Разбитая чаша

Командир Джорак всю ночь не находил себе места от переживаний. Будучи суровым, но справедливым человеком, в глубине души он волновался за каждого из своих подопечных, особенно если они были трудными. Это касалось и близнецов Скайуокеров, а точнее, их больше всего и касалось, эти домашние дети, избалованные и непривычные к труду с первого дня занимали я его душе особое место. Относясь с большим уважением к их покойной матери, много раз помогавшей его народу, Джорак считал своим и только своим долгом направить её детей на путь истинный, с которого они сбились исключительно по собственной глупости. Он прекрасно видел и понимал семейную ситуацию детей, но никого не осуждал, просто действовал так, как находил нужным. А здесь он считал, что Люк и Лея, лишившись привычного мира и попав в тот, который сильно от него отличался, рано или поздно поймут чего лишились и образумятся. Но дни шли, а желанного исправления всё не происходило, даже крайняя мера не помогла. И промучавшись этими мыслями до рассвета, Джорак решил всё же прийти к близнецам и поговорить с ними откровенно, быть может даже показать, что он на самом деле не враг им, а просто строгий наставник, проявить к ним сочувствие и вызвать на откровенность. И придя в положенное время с контейнерами с завтраком, мужчина открыл не окошко, а ворота, после чего, удивившись странной тишине, вошёл в дом, где и увидел источник этой тишины — звенящую пустоту. Детей не было. Лишь на столе белела записка... — Шанде, ну ничего, я знаю, где искать тебя — пробормотал Энакин, крутя её в руках. — Я думаю, нам нужно на Корусант, на Нижние уровни, есть быть точными, Хан назвал именно это место, а так же он достаточно точно описал корабль, на котором летит Алехандро — рассуждал комиссар Бриджер, когда они уже вышли из здания корпуса, пообещав Джораку позвонить ему когда близнецы найдутся. — Да, ты упоминал про Первый Инквизиторий, как он любовно назвал его — согласился с ним Энакин и поделился пришедшей в голову идеей — Слушай, я тут подумал, наш корабль слишком приметный и он его прекрасно знает. Что если нам соединится вместе с Ханом и полететь на его транспорте, о нем ситх понятия не имеет. — Ценная мысль — одобрил комиссар, не решаясь предложить нечто такое — А после сядем к нему на хвост и прибудет чуть позже него, чтобы не вызвать подозрений. И уж тогда возьмём его тёпленьким. Лишь бы только он не успел ничего сделать с близнецами и с Эзрой... При последних словах голос Витора слегка дрогнул, Энакин почувствовал это и положил руку на его плечо: — Не волнуйся, Витор, он не такой дурак, что сразу убить заложников, прежде он захочет выжать из них побольше выгоды. Например, сейчас он явно хочет, чтобы я пришёл туда и что-то для него сделал и я ему это предоставлю. Энакин изо всех сил старался вселить уверенность в комиссара, хотя он сам вовсе не обладал таковой. Он непонаслышке знал на что способны ситхи, особенно когда хотели отомстить и причинить боль. И что уж они точно умели делать безошибочно, так это вычислять самые слабые и болезненные точки своих противников и без жалости бить по ним. Для Энакина таковой всегда являлись дети и любимая женщина, причинить вред Асоке Альгон не решился, всё же родная сестра, которую он любил не меньше, но вот близнецы... К ним он не испытывал ничего, потому они и стали объектом мести. И только сейчас, лишь в эту секунду мужчина полностью осознал, что случилось. Картина происшествия была ясна как никогда. Причём не самого похищения, а его жизни в последний год, начиная с момента, когда он привёл в дом Асоку и представил её детям. И весь полет до Корусанта, сидя в салоне его корабля, мужчина, словно красочный фильм, просматривал в голове события последнего времени, рождая в его душе всё нарастающее чувство вины. Так вышло, что невольно он сам настроил детей против себя и Асоки, стараясь добиться их послушания грубой силой и подавлением воли, считая, что так они поневоле подчинятся. Но ведь дети же не солдаты-клоны, с которыми и привык в основном иметь дело Скайуокер, они самостоятельные личности, имеющие сложившийся характер и главное, чувства, о которых Энакин позволил себе забыть и не брать в расчет, словно их и не было. А они были, и продолжали проявлять себя, несмотря на подавленность. Слабым оправданием себе и такому