Разбитая чаша

Близнецы вернулись домой ещё более мрачными, чем вышли оттуда. Ну вот они и остались совсем одни, никто не хочет поддержать их и даже выслушать. Разговор, услышанный из подсобки, произвёл на эмоциональные души обоих подростков большое впечатление и те были совершенно уверены в том, что сказанное неизвестным действительно правда, которую ни в коем случае не следует оставлять без внимания, но как быть тогда, когда остальные не разделяют твоего мнения, а вместо этого отправляет на заведомо ненавистный Бендомир, не допуская и мысли о каком-то другом выходе. Люк и Лея этого не знали, но опасаясь отцовского гнева, молча прошли в свои комнаты и начали собирать немногочисленные вещи, только самое необходимое — тёплую одежду, смену белья, датапады и любимые с детства игрушки, с которыми они никак не хотели расстаться. Хотя их и отправляли всего на неделю, каждый почему-то ощущал себя так, что домой ему уже никогда не суждено будет вернуться. — Мамочка, любимая наша, родная, если бы ты только знала, как тяжело, как плохо нам здесь без тебя — едва слышно шептала Лея, всматриваясь в родные черты на заставке своего датапада — Ты никогда не допустила бы того, на что сейчас нас обрекает отец. Мне с каждым днём всё сильнее кажется, что он нас больше не любит, мы просто не чувствуем его родным. А всё почему? Потому только, что нам не хочется жить без тебя, принимать в душу кого-то помимо, кого мы заведомо никогда не полюбим сильнее. Если ты видишь нас, мама, то ты понимаешь, как это горько, знать, что ты никому не нужен и весь мир против тебя. Будь ты сейчас рядом, папа не стал бы таким, я ведь помню какой он был раньше, добрый, хороший, никогда на нас не ругался, а если и кричал, то совсем негромко и не страшно, что же теперь? Мама, мы просто в отчаянии, подскажи, что нам делать? Научи, как сделать так, чтобы папа услышал нас с Люком и понял, как мы страдаем. Но мать не могла им ответить, вернее, ответить так, как они привыкли это видеть, ведь в мире Силы никто не общается в живыми людьми напрямую, за то никто запрещает делать это так, как доступно. Знаками и едва различимыми намеками в Силе, каким и стало для обоих детей появление отца, пришедшего посмотреть, всё ли готово у детей к отлету. И увидев, что обе сумки уже стоят в коридоре, а близнецы сидят в комнате, он позвал их в гостиную. Те пришли и сели на диван, возле него, он посмотрел на них долгим и странным взглядом, словно хотел вдоволь насмотреться на своих детей, чтобы запомнить как те выглядят перед долгой разлукой, хоть та и не обещала быть таковой. Но до этого момента Энакину не приходилось разлучаться с Люком и Леей дольше, чем на один день и теперь сознание того, что он не увидит их целую неделю или даже больше, если те не пожелают исправиться, вызывало в его душе почти физическую боль. Ведь несмотря ни на что Энакин продолжал как и прежде любить своих детей и то, что с ними теперь происходило оставляло в душе Скайуокера глубокие кровоточащие раны и самую серьёзную из них он прямо сейчас наносил себе сам, отделяя близнецов от себя на неопределённый срок, но искренне верил при этом, что его жертва не будет напрасной. Ведь он сделал всё, чтобы те хорошо жили, но видно чего-то недоставало и теперь воспитывать их дома и дальше значило поставить под угрозу всё остальное, что было в его жизни. Этого никак нельзя было допускать и несколько раз тяжело и глубоко вздохнув, Энакин произнёс, глядя на близнецов: — И так, дорогие, прежде, чем мы отправимся, я хочу сказать вам несколько слов о том месте, куда мы летим. При слове «Дорогие» в душах детей немного потеплело и они на секунду поверили, что всё будет не так и плохо, но лишь на один момент, ведь дальше их ждало совсем даже не радужное продолжение: — Сельскохозяйственный корпус представляет собой учреждение закрытого типа, где такие же как вы, чувствительные к Силе взрослые и подростки занимаются земледелием и постигают науку