Разбитая чаша

— Да это же он, Брук Хэлси! — воскликнула Лея, внезапно поняв, отчего тощий мальчишка, исчезнувший в звездолёте обнимавшего его отца показался ей таким знакомым. Ведь это оказался тот самый их бывший товарищ по Становлению, которого исключили за поджог. И видно теперь он наконец-то исправился, изменив своим привычкам, и в награду за это ему позволили вернуться домой и возможно в школу. «Вероятно так и есть, ведь эта Асока жалостливая до невозможности, котов бездонных подкармливает, сама видела, а тут ученик, да ещё и так трогательно осознавший свои ошибки, ну конечно она его примет, ещё и объятия перед ним раскроет» — злорадно и завистливо подумала Лея, поняв, что ей такое скорее всего не светит. Отец уж точно теперь не поверит им с братом и даже хуже, возможно забудет совсем. — Точно он, прямо глазам своим не верю — шепнул ей в ответ Люк — «Папа, я больше не буду, я теперь хороший и честный» — с очень смешной гримасой передразнил он товарища — Хахаха! И это Брук, гроза всего Становления! Вот эта дура рассиропится! Она любит трогательные истории. — Поправочка только — вставились в его высказывание Лея — Не она, а гормоны её любят, беременные всегда сопливые, дай ей только родить и покажет себя во всей красе! Папу—стирать пеленки, школу—себе в собственность, вместе с должностью главы Совета, а нас с тобой—сюда, на пожизненный срок, без права возвращения, чтоб под ногами не путались! — А вот и не будет этого, я не позволю и кажется уже придумал как, хочешь расскажу? — внезапно воодушевился Люк, которого слова сестры натолкнули на одну, казавшуюся теперь почти идеальной мысль об избавлении от проблемы по имени Асока. — Спрашиваешь, конечно, хочу! — излишне громко от охватившего её восторга воскликнула Лея, отчего идущий чуть впереди Джорак мигом обернулся и строго взглянув на близнецов, почти крикнул приказным тоном: — Так! Разговорчики в строю! Два наряда вне очереди! Усвоили? — Усвоили — вяло ответили хором брат и сестра, уже сейчас понимавшие, что жизнь будет несладкой. Впрочем, в дальнейшем это убеждение только укрепилось, особенно когда они вошли в административное здание. Внутри этой постройки, как похоже и в других отделах корпуса стоял стойкий запах растений, удобрений и зерновых культур, хотя здесь скорее всего более слабый, чем везде. Обстановка так же не внушала оптимизма — темно-зеленые стены длинного коридора без единого рисунка, по обе стороны которого стояли длинные деревянные скамейки с контейнерами, наполненными землёй, из которых возвышаясь торчали какие-то зеленые стебли с листьями, цветами или вообще лишённые всего этого. По ходу встретилось несколько закрытых дверей с невзрачными серыми табличками, которые Люк и Лея даже не могли прочесть, до того поразила их эта скучная серость. «Успеем, прочитаем, времени у нас будет достаточно» — уныло подумал Люк, прежде, чем хозяин толкнул одну из таких дверей, находившуюся по центру. Там оказался кабинет начальника, такой же унылый и невзрачный, как и всё в этом здании. Кроме узкого письменного стола возле стены и высокого стеллажа с папками и датападами здесь не было ничего. Джорак сел за этот стол и не предлагая близнецам присоединиться, начал коротко и ясно объяснять им суть дела: — И так, товарищи, думая, вы уже поняли, куда попали, а нет, так разберётесь по ходу, здесь достаточно таких же как и вы, нарушителей и бывших преступников, они и покажут вам всю глубину глубин, я же пока введу вас в курс. Люк и Лея невольно сжались под этим строгим холодным взглядом и сразу поняли, что спорить тут бесполезно, легче сразу согласиться на всё, иначе это заставят их сделать принудительно, этот Джорак явно не из тех, кто проявит сентиментальность. И это было правдой, бывший капитан Корусантской полиции, насколько лет назад отправленный в отставку по причине тяжёлого ранения к новому месту службы относился так же как к предыдущему. С юности приученый к строгой дисциплине и субординации, мужчина проповедовал это везде, и дома и на работе, где юные работники корпуса ходили у него по струнке и выполняли все даже незначительные требования, зная, что в противном случае их ждёт серьёзное взыскание, часто не только административное. Джорак был очень суров и тяжёл на руку, редко хвалил и никогда не баловал своих подопечных, держа их в почти тюремных условиях, однако, при всём при этом именно под его началом трудные подростки чаще, чем у его коллег, прямо на глазах превращались в достойных членов общества и нередко снова возвращались в