своему поведению Энакин видел лишь то, что и сам находился в растерянности, оставшись один на один с двумя подростками. Воспитанием детей до этого занималась в основном Падме, нет, Энакин тоже участвовал и тоже любил их, но область их чувств всегда оставалась для него тайной за семью печатями. Чувствами должна заниматься мать, считал Скайуокер, не пытаясь даже понять, что происходит в душе у обоих. Он думал, что простой заботы о них будет вполне достаточно, как хватит и приказа, чтобы добиться послушания... Как же жестоко судьба покарала его за этот просчёт. Он потерял детей. Потерял, похоже, окончательно. Они считали отца врагом и теперь ни за что не хотят его увидеть. Что же тут удивительного, если он сам считал их в последнее время лишь хулиганами и преступниками, от которых только и можно ожидать, что пакостей и тычков в спину. Да, Энакин пытался таким образом защитить Асоку и новорожденного сына, но защитить от кого? От тех, кому и самому нужна была поддержка и защита. От холода и пустоты в души, возникших после смерти матери, от одиночества и ощущения мнимой ненужности. Кому, как не ему, родному отцу следовало это сделать? И как же поступил он? Только подтвердил их мысли и подозрения в том, что они стали не нужны. Что они лишние. Это и сподвигло их хулиганить, доказывая то, что это не так, заставив отца испытывать к ним почти ненависть. Дошло до того, что Энакин и правда поверил в то, что ненавидит их и не хочет больше видеть в своём доме, что ж, похоже это начало сбываться, даже слишком явно...ведь теперь Энакин мог и правда никогда больше не увидеть Люка и Лею, ну разве только на фото для памятников. Это оказалось самым тяжёлым. — Клянусь, никогда больше...ни разу не крикну на них и не подниму руку — шептал он исступленно, следя взглядом за тёмной точкой корабля, летевшего чуть впереди — пусть только они останутся живы. И остались, до поры до времени, по крайней мере сейчас, сидя в салоне корабля дяди Альгона оба они чувствовали себя вполне пристойно, тем более, что тот обещал, что забирая их из корпуса, даст им лучшую жизнь. Люк и Лея сидели на креслах и смотрели в окно, на удаляющийся Бендомир и испытывали душевный подъем, искренне веря, что хуже, чем было там им точно уже никогда не будет. За то впереди ясно виделась прежняя счастливая жизнь, о которой возвестил большой серый кот, ткнувшийся широкой мордой в ногу Леи. Она наклонилась и машинально погладила кота, и только через минуту поняла, что это за кот: — Буян, ты как сюда попал? — шепнула девочка, не понимая, откуда здесь взялся кот Эзры. Не поняла бы и потом, если бы не услышала тихий голос из грузового отсека: — Буян, иди сюда — прошипел оттуда кто-то неизвестный. Это услышал и Люк, который, встав с кресла, направился туда, вслед за котом и прямо на коробках с неизвестным содержимым он увидел своего приятеля, который сидел на одной из коробок и подзывая к себе кота, другую руку прижимал к губам, убеждая Люка не кричать от удивления. — Люк, не кричи — прошептал Эзра, когда мальчик сел рядом, он словно не удивился, увидев Люка — Иначе, ты сорвёшь мне операцию. — Что за бред ты несёшь, Эзра? Какая ещё операция? — спросил Скайуокер, уверенный, что Бриджер шутит над ним, но когда тот заговорил, почувствовав, что желание поделится своей гордостью явно сильнее обиды, Люк понял, что игры закончились, на смену недоумению пришло недоверие. — Что ты говоришь такое? Дядя Альгон хороший, он спас нас из корпуса! И теперь даст лучшую жизнь — поспорил он с Бриджером. — Конечно, сперва даст, потом отнимет, давайте поспорим, что он привезёт нас именно в то самое место, недостроенный завод — отстаивал свою позицию Эзра и зачем-то взял в руки кота, после чего прикоснулся к его животу и снял с него плоскую панель датапада — Смотрите, я тут такое записал. Это его разговор с Сидиусом. Только тихо, а то услышит, что я здесь, и позови сюда Лею. Близнецы крепко взялись за рук и сжали их, чтобы не закричать, до того поразила их сцена, разыгравшаяся на экране датапада, ужасны были и признания, невольно прозвучавшие из уст того, кому они доверяли. Но всё было так очевидно, что иного выхода, чем поверить Люк и Лея не видели, да и мелькнувшие за окном снижавшегося корабля кирпичные стены не оставили им надежды на благополучный исход. Но совсем плохо им стало, когда...

