Разбитая чаша

Ближе к полудню Сола собралась слетать на Корусант за нужными покупками, дети неожиданно напросилось с ней. Они увидели, что тётя, одетая в синюю дорожную тунику и высокие чёрные сапоги, повязав на плечи косынку, зашла в их комнату на верху, чтобы предупредить о своём хотя и недолгом отсутствии, и тут же вскочили, преграждая дорогу: — Тётя, а ты куда? — спросила Лея, хватая её за руку. — На Корусант, детка, нужно купить новые обои для гостиной, старые уже порядком потрепались — пояснила женщина, несколько удивившись такому интересу. — А можно и мы с тобой слетаем? — попросил тут же Люк — Нам с Леей нужно зайти домой, взять учебные принадлежности на понедельник. И ещё кое-что, что нам дорого...на память... Лица детей при этом приняли такое выражение, что Сола не устояла, только велела им поскорее собраться и вслед за ней идти в салон корабля, который вёл её личный пилот. По дороге никто ничего не говорил, лишь Сола спрашивала племянников как будет лучше сделать — либо сперва всем вместе сходить в магазин, или же Сола отправится туда одна, а их высадит у дома и после заберёт. Люк и Лея предпочли второй вариант и тётя высадила их у знакомого здания на Верхнем уровне, сказав, что вернётся максимум через час. — Надеюсь, этих не будет дома — сказала Лея, заходя в подъезд. — Не волнуйся, их нет, сто процентов, отец же сказал, что они в это время в кафе пойдут — успокоил её Люк и отпер дверь своими ключами. Квартира встретила их непривычными запахами, вернее в уже знакомые и родные запахи машинного масла, разогретых котлет и стирального порошка навязчиво и раздражающе бесцеремонно, почти грубо и нагло вплелись ароматы незнакомых духов, фруктов и новой одежды. Хотелось пройтись по дому с фильтром и отделить своё от чужого, выгнав последние как можно быстрее и дальше от их дома, где есть место только для троих, двое из которых, скинув ботинки, прошли в свои комнаты, чтобы забрать нужное для учебы и взять хоть какую-нибудь смену одежды. Каждый из детей с тоской оглядывал свою комнату, где прожил столько счастливых лет, место, которое привык считать своим. Из которого их теперь так настойчиво и безжалостно выставила эта пришлая девка, ненавистная им обоим. — Люк, ты не видел мамину фотографию? Ну ту, где она у водопада сидит? — поинтересовалась Лея, входя в комнату брата. За спиной у неё был весьма увесистый рюкзачок цвета хаки, с которым она ходила в походы. — Нет, я не видел, у меня тоже нет, наверно, в родительской комнате — предположил Люк и вместе с сестрой пошёл туда, на ходу застегивая свой рюкзак, такой же, как у сестры, только чёрный. Туда он помимо учебников, датапада, пилотских очков, и лётного шлема, затолкал и старый тренировочный костюм, верный и проверенный временем. Лея открыла дверь комнаты отца и оба зажали рты от удивления тем, что представилось их благодарным взорам. Большая кровать отца была застелена новым, незнакомым покрывалом цвета звездного неба, расписанным золотистыми звёздами, под которым угадывалось такое же незнакомое белье, голубое, с пошлыми цветами. Отец никогда не спал на таком. «Не иначе как влияние этой нахалки» — подумали оба скорее всего одновременно, равно как и возмутились тому, что они увидели на туалетном столике, возле спального места, где прежде стояли мамины фигурки, их с папой совместная фотография и неизменный флакон с её любимыми духами — зелёный, грушевидной формы, с загадочной надписью «Ланком». Нет, пузырьки, конечно, были разные, но каждый раз сменялись на такой же, Падме пользовалась только этими духами, имевшими аромат под стать её натуре — нежный и лёгкий, свежий, как мягкий ветерок, трепавший занавески тихим летним утром. Вот только последние два года флакон был один и тот же, не менялся и уровень ароматной жидкости за изумрудным стеклом. Что же тут сейчас творилось? Фото исчезло, скорее всего, найдя новое пристанище в семейном альбоме, фигурок не было тоже, их переставили в стеллаж, место того и другого заняли тюбик с помадой незнакомого красно-коричневого цвета, длинный флакон угольно-чёрной туши и несколько маленьких круглых упаковок с тенями. Но самую сильную злость вызывал флакон с духами, раздражающе непохожий на тот, что принадлежал матери. Округлый, тошнотворно-розового