Орден, становясь послушными учениками и мудрыми Рыцарями. Да и могло ли быть иначе, когда жизнь в корпусе текла по раз и навсегда заведённому порядку, о котором командир сейчас и рассказывал вжавшимся в стену Люку и Лее, этим избалованным неженкам, которые разбудили в Джораке ещё большую суровость и острое желание, как он часто говорил, «сделать из них людей». — Значит так, салаги, слушайте сюда — начал он в следующий момент, заставив близнецов посмотреть на себя, никак не реагируя на должно быть обидное для них прозвище. Те выполнили приказание и начали слушать рассказ о том, как живет корпус и как теперь предстоит жить и им тоже. А послушать было что. Работники сельхозкопуса начинали свой день рано, поднимаясь в шесть утра, затем быстро умывшись холодной водой и надев рабочую форму, отправлялись в столовую, где им выдавали завтрак—тарелку зерновой каши с кусочком белого хлеба и стакан компота из сухофруктов, затем, на традиционную линейку-построение во дворе корпуса. Там Джорак объяснял им какая работа предстоит сегодня каждому из ребят, затем, выдавал им по небольшому пластиковому контейнеру, где лежали бутылка воды и кусок чёрного хлеба. Единственный рацион в течении рабочего дня, который длился с того момента и до пяти часов вечера. Приём этой скудной пищи должен был происходить всего один раз за всё это время и быть съеденным непременно стоя, сидеть при этом строго запрещалось. Сама же работа представляла собой в хорошую погоду — возделывание растений, овощей и зерновых культур на полях и в огородах, в неблагоприятную же, подготовка снятого урожая к отправке: обмолачивание зерна вместо дроидов, которых Джорак не признавал, считая роскошью и баловством, от которых человеческая натура только изнеживалась и подготовка урожая к отправке в Храм. Вот это было тяжело, учитывая, что за каждый украденный и съеденный фрукт или овощь на работника накладывалось взыскание. После, в пять часов, рабочих созывали на ужин в местную столовую, где им подавали овощной салат и несколько кусков разваренного мяса, конечно, бессовестно мало для наработавшихся и сильно уставших подростков, но и этой сиротской порции можно было легко лишиться, если опоздаешь на ужин или посмеешь попросить больше, чем дали. Сразу после приёма пищи ребят рассылали по разным отделам корпуса, выполнять задания руководства ввиде фасовки готовой продукции, помощи поварам или уборки территории и помещений, чаще всего именно последнее. В восемь часов объявлялся отбой и все ребята, усталые и замученные, кулем валились на свои жёсткие кровати и засыпали крепким здоровым сном, часто забыв даже умыться, а если всё же находились такие, кто не мог уснуть, то их снова вели на работу и заставляли трудиться пока не выбьется из сил. Наказанием за неповиновение или же нарушение действующих правил являлось либо лишение рациона, либо удваивание рабочей нормы. Что же касалось нарушения правил внутреннего распорядка, то он карался ночной рабочей сменой, либо, в самом тяжёлом случае—телесным наказанием. А завтра всё начиналось по новой. Это была очень тяжёлая жизнь, немного найдётся тех, кто о такой мечтает, скорее наоборот, хотят оттуда вырваться, что в конце-концов и происходит, когда подросток, познав трудную долю наёмного рабочего начинает ценить всё то, что имел до этого. — Усвоили? — поинтересовался Джорак, переводя дыхание, когда объяснения были завершены. — Угу — вяло кивнули головами близнецы, не зная как смогут вписаться в такой жесткий график и ещё сильнее возненавидя отца и мачеху, отдавших их в такие условия. — Не угу, а так точно! — мрачно поправил их Джорак — А теперь шагом марш в бельевую за формой, вы же запомнили за какой она дверью? Люк и Лея, конечно же, этого не помнили, вернее сказать, просто не знали, так как не читали дверных табличек, но, чтобы не навлечь на себя гнев нового начальника в первые же минуты прибывания в корпусе, согласно кивнули и с разрешения командира вышли в коридор. — Ну папочка, ну предатель! Ты, как хочешь, братишка, но ему этого не спущу — грозно сжимая кулаки произнесла Лея. — Я с тобой, сестра! — мигом поддержал её Люк — Помнишь, я тебе предлогал кое-что, пока мы шли, так вот, я думаю нам надо... — О! А вот и бельевая! Совсем рядом оказывается была! — вновь не позволила ему закончить Лея, ткнув пальцем в ближнюю к кабинету начальника белую облупившуюся дверь с соответствующей содержанию серой надписью. Обстановка этой самой бельевой мало отличалась от первого кабинета, что они посетили, те же мрачные зеленые