***

Оставшись наконец одна, Асока не получила желанного спокойствия, её посекундно охватывало стремление что-то немедленно сделать, причём, самой. Просто сидеть и ждать, когда возможно её любимый брат сейчас совершает самую тяжёлую ошибку в своей жизни, которая потом просто не даст ему спокойно существовать, ведь невозможно это после того, как человек совершил убийство, и кого, детей, самых невинных созданий. Асока знала, что это такое, ведь хорошо помнила, что ощущала она сама, когда по её вине погибла целая эскадрилья. А ведь то были взрослые мужчины-клоны, здесь же речь шла о детях, которые лишь при сверстниках и родных могли показать свой крутой нрав, в присутствии же разъярённого ситха, к тому же вооруженного, они будут совершенно беспомощны. У них явно не будет даже ничего, чтобы защитить себя. Да как мог Альгон так опуститься? Уж лучше бы он убил её саму, чем заставлять страдать их с Энакином, рыдая над могилами детей. Да, в своём желании отомстить он превзошёл самого себя, легко отыскав слабую точку и безошибочный метод воздействия. А Энакин всё знал, давно уже был в курсе, поэтому и затеял разговор о её прошлом. Он подозревал её в причастности и потому после, во время близости был так нежен и так старателен, извиняясь за невольные плохие мысли. Поэтому сейчас велел ей оставаться дома и никуда не ходить. Вот кто этот «рогатый гад», которого он отправился карать. Асока почувствовала, что ещё немного и из её глаз хлынут слезы отчаяния. Она не смогла убедить брата остановиться прежде, но заставит его сделать это сейчас, любой ценой. Сомнения наваливались на неё, оттесняя одно другим, пару раз женщина, встав, чтобы взять коммуникатор, садилась обратно: «Я не смогу! Не успею! Он уже их убил!» — думала она каждый раз, пока наконец не поднялась и решительно не набрала номер Беру, прося её прийти и посидеть с ребёнком. Та примчалась мигом, а вслед за ней прибежала и Сабин, узнать последние новости о пропавших друзьях. Асока не могла ей ничего ответить, сказала только, что расскажет, когда вернётся и наскоро переодевшись, женщина подошла к кроватке, где только, что мирно заснул Морвейн. Асока с небывалой жадностью смотрена на спящее лицо сынишки. Он лежал на спине, одетый в голубой костюмчик с пуговицами, трогательно сопел и изредка вздрагивал, смешно жмурясь, словно видел какие-то сны, при этом его густые, чёрные, как у матери, ресницы, чуть поднимались вверх. Его маленькие оранжевые ручки сжимали пелёнку, которой он был укрыт. Асока могла бы вечно смотреть на него, думая о том, какое же это всё-таки счастье, быть мамой. Наверно такое же счастья испытывала и Падме, впервые увидев родившихся близнецов, как жаль, что у Асоки родились не двое. Но подумав об этом, молодая женщина встрепенулась, словно почувствовав то, что должна испытывать сейчас её покойная подруга, останься она жива. «Не оставляй их, не бросай, я тебя очень прошу» — пронеслись у неё в голове давние слова Падме, касаемые её семьи, сказанные за месяц до гибели. И она не бросит, она спасёт. «Не волнуйся, Падме, я уже иду» — сказала она мысленно и проведя рукой по щеке малыша, поднялась со стула. — Прости меня, дорогой, я не могу поступить иначе — шепнула она ему, наклонившись к самому лицу ребёнка, касаясь его губами. И не позволив себе более ни одной слабости, вышла из дома, взяв с тумбочки ключи от спидера. Асока знала, куда направится, ведь все другие варианты отрезала стрелка часов, бесстрастно подбегавшая к двенадцати. Сев за руль, она мигом перестала замечать обстановку, смотрела только перед собой, не позволяя себе даже вздохнуть лишний раз, пока не увидела наконец до боли знакомые стены из потемневшего от времени и местами осыпавшегося кирпича, нижний ярус этого строения, почему-то до сих пор не снесённого, был по-прежнему засыпан песком, как и тогда, тринадцать лет назад, когда в этом же здании заброшенного завода её попыталась убить та, кого она считала подругой. Воспоминания мигом ожили, заставив вздрогнуть, пришлось несколько раз глубоко вздохнуть и выдохнуть, чтобы заставить сердце унять свой бешеный марафон, но как оказалось только за тем, чтобы оно снова понеслось, отбивая о ребра бесчисленные удары. Это случилось в момент, когда ещё не выйдя из спидера, Асока глянула в чёрные провалы окон и увидела, как в одном из них, дальнем от входа, ярко блеснула алая вспышка светового меча, за которой последовал звук удара о стену и тяжёлый, болезненный крик. Но кому же он принадлежал? И не думая больше ни о чем, а действуя на одних только инстинктах, Асока выскочила из дверей спидера и бросилась прямо в зловеще темное нутро завода, войдя со стороны тыла, надеясь, что так изнутри её не увидят, но женщина ошиблась, её присутствие уже не было тайной, причём, не только для преступника.