о росте растений и уходе за ними. Многие видят это как большую привелегию, возможность получить новые знания и научиться тому, чего не умели прежде. Воспринимайте же и вы это не наказанием, а своего рода командировкой и испытанием на прочность, ведь джедай всегда должен быть готов к любому из них, даже к такому, если, конечно, вы не передумали становиться ими, а по успешному прохождению его вы снова вернётесь, сразу же, как только я увижу, что это испытание действительно пройдено вами, а знания усвоены, я вам это обещаю. Энакин говорил, долго и размеренно, а у самого сердце попросту разрывалось от необходимости применить к детям эту меру. Отправить его любимых, избалованных домашним уютом ребят фактически на вольные хлеба, в суровые условия, где им даже некому будет сказать о том, как плохо им приходится... это было невероятно трудно, как отрезать от себя какую-то часть без наркоза. Ещё минута и Энакин был готов уже передумать, сказать, что просто решил в последний раз напугать их, чтобы те не пакостили, но стоило только вспомнить их глаза, обращённые на Асоку, полные ненависти и почти звериного желания растерзать, сомнения понемногу исчезли, сменяясь уверенностью в правильности своих действий. Люк и Лея слушали его внимательно и в первый миг хотели было что-то съязвить, но вслушавшись внимательно, поняли, что в словах отца крылся ответ на их вопрос, заданный покойной матери — они должны послушаться его и отправиться в этот ситхов-хаттов-сотни раз растреклятый корпус, если папа так этого жаждет, будь он им хоть сотни раз противен и мерзок, им нужно пробыть там какое-то время и делать всё то, что прикажут, не ропща и не жалуясь, без единой слезинки и крика о помощи. Принять свой удел и нести его, тогда отец смягчится, поймёт, что они не так уж плохи и разрешит вернуться домой и снова учиться в Становлении. О турнире, правда, скорее всего придётся забыть, вряд ли им в корпусе позволят тренироваться, но так ли это важно теперь, когда на кону их репутация. И подняв на отца полные слез глаза, оба согласно кивнули, принимая сказанное им и выражая готовность к новому уделу. Энакин снова вздохнул и встав с дивана, подхватил обе сумки, велев детям идти за ним. — Значит они не врали, их и правда отправляют на Бендомир — пробормотал Эзра, видя в окно, что происходит — Впрочем, так им и надо, будут теперь прежде чем, что-то сделать или сказать как следует думать о том, что может за этим последовать. — Мррр мяу! — выражая явное согласие с услышанным, ответил ему Буян, единственный его собеседник и ощутимо толкнулся ему в ногу своей большой ушастой головой. На долю секунды в душе подростка шевельнулась жалость, ведь всё-таки Люк и Лея были ему друзьями, с которыми у него было связано много разных воспоминаний, но то, как они вели себя в последнее время заставляло разочаровываться в них. Примерно такого же мнения была и Сабин, чья обида была ещё глубже, по причине напрасных усилий, потраченных в итоге на чёрное дело. Но она сейчас не смотрела в окно, а занималась тщательным отбором своих рисунков, чтобы подобрать что-то к выставке. Рисунков было довольно много, на самые разные темы, что не давало возможности выбрать что-то одно. Тут ей на глаза попался тематический портрет с названием «Леди Ситх», изображавший Лею, загримированную соответственным образом. «Как же я оказалась права тогда, выбрав именно её натурой к рисунку!» — подумала она со злостью и хотела даже порвать портрет, но в последнюю секунду остановилась и просто положила его в самый низ стопки работ, которые уж точно не годились на выставку. Сабин тоже очень любила своих друзей и искренне хотела верить, что те осознают свои ошибки, хотя большой вероятности в этом у неё не было, равно как и у их отца, который уже сидел за штурвалом небольшого корабля, медленно набиравшего высоту. Он излишне внимательно смотрел на дорогу, чтобы не было возможности заглянуть в салон, где сидели дети