стены, стол возле стены, только вот само помещение было длиннее и слегка уже, а вместо стеллажа с документами возле обоих стен стояли высокие одёжные шкафы с плечиками, на которых болтались одинаковые сине-белые комбинезоны, отличавшиеся только размером и степенью изношенности. Впрочем, было и ещё одно отличие от предыдущего помещения, оно заключалось в хозяине, ведь сидевшая за столом служащая, полная пожилая умбаранка вовсе не казалась воплощением строгости и диктата, наоборот, её большие голубые глаза смотрели безо всякой предвзятости, даже с долей сочувствия, видя во вновь прибывших не потенциальных малолетних преступников, а просто детей, волей судьбы попавших в эти недружелюбные стены, от души жалея всех и каждого из них. — Вы, верно, новенькие здесь? — поинтересовалась она после приветственного кивка — Вот же не повезло оказаться тут, что хоть натворили такого? — Ничего, просто стали не нужны своему отцу и он от нас избавился — выпалила Лея со всей горячностью. — Что ты такое говоришь, девочка? — искренне удивилась пожилая женщина — Наверно вы просто хулиганили, вот он и решил помочь вам стать хорошими и отправил к нам. — Конечно, только вот отчего же только сюда — не выдержал и Люк — Уж мог бы тогда сразу в колонию отправить, чего уж мелочиться? Впрочем, чую и здесь не многим лучше, наказывают, работой изнуряют, голодом морят! Умбаранка изумилась странной проницательности новеньких, но всё же желая хоть как-то их приободрить, она подошла к детям и чуть приобняв обоих произнесла как можно теплее: — Ну зачем вы так, не настолько у нас и плохо, не спорьте с командиром, делайте всё как он скажет и никто вас не будет наказывать. Сейчас выдам вам форму и пойдёте знакомиться с ребятами, у нас есть много хороших, подружитесь с ними и не так тоскливо будет. Ободрённые этой первой и такой нечастой здесь лаской, подростки быстро переоделись в обычные для работников сельхозкорпуса сине-белые комбинезоны, сшитые из грубой синтетической ткани, от которой тело неприятно чесалось и которая колола его даже через надетые под низ хлопковые футболки и тяжёлые кожаные ботинки с толстыми подошвами. В этом новом наряде близнецы казались сами себе неуклюжими и ужасно уродливыми, но выбора не было, теперь нужно было вернуться к Джораку, чтобы он определил их в один из жилых бараков. Их было всего лишь шесть, в трёх из них жили девочки, остальные занимали мальчики. — О! Я смотрю вас уже нарядили, отлично смотритесь, словно в этом и родились — удовлетворенно щёлкнул пальцами Джорак, разглядывая преображенных близнецов — Сейчас и в апартаменты пропишем. Самые лучшие дам, не думайте, специально для таких как вы, с умывальником и туалетом, где вода двух видов, холодная и ледяная, с отдельными кроватями и даже с окнами! Да, даже с окнами, вам просто невероятно повезло! И так, номер первый, Люк Скайуокер, ранее известный как Плохой художник, барак четыре, койка девять. Лея Скайуокер, прежде откликавшаяся на прозвище Отвязная матершинница, барак три, койка семь, самая удобная из всех, что есть там, с функцией Подвижный матрас. Вот только одна беда, двигается он лишь вниз, обратно не поднимается, хоть ты тресни! Ладно, кончаем разговоры и направляемся по месту службы, бараки вооон там — ткнул Джорак пальцем куда-то неопределённо-налево — Найдёте легко, а сейчас, ноги в руки и шагом марш! Ать два! Левой, правой! Что так вяло? Давайте бодрей! Желаю выспаться как следует, опоздаете на завтрак, будете жевать сорняки! Люк и Лея со вздохом повернулись к дверям и пошли в указанном направлении. «Меньше споров—меньше наказаний» — решил про себя каждый и хотя они лишь очень приблизительно поняли куда им надо идти, бодро пошли к невысоким пристройкам с левой стороны корпуса, которые больше всего подходили на роль жилых помещений. Вблизи они выглядели ещё более мрачно, самые настоящие бараки с Нижнего уровня, только чистые и вроде бы с кое-какими удобствами. На дверях значились номера, первым шёл домик Люка, вернее его там была лишь койка и небольшая сумка вещей, которую он держал в руках. — Ну, что, Лея, надо идти. Встретимся завтра, выше нос, сестричка. Да прибудет с тобой Сила! — произнёс он как можно бодрее и обняв сестру, потянул на себя дверцу барака, оказавшуюся незапертой. Лея же, смахнув набежавшие слезы, прошла чуть дальше, теперь она осталась совсем одна и неизвестно, что же её ожидает за этой невзрачной дверкой с красной цифрой номера, перед которой девочка замерла и до последнего не решалась потянуть за ручку, до