цвета, на этикетке которого, как показалось детям, нагло улыбался лиловый цветок с родной планеты этой противной и мерзкой тогруты. Шенгунга, так, кажется, он назывался, а прямо над ним красовалась ярко-жёлтая надпись, говорившая сама за себя: «Пуазон». На языке древних людей, который им преподавали в начале обучения, это слово означало Отравленный, Ядовитый, точно такой же, какой стала жизнь близнецов, когда в ней водворилась хозяйка всего этого пошлого ужаса. — Надо же, расположилась тут, как у себя дома! — пренебрежительно бросил Люк, взяв в руки помаду и открыв её — Мерзость, просто растолчённый кирпич с вазелином. Такой не губы, а стены красить надо! А Лея взяла духи и понюхав, сморщилась, будто глотнула неслащенного лимонного сока: — Фу! До чего же отвратительный запах, резкий, вонючий, словно туда слили пот татуинского раба! Нам всегда теперь это нюхать! Ну уж нет! А раз папочке это по душе, то вот! — совсем уже разошлась Лея и начала разбрызгивать духи по комнате, когда же это скучное занятие ей надоело, она размахнулась и с Силовым размахом отправила ни в чем не виноватый флакон в стену, по которой он тотчас же стёк вниз водопадом осколков и светло-розовой жидкостью. — Там им самое место! — припечатала она и плюнула на стену. Этот поступок неожиданно воодушевил Люка и снял с него оставшиеся тормоза. — А так стена будет ещё красивее! — сказал он и снова открыв помаду, выставил красящий столбик на полную длинну и подойдя к стене, оклеенной бежевыми обоями, с удовольствием мазнул по ней, оставляя длинную яркую полосу, выделявшуюся на светлом фоне как разрез скальпеля на коже оперируемого. Это неожиданно подало идею и Люк превратил эту линию в разрез на животе вскрываемого трупа, который схематично изобразил поперёк стены. Конечно рисовать он умел отнюдь не так хорошо, как Сабин, но даже и на его рисунке было видно, что нарисованный человек явно умер ни своей смертью. Руки его были заломлены за затылок, а ноги вывернуты под неестественным углом. Лицо же стало просто воплощением страданий, рот скривился на сторону, а глаза, широко раскрытые, смотрели вникуда. Для большей убедительности Лея обвела их тушью, а разноцветными тенями нарисовала по всему телу трупные пятна. На животе зиял длинный кровавый разрез, из которого спиралью вились кишки, нарисованные тенями и тушью. — Классно! — выдохнул Люк, утирая вот со лба — О! Я вот ещё, что придумал! И с этими словами, взяв остатки туши и теней, помаду он уже извёл полностью, подросток нарисовал на голове воображаемого трупа довольно натуральные лекку и монтраллы, точно такие же, как у будущей мачехи, даже цвет такой же — белый в голубую полоску. — Супер! Прямо то, что надо! — довольно произнесла Лея — И наконец последний штрих! Девочка взяла остаток помады, валявшийся на полу, и выскребя то, что ещё оставалось в тюбике прямо пальцем, мигом нарисовала где положено, небольшую, но ествественную грудь. — Вылитая она! Жаль только не настоящая! — констатировал Люк, рассматривая их с сестрой совместное творчество и вдруг, вспомнив о чем-то, бросился к оставленному на полу рюкзаку, расстегнув который, он вывалил всё содержимое на ковёр и достал с самого дна новый, ещё до сих пор пахнущий свежей тканью, комбинезон, приятного глазу бежевого оттенка, который необыкновенно шёл ему и приятно прилегал к телу во время тренировки. Но вопреки всему, вспомнили о нем сейчас вовсе не из желания повторить элементы и удары. — ВОТ, СМОТРИ, ТОГДА ТЫ ТОЧНО СДОХНЕШЬ! — выкрикнул мальчик с недетской жестокостью и принялся ожесточённо раздирать руками швы и саму материю, пока от костюма не остались одни лоскутки. Лее это понравилось и она немедля последовала примеру брата, начиная стремительно, со звериным рычанием, превращать красивый голубой костюм, купленный с большой любовью в половую тряпку. — А это вам дополнительный бонус, леди Тано! — жёстко произнесла Лея, рассыпая эти обрывки по кровати отца. Дети тяжело дышали их колени и руки мелко подрагивали от выплеснутых эмоций, но не тот, ни другая не жалели о содеянном, и посчитав свой долг исполненным, поспешили покинуть квартиру, с целью никогда больше сюда не возвращаться. Но вернутся им всё же придётся, причём, гораздо скорее...