Пожары

- Юноша, брать будете? – недовольный голос продавщицы заставил Донхёка вынырнуть из омута своих мыслей. Он растеряно посмотрел на непривлекательное пухлое лицо женщины, которое тускло освещала единственная в аптеке старая лампа. Казалось, что дрожащий желтый свет поглощался липкой и густой темнотой ночи, отчего юноша мог с трудом прочитать наклейку на небольшой склянке в руке. Его глаза переметнулись от выглядящего нездоровым лица женщины к этикетке, пробежавшись по строкам рецепта. Среди побочных эффектов он не нашел ничего того, что могло бы заставить его проснуться с ослиными ушами или изрыгать молнии. Лишь тошнота и головокружение. Ничего необычного. - Беру, - парень вывалил на пыльный дубовый прилавок горсть серебряных монет и ушел, не дожидаясь ответа аптекарши. Колокольчик на двери глухо прозвенел напоследок. Холод булыжников Донхёк чувствовал даже сквозь подошву потрепанных кед. Ему повезло на этот раз, во время прошлого визита в аптеку он ненароком отправился на улицу в домашних тапочках, а тогда еще стояли зимние холода. За последние недели на улице заметно потеплело, и теперь о недавних сугробах напоминали лишь местами влажные камни на дороге и мелкие лужицы, хотя небо, все еще оставаясь таким же темным и хмурым, казалось похожим на грязный хлебный мякиш. С каждым шагом банка с таблетками в кармане ветровки приятно позвякивала. Сбоку послышался легкий стук колес, впереди к остановке подошла управляемая магией повозка общественного транспорта и замерла в ожидании пассажира. Парень остановился напротив и подумал, что все-таки апрельские ночи прохладны и надо скорее вернуться домой, пока бабушка не заметила пропажу. Хотя она вряд ли проснется в третьем часу ночи поглядеть на мирно спящего внучка. Только вот он не спит. Донхёк тихо хмыкает, глядя на пустой экипаж, и проходит мимо. Ночью на улице тихо и свежо. Ночью дома душно и недовольная бабушка со своим «Снова?». Ночью на улице ветер гуляет и тихо воет себе что-то в пустынные переулки. Ночью дома жар камина и треск догорающих дров, от которого просыпается в поту шатен. Уж лучше идти домой пешком. Донхёку снятся кошмары. ☆★ - Донхёк-и, не упирайся! Нас же всего лишь пригласили соседи в гости, - женщина средних лет застыла в прихожей, застегивая летние соломенные босоножки. Она взглянула на своего надувшегося сына, который, недовольно сопя, медленно завязывал шнурки на новых кедах. - Они только перебрались к нам, а к тому же, их сын примерно твой ровесник. Разве это не прекрасно? - Ну мам, - мальчик тяжело вздохнул, закончив со шнурками. Ему никуда не хотелось идти, тем более на обед к новым соседям. Кто вообще придумал такое правило? Уж лучше бы они пирог занесли. Яблочный. Тогда Донхёк бы был солнышком-соседским-мальчиком и даже стерпел бы их фамилию, но вот про сына он не был так уверен. Кто бы мог подумать, что в соседний дом, который пустовал последние лет так эдак пять, заселятся жильцы, да еще и однофамильцы. «Семья Ли» и «Семья Ли» гласили надписи на их почтовых ящиках. Ей богу, хоть №1 и №2 добавляй. - Разве будет хуже, если у тебя появится новый друг? – в прихожую подоспел отец семейства, затягивая на шее темно-зеленый галстук под цвет платья жены. Мужчина на ходу запрыгнул в лакированные ботинки, и потянув за руку не успевшего возразить сына, вышел на улицу. За ними, заперев дверь, поспела женщина. На пороге их встречала другая семья в полном составе. - Добрый день, Мистер и Миссис Ли, - мужчина в очках поклонился и протянул отцу Донхёка руку, который незамедлительно пожал ее в ответ. Женщины добродушно переглянулись. - И вам добрый, Мистер и Миссис Ли. На этой фразе все присутствующие