и с болью в глазах смотрели на исчезающий родной двор. Они не плакали, не давили на жалость и не просили его переменить решение, но от этого их молчаливого смирения на души становилось лишь тяжелее и весь полет Энакин упорно не мог отделаться от настойчивого ощущения, что он сейчас, словно палач, отправляет на заклание тех, кого любил, потому, что так требует повелитель. — Мы быстро всему учимся — сказал шёпотом Люк, чтобы приободрить совсем уж поникшую Лею — И вот увидишь, освоить ещё один вид деятельности нам труда не составит. Научимся всему, станем лучшими, и папа нас заберёт, вот увидишь, так всё и будет, я тебе говорю. — Ты веришь словам папы? — скептически подняла брови сестра — Даже после того, как он обманул, сказав, что не приведёт в наш дом Эту! Удивительная наивность, вот увидишь, он отвезёт нас туда и забудет. А зачем мы ему? У него теперь новая жизнь, новая жена, новый ребёнок будет скоро, к чему иметь перед глазами напоминание о прошлом? Так всё и будет, я тебе говорю — закончила она свою речь так же как брат. — И ничего-то он нас не обманул, папа сказал, что Асока не претендует на то, чтобы мы считали её своей мамой и называли так, забыв про свою родную, и что он сам, в свою очередь, не станет любить нас меньше из-за того, что женится во второй раз. И это правда, ведь отцом-то нашим он от этого быть не перестал. А мы просто услышали тогда то, что хотели и сделали неверный вывод, так, что, Лея, ты, как хочешь, а я предпочту поверить папе и в этот раз — заключил Люк и отвернулся к окну, глядя на уже начавшее заниматся вечерними сумерками небо. Оно было ещё голубым, лишь поверх него как будто было наброшено лёгкое покрывало из прозрачно-синего материала, сквозь которое рельефно просвечивали облака и ярко-розовый солнечный диск. Как же это красиво, можно смотреть и не отрываться, жаль только нельзя подойти к папе и попроситься за штурвал, как это было прежде. Люк даже слегка всплакнул, вспомнив как ещё совсем недавно, когда они с отцом летели на Набу, где мама часто проводила отпуск, он сидел в кабине пилота и улучив момент забирался к отцу на колени и тот, поняв чего хочет сын, брал его руки в свои и положив на штурвал, показывал принципы управления кораблём, а иногда, когда погода была хорошей, давал ему и самому попробовать удержать корабль в ровном положении. Какие же светлые времена это были, и вернутся ли они ещё? «Нет» — ответил тут же сам себе подросток — «Не вернутся, ведь мамы больше нет и папа...он не верит в нас с Леей и никогда уже не полюбит как до этого.» Синяя ровная пелена сумерек начала дрожать и слегка размываться перед глазами, Люк сжал кулаки и стиснул зубы. Слезы тут же убрались обратно, словно испугались и взгляд снова стал четким и ясным. «Мужчины не плачут, даже когда они фермеры» — сказал он себе твёрдо и весь полет старался думать так. И вот наконец довольно продолжительный полет закончился и корабль начал снижаться на посадочной площадке довольно высокого белого здания из отполированных каменных блоков, очень похожего на амбар, если не считать многочисленных пристроек, похожих на низкие домики-бараки, самый большой из которых явно был административным. Прямо за этим странных домом простирались широкие вспаханные поля, казавшиеся бескрайними. Люк и Лея с тоской оглядели их, уже предчувствуя, что именно там они и будут проводить большую часть времени дня. Когда корабль совершил посадку и Энакин, кивнув детям, вышел из него первым, то прямо возле трапа увидел главного управляющего корпусом. Это был довольно высокий мужчина расы чистори с темно-фиолетовой кожей, одетый и бело-синюю форму, какую носили все работники сельского хозяйства, строгий взгляд его ярко-желтых близко посаженных глаз и четкая выправка говорили о военной дисциплинированности и командирской суровости данного индивидуума, державшего всех работников в ежовых рукавицах. — Приветствую вас, генерал Скайуокер, я рад, что вы долетели