того момента как... *** Вот так резко и безо всякой подготовки поменялась жизнь близнецов, те в первые же минуты испытали некоторые её прелести и были от этого в таком шоке и настолько обижены на отца, что даже не задумались о том, что не им одним было так тяжело в эти часы. Едва наступил момент прощания с детьми, о котором так бесцеремонно и почти грубо заявил суровый Джорак, как Энакин, в первый раз за всё последнее время почувствовал сильную душевную боль, тот самый кусок его сердца, который ему до этого только обвели яркой пометкой, какую делают прежде, чем ампутировать, сейчас даже не вырезали, а просто выдернули у него из груди, не обращая внимания на хлынувшую кровь и боль, от которой темнело в глазах. То, что он должен был понять уже давно, мужчина понял только теперь. Его детей от него отделяют и он пошёл на это сам, не видя иных путей. Как пусто, как трудно станет ему без них, какопустеет его дом без их весёлого смеха, какими холодными станут их комнаты, потеряв своих хозяев. Эти самые чувства, навалившись без всякой подготовки, толкали на совершенно невообразимые поступки, захотелось немедленно, прямо сейчас обнять своих детей и подхватив как в детстве в охапку, унести на корабль и никогда больше не отпускать от себя, что бы они не делали и не говорили. Эмоции были сильные, но разум всё же не вытеснили и с огромным трудом взяв себя в руки и не позволив себе даже коснуться детей и подойти к ним близко, чтобы снова, по выражению Леи, не рассиропиться, попрощался с ними довольно сухо и поспешил скорее отбыть на Корусант. Дорога виделась ему расплывчатыми пятнами, перед глазами всё плыло и раздваивалось, только автоматическая программа, задавшая направление полёта не давала кораблю разбиться по причине неисправности пилота. Нервное напряжение последних дней давало о себе знать, существенно подтачивая организм, не давая хозяину возможности восстановить свои силы, ведь всё ему приходилось делать самостоятельно, не сваливать же эти проблемы на беременную Асоку... А ведь ему ещё нужно было зайти в храм, встретиться с Оби-Ваном, чтобы обсудить какое-то новое задание, придуманное для них Советом. Однако в последний момент подумал, что просто не готов выдержать ещё одно мероприятие и набрав номер бывшего учителя отпросился до завтра. Оби-Ван не удивился, ведь Асока, с которой они сегодня виделись в школе, когда она объясняла ему премудрости преподавательского искусства, успела ему рассказать о происшествии на свадьбе после его ухода и том, что за этим последовало. Тот от души сочувствовал своему невезучему другу и легко отпустил его отдохнуть и Энакин, припарковав корабль недалёко от дома, поспешил спрятаться от душевных бед в любимых объятиях, всегда помогавших ему в тяжёлые моменты. Асока уже вернулась и встретила мужа на пороге в кухонном фартуке, так как в очередной раз разогревала ужин. Вслед за ней из кухни поплыли ароматы жареных котлет с грибами и сыром и поджаристостой картошки. Энакин не ел почти весь день, но и сейчас понимал, что ему кусок не полезет в горло. Хотелось совсем иного, совершенно другой пищи, а вернее лекарства, которое поможет восстановиться его душе и оно прямо сейчас было перед ним. И ещё даже не поприветствовав жену, Энакин порывисто притянул её к себе и крепко обнял, чувствуя как мягкое тепло, исходящее от Асоки, понемногу проникает внутрь его сознания. Она слегка опешила от такого поворота, но вырываться не стала, ощутив как Силовое поле мужа просто переливается дрожащим красным цветом, что говорит о сильнейшем страдании души. Женщина положила руки ему на плечи, а он в ответ уткнулся лицом в её макушку и легко коснулся её губами. Асока, не снимая рук, осторожно повела его в комнату и посадила на кровать, сама опускаясь рядом. — Я отвратительный отец. Как я мог так сделать — сказал наконец Энакин, продолжая обнимать свою любимую. — Ты не мог поступить иначе, если бы мы не пошли на это, то нас ждали бы ещё большие беды — ответила она тихо, чтобы муж не услышал как дрожит её голос, а в полумраке спальни не увидел, каким бледным было её лицо. С самого утра Асока чувствовала недомогание и вот теперь, невольно приняв на себя боль мужа понимала, что это последняя капля и она может сорваться. — Как думаешь, если бы это было не сейчас, а раньше, когда была жива их мать, что бы она сделала? — внезапно спросил Энакин, не зная, что этим вопросом он просто добил её, задев чувствительную струну души и понял это когда ответом на его слова послужила совсем неожиданная реакция.