадам Пуффет. А Касандра всегда шаталась без дела. Она вставала поздно, указывала на рот, чтобы поесть, а потом бегала по дому или окрестностям в приподнятом настроении. Кэролайн стоило больших усилий найти ее. А когда гувернантка наконец находила ее, то Касандра выпрыгивала неожиданно, сильно пугая. Это было еще одной игрой «девочки с заячьей улыбкой». Иногда Кэролайн готовила барбекю на ужин, и после того, как Ильза и Вивьен расходились, подолгу сидела с Касандрой на лавочке перед прудиком. В нем веселые лягушки прыгали с одной кувшинки на другую, мелкие рыбешки гонялись стаями, а крупные жабы засыпали под лучи заходящего солнца. И тогда Кэролайн, несмотря на страх перед особой девочкой, брала ее за ручку и даже гладила по голове. Изредка Касандра отвечала ей: «Бабочкой стать хочу, летать, улетать». Когда Ильза Дервиль уезжала по делам в город, Кэролайн укладывала Касандру на послеобеденный сон и изучала дом. Она начала с первого этажа. Тут, помимо обычных комнат, лестничных пролетов и ванной была огромная оранжерея. В ней много цветов, но еще больше различных трав, горшки, над которыми были прикреплены лампы, бумажки-напоминания, раскиданные по всем полкам. Из зимнего сада была винтовая лестница в кабинет Дервилихи. Тут стоял антикварный письменный стол, ноутбук, книжные шкафы, какие-то странные банки и мешки с семенами. Из кабинета был выход на балкончик с солнечными часами, которые Ильза использовала как пепельницу. Вскоре Кэролайн изучила и второй этаж, он был самым новым, самым уютным. Тут находилась спальня Дервилихи, комнаты ее дочерей и три ванные. Вторая гостиная в этом доме, с маленьким камином и старым телевизором, стала убежищем Кэролайн от тяжелого труда универсальной работницы. Спальня Ильзы всегда была закрыта на ключ, а вот комнаты ее дочерей были резко противопоставлены друг другу: спальня Вивьен была сиренево-розовой, с наклейками, домиками для кукол, гардеробными нишами, а спальня Касандры — заклеенная обрезками обоев из других комнат, со старой чердачной мебелью. С игрушками, сваленными на половике, девочка играла очень странно: катала машинку туда-сюда по кругу целый час, бесконечно баюкала потрепанную куклу, разрушала и выкладывала заново один и тот же замок из кубиков. Нейролептики сделали ее похожей на живой труп. Третий этаж, сырой от протечек крыши, не использовался. Его было слишком дорого топить, а еще кому-то нужно было бы там убираться. Поэтому крыло было заперто, и оттуда доносились разные звуки, которые по ночам пугали Ильзу до крика. И все же было одно место, до которого было невозможно добраться обычными путями. Самая высокая мансардная комнатка Дервиль-хауса с витражными стеклами и балкончиком по периметру. Там, если смотреть с возвышения, можно увидеть огромные горшки с цветами. Значит, Дервилиха регулярно там бывала. Логичный вопрос: как она туда попадает и зачем туда ходит? Кэролайн не знала и могла лишь строить теории. Этот мрачный дом вполне позволял самые смелые и страшные из них. Зачастую во время таких вылазок за гувернанткой по пятам следовала бело-черная кошка Ильзы, которую звали Нефертари. Нефертари была крайне агрессивным животным, верным пажом Дервилихи. Она носила кожаный ошейник с колокольчиком и передвигалась медленно, отбрасывая гнусные тени. У Кэролайн создавалось впечатление, будто по вечерам Нефертари рассказывает Ильзе, что происходило дома, пока ее не было. Через неделю после того ужина, как и обещали, приехали, или, вернее сказать, приплыли, Осборн и О ‘Брайан. Кэролайн усадила Касандру играть на половичке в ее комнатушке, и спустилась вниз с Вивьен. Главная гостиная в доме выглядела очень дорого: тяжелейшие бархатные портьеры сливового цвета, такого же оттенка сотканные вручную ковры, а каждый, кто заходил сюда, чихал от количества вековой пыли. — День добрый, Кэролайн, — обходительно поздоровался Лэйн и, заметив на ее лице усталость, подставил ей кресло. Они умилялись платьицу Вивьен и старому девонширскому