без приключений. Моё имя командир Джорак, я главный в этом корпусе. Представьте мне новых фермеров — четко и отрывисто, словно отдавая приказы, велел чисторианин. — Приветствую и вас, командир, вот вам мои дети, Люк и Лея. Я объяснил вам ситуацию и думаю вы поведёте себя с ними в соотвествии с этим — ответил Энакин, выдвигая детей на первый план. Те несколько заробели и непонимающе уставились на здание корпуса и поля, пытаясь соотнести это всё с собой, что у них похоже не получалось. — Отлично, я рад, что мои ряды пополнились, приветствую вас, юные фермеры, желаю поскорее влиться в коллектив, времени на привыкание у нас немного, за то в избытке работа, а это лучшее лекарство от любой дури — сухо произнёс мужчина, придирчиво оглядывая близнецов, одетых в светлые туники и серые брюки — Одежду выдам завтрашними утром. Пойдёмте со мной, юные работники, а вам, генерал, я желаю удачно долететь обратно. Энакин понял намёк командира и в последний раз обернувшись в детям произнёс: — Ну всё, я полетел, ведите себя хорошо, командир будет держать меня в курсе относительно вашего поведения, имейте ввиду, каждый ваш плохой проступок лишь прибавит срок к вашему заключению. За сим я удалюсь. И да прибудет с вами Сила, дети! И всё. Даже не обнял на прощание и не сказал ни одного тёплого слова. Похоже и правда рассердился всерьёз. Люк и Лея вздрогнули, когда двери корабля закрылись и он начал взлетать. Вместе с отцом уходила последняя связь с домом и привычным миром, внутри стало пусто и холодно, они бы так и стояли на площадке, глядя в небо, пока звездолёт отца не превратиться в точку и не исчезнет совсем, но им не позволили и этого. — Попрощались? Замечательно, а теперь за мной шагом марш! — приказал им Джорак и бодро зашагал к административной пристройке. Люк и Лея робко засеменили за ним, вступая в новую жизнь, которая впрочем заявит о себе буквально через минуты... На посадочную площадку приземлился уже другой корабль, очень похожий на отцовский и близнецы, чуть отстав от командира, с надеждой уставились на него, решив, что это отец, одумавшись, свернул с полпути и вернулся, чтобы забрать их домой, сказав, что любит, что прощает их больше никогда не рассердится так сильно...однако когда открылась дверь, вместе ожидаемых улыбок на лицах детей отразилось разочарование. Оттуда вышел совсем даже не Энакин и более того, человек, совсем на него непохожий — полный и невысокий мужчина лет около сорока в чёрном костюме. Он степенно сошёл с трапа и направился туда же, куда и командир с детьми. — Приветствую вас, командир, я явился как только мне было позволено — поравнявшись с ними начал мужчина. — Здравствуйте, мистер Хэлси, ваш сын уже готов и ждёт вас, можете поздравить его с успешным окончанием испытаний. Вы просто не узнаете его, таким он сделался послушным и честным— с гордым видом ответил ему Джорак, продолжая вышагивать. Уже у самой двери здания прямо в их сторону бросился невысокий и очень худой мальчишка, лет около тринадцати, одетый в свои собственные чёрные брюки и белую рубашку. — ПАПА! — заорал он, как ненормальный и бросился на шею полному мужчине. — Брук! Сынок! Я так счастлив! — выдохнул отец и крепко обнял сына, едва не плача от счастья. После наскоро попрощавшись с Джораком, они по-прежнему обнявшись пошли на корабль. — Прости меня, папа, я никогда больше не буду вести себя так ужасно, честное республиканское! — горячо высказался Брук, прижимаясь к отцу. При виде этой трогательной сцены Люк и Лея едва сдержали слезы, а их сердца просто зашлись от боли и жестокой несправедливости. Это не укрылось от Джорака: — Так, а ну не реветь! Здесь это не в почёте! И стоит ли, вам тут не всегда жить придётся и даже не год, как Бруку — заявил он сурово и резко — Так, что нечего тут нюни распускать, быстро ща мной! Близнецы молча зашагали следом. Командир был прав, их срок заключения будет иным, чем у Брука, совсем даже не год, а намного....больше.