громко засмеялись над комичностью положения, но Донхёк смог лишь выдавить из себя улыбку. Ему хотелось домой. Там его ждет подаренная бабушкой совсем новенькая энциклопедия о звездах и шоколадное мороженое в леднике. Он представил, как сидит в отцовском кресле-качалке с эскимо в одной руке и толстой книжкой на коленях. Но мальчик поймал на себе радостный взгляд пришельца. Звездам и кометам придется подождать, пока тут маячит противный недометеорит. - Привет, я Минхён, но можешь звать меня Марк, приятно познакомиться, - мальчик чуть выше его ростом, протянул руку для знакомства. Он чем-то напоминал рыбу своими большими глазами и улыбался глупо. И с вот этим Марком ему придется дружить? - Мм, я Хэчан, - нехотя пожал руку в ответ, но взрослые сочли это лишь обычным мальчишеским смущением. Улыбка Марка стала лишь шире. - Донхёки, с каких пор ты Хэчан? - Меня так зовут мои одноклассники, - театрально соврал он, после чего все были приглашены внутрь. Разговор за столом шел умеренно-оживленно. Семья Ли переехала в их небольшой город из южных рубежей империи по работе. Супруги были учеными в Университете Магии имени Его Святейшества и до переезда исследовали традиционное колдовство тролльих племен, но теперь их перевели сюда для наблюдений за феями. Родители Донхёка в свою очередь были потомственными лекарями, поэтому рассказы о представителях другой расы впитывали с наслаждением свойственным любителям естества во всей его красе. А мальчику было скучно. Он хотел стать звездочетом и сбежать ото всех жить в своей высоченной астрономической башне с двумя домашними драконами. Он даже придумал им имена - Тяни и Толкай. Они бы носили ему книги и тапочки, а еще по утрам готовили кофе. Донхёк его никогда не пробовал, но знал из сказок, что все уважаемые звездочеты его пьют поголовно, поэтому должен и он. Он же тоже уважаемый звездочет. Ну, почти. После первого блюда родители предложили детям пойти погулять на улицу. Рядом с их домами росла благоухающая роща фруктовых деревьев, на которых висели гнезда фей и уже спелые плоды, а за ней скрывалось небольшое, но красивое озеро. Из-за разросшихся водорослей и густого ила вода в нем всегда была зеленоватая и мутная, но зато в глубине обитали большие двухголовые раки, которых Донхёк иногда осенью ловил вместе с отцом. Марк глупый и неловкий. Он нелепо улыбается и смеха ради иногда говорит с тролльим акцентом, а еще умеет читать какое-то жалкое подобие репа на их языке. Марк понимает нелепость своего представления и говорит, что это ритуальная песня племени Заал Кантум, но Донхёк знает, что на самом деле это был провалившийся кавер на хит популярного эльфийского рэпера. Марк спотыкается по дороге пару раз о коряги старых грушевых и вишневых деревьев, а в завершение поскальзывается на гнилом яблоке и с грохотом приземляется на так неудачно находящийся рядом муравейник. Донхёк в восхищении захлебывается хохотом с визжащего от ужаса мальчишки, но все же помогает неудавшемуся MC и отряхивает его новые брюки от несчастных насекомых. Он сочувствует гнилому яблоку и колонии красных жучков. Их жизнь тоже была разрушена задницей Минхёна. Августовским полднем на берегу озера не было ни души, большая ива шелестела от легкого ветра, а на воде плавно покачивалась обветшалая старая лодка. Чьей она была, не знал никто, ровно так же, как и где находилось потерявшееся второе весло. С нее хлопьями слезала старая голубая краска, обнажая худую древесину под ней, а кое-где по бокам были небольшие дыры и пробоины, через которые на дно, наверняка, как раз и проникла вода. В-общем лодка, по мнению двух мальчишек, выглядела очень привлекательно для прогулки. Не теряя ни секунды, они забрались в нее и отчалили, представив себя бесстрашными пиратами, добывшими императорский фрегат, хотя «фрегат» не тянул даже и на шлюпку. Донхеку досталась самодельная подзорная труба из листа лопуха и роль капитана, а Марку досталось веслом по носу и фальшивое «я случайно», впрочем, он не обиделся. Они видят несколько больших белых лягушек на изумрудных листах кувшинок на середине озера и решают взять «корабли наглых, противных эльфов» на абордаж. С одним веслом, криками и непобедимой техникой гребли «бей по воде» фрегат достигает невиданной для развалюхи скорости, испугавшись которой перепончатые эльфы обращаются в бегство. За празднованием победы без боя двое не замечают, как с размаху налетают боком на оставшийся незамеченным подводный камень. Треск. Донхёк смотрит на новую дыру и молниеносно растущую из нее трещину, которая на глазах превращается в разлом, а потом на сидящего на корме Марка, из лица которого вот-вот выкатятся глаза, а отпавшая челюсть расколет приговоривший жить долго фрегат на щепки. Мальчик жалеет, что выбрал себе место на самом-самом носу их корабля, чтобы все видеть через свою трубу. Он пытается встать, чтобы пробраться в безопасность, но от малейшего движения небольшой треугольный кусок, отломившись от остальной части лодки, лихом переворачивается под его весом. Падая в воду, он успевает крикнуть: - Чертов штурман Титаника! А потом лодка накрывает его сверху и замуровывает под гладью мутной воды. Руки и ноги беспомощно хватаются за воду, не слушаются, путаясь в щекочущих зеленых водорослях водоема, и все тело тянет ко дну, где его ждет полдюжины раков. Вот и бесславная смерть. Донхёк надеется, что они с Минхёном лишь однофамильцы, иначе его семья не выдержит такого вселенского позора и переедет в горы Терисель, чтобы уйти в отшельники. Затем чьи-то руки вытаскивают его тело на поверхность. Младший с закрытыми глазами продолжает барахтаться и бить руками по воде, пару раз заезжая граблями по лицу спасителя. - Эй-эй-эй! Хёк открывает глаза и понимает, что он уже не тонет, а его заботливо держат как котенка под мышками, чтобы он снова не пошел ко дну. У Марка большие перепуганные глаза, обрамленные слипшимися ресницами, приоткрытые розовые губы и бледная мокрая кожа, которая блестит на солнце. Теперь он точно похож на большую склизкую рыбу. Но это не смешит младшего, и он лишь цепляется пальцами за плечи, чтобы было надежнее, а его сердце безумно стучит. Шутки в сторону, пришелец сейчас был его спасательным кругом, или даже шлюпкой. - Ты что, плавать не умеешь? – Марк впервые за все время смеется над ним. Все издевки Донхёка могут быть выброшены в мусорную корзину, ему только что поставили «шах». - Нет, я так рыбу ловлю! Марк заливисто смеется. Его смех громкий, местами со всхлипами и такой дурацкий, и младший глушит в себе желание улыбнуться ему в ответ. Его обыграли. - Хочешь, я научу тебя плавать? – Минхён гребет одной рукой за двоих к берегу, поддерживая другой рукой свой язвительный балласт на поверхности. Шах еще не означает поражение. - Давай. Марку 10, а Донхёку 9, и он еще обыграет старшего. ☆★ Воспоминания о первой встрече заставили Ли улыбнуться. Тогда после двух недель упорных ежедневных занятий, он при первой возможности утопил Марка, хотя его самого потом за ногу утащили следом под воду. Своей борьбой они переполошили обитателей всего озера и так им надоели, что водяные феи были вынуждены связать водорослями и магией их руки вместе, чтобы парочка остудила свой пыл. В тот момент Хэчан задумался, долго ли будут ругаться родители, если он ради свободы и мирной жизни отгрызет руку соседскому мальчишке. На вкус Минхён оказался каким-то кислым, а его коленка, пришедшаяся мальчику в живот, острой. После неудачной попытки освобождения и поднявшегося шума, их привязали друг к другу полностью. По темно-серебряным лужам пробежалась рябь. Поднялся ветер, заставивший шатена поднять капюшон и прижать голову к плечам. Ночная свежесть достаточно остудила его ум, чтобы вновь просить тепла. Мысль о возвращении в жаркий дом к трещащему камину стала чуточку приятнее, и он прибавил шаг. - Хёк! Хэчан слышит знакомый теплый голос позади, на который сердце ухает глубоко внутри, и он резко оборачивается. Блондинистая макушка мигом скрывается за углом здания, и юноша слепо бежит за ней, сворачивая в сумрачный переулок. В ночном промокшем сумраке перед ним покосившийся забор, почти погасший настенный фонарь, толстая одноглазая крыса и какие-то выброшенные картонные коробки. Переулок оказывается грязным тупиком. Пусто. Марка здесь нет. Донхёк шумно выдыхает и с нескрываемым раздражением пинает стену. Боль пронзает его, и он тут же жалеет о сделанном, прислонившись лбом к холодному камню дома. Его голова снова кипит. ☆★ Поначалу мальчик пытался взять реванш над своим соседом, и ежедневно ему это удавалось. Марк не был бы Марком, если бы на слова Донхёка «в этом пузырьке волшебное зелье от моей бабушки-ведуньи, от него вырастают крылья, как у фей», он бы доверчиво не выпил залпом весь клей. Когда старший впервые пригласил Донхёка остаться с ночевкой, то они до двух часов смотрели ужастики, а утром младший подкинул ему под кровать заведенного механического говоруна. Он включился следующей ночью со словами «ты задохнешься во сне». Хэчан был готов поспорить, что слышал крик даже в своей комнате. На свой тринадцатый день рождения Марк получил билет на несуществующий концерт. Но он никогда не злился, ни на мороженное со вкусом едреного хрена, ни на растаявшую шоколадку на стуле, ни на соль на зубной щетке…Марк придумывал фокусы в ответ. Родители, улыбаясь, говорили, что это узы фей связали их души вместе, но Донхёк лишь отвечал, что он был послан на этот свет для того, чтобы не давать спокойно жить старшему. Их комнаты находились напротив, поэтому, выключая свет перед сном, Марк видел, как из окна в соседнем доме блестит на свету линза телескопа. Между домами не было заборов и ничего не мешало мальчишкам по ночам перебираться в чужие комнаты. Они смотрели фильмы, на звезды, читали друг другу книги и высмеивали отдельные отрывки. Когда Марк влюбился в девочку из параллели, то на кануне Белого дня они с Донхёком провели по меньшей мере 5 часов у плиты пытаясь вылить из шоколада несколько сердечек. Но кулинарами из них никто не был, да и рецепт в самый неподходящий момент куда-то исчез, поэтому процесс приготовления вылился в абсолютный хаос, а сам шоколад - на горящую плиту. Получившиеся конфеты скорее походили на мозги, чем на сердце, а ребят это заботило мало. У Донхёка нос и волосы в шоколаде («-А тебе идет, Хёк!»), а у Марка на щеках шоколадные отпечатки рук, за которые он ответил младшему жирными кошачьими усами, и ничто не могло им помешать дальше с криками и гоготом превращать друг друга в «монстров-какашек». «Ничто» или родители Марка пришли через полчаса, и тогда шеф-поварам пришлось несладко. Стараниями миссис Ли дети были отправлены мыться, кухня вычищена, а из «мозгов» получилось несколько кружек горячего шоколада. Сидя на кровати Марка, дети потягивали ароматную жидкость и смеялись над нелепостью их попыток до слез в глазах и боли в животе, а потом, устав за весь день, заснули рядом, закинув ноги и руки друг на друга. Так или иначе они стали лучшими друзьями. Через год в начале