стишку, который она выучила. — А когда вернется Ильза? — Примерно через час. И Виви, утащив Кимберли, позвала ее играть в две руки на клавесине, который стоял в пролете между первым и вторым этажом. И пусть Вивьен играла на клавесине если не сказать плохо, то можно сказать никак, Кимберли это не смущало, и уже через минуту раздалась несвязная мелодия, которой аккомпанировали два совсем разных голоса. Кэролайн и Осборн остались наедине. И ей наконец удалось получше рассмотреть его: это был паренек двадцати пяти-двадцати семи лет, с обезоруживающей белой улыбкой, густой шевелюрой, довольно худой, с дорогими перстнями, браслетом, цепочкой. Его взгляд всегда выглядел насмешливо, лукаво, даже когда он совсем не шутил. —Кимберли очень любит детей. Она рядом с ними тоже становится ребенком. — Вивьен часто спрашивает, скоро ли ее навестит мадам О ‘Брайан. — Да, я не представляю для Вивьен никакого интереса. — Вы просто более серьезный, я думаю, — предположила Кэролайн, устраиваясь поудобнее после целого дня на ногах. — Что вы! Какая к черту серьезность, — Лэйн рассмеялся, — я еще слишком молод для этого. — Сколько вам лет, если не секрет? — Двадцать пять. — Он налил себе в чашку из кофейника. — А у дам неприлично спрашивать про возраст. — Я на два года младше вас, это не военная тайна. Они молчали, попивая кофе. Вдруг Осборн начал бодро изъясняться на латыни: — Quam ' Ilsa? Vellem vivere in tali mansio! Hoc est unum ex maxime, si non pulcherrimum aedificium in urbem. Maxime mirum ensemble, coronam de architectura Devon, et horto, contritum ab Ilsa, addidit haec omnia splendor. (И как вам у Ильзы? Я бы хотел жить в таком особняке! Это одно из самых, если не сказать самое, прекраснейшее здание города. Чудеснейший ансамбль, венец архитектуры Девона, а сад, разбитый Ильзой, дополнил все это великолепие). Красноречивость Лэйна была сильной его чертой. Если бы он это говорил Дервилихе (а наверняка он ей это говорил, потому что она, как и все, от этого парня без ума), то едва ли хозяйка не пищала бы от восторга. Любовь к хвалебным одам, воспевание мастерства подачи комплимента — главные черты элиты городка N. Все здесь были самовлюбленные до безумия, каждый считал, что чем-то намного лучше остальных. — Aliquando tenebris. Praesertim noctu. Sed, lorem ipsum, ego erat in fenestra resplendet Britanski lighthouse. (Местами мрачно. Особенно ночью. Но, благо, мне прямо в окно светит Бреттанский маяк) И они оба рассмеялись. — Замечательная латынь! — похвалил Лэйн. — А где учились вы? Ну, в смысле, латыни. — Мой отец был врачом и привил мне интерес к латыни. Мне было мало справочников по медицинской латыни. Я стал изучать биологическую. А затем и разговорную. — Я выбрала латынь в качестве дополнительного предмета в академии. Они болтали еще минут сорок, зачастую пользуясь фразами на латыни, иногда уставали, и болтали о литературе, спорили о политике, а потом пришла Дервилиха. Она была явно вдохновленная, с букетом роз, счастливой улыбочкой. — Боже мой, Кэролайн, почему ты не позвонила? Хоть бы сказала, что у нас гости. Причем голодные гости! — Извините, мисс Дервиль, я не нарочно отвлекал ее, — и Лэйн галантно поцеловал ей руку, и Ильза мигом все простила. Окрыленная, она стала носиться по кухне как элетровеник, готовя и готовя. Уходя, Лэйн поцеловал руку не только хозяйке дома, но и Кэролайн. Та, покраснев, начала о чем-то болтать. Визиты Стаффорда с сыном шли бесконечной чередой. А если их не было в Дервиль-хаусе, то она сама плыла в город, чтобы встретиться в самом дорогом ресторане городка N. Кстати, единственными развлечениями богачей здесь были ресторан, местный театр, посиделки в гостях и катание на яхтах. И если с рестораном все было еще понятно, то театр — это труппа престарелых актеров и опер О ‘Брайан, на которых легко заснуть. Все богачи ходят в театр ради антрактов. А в гости — к Коллинсам, Терри и Куперам. Но самая элитарная часть публики, разумеется, отдает предпочтение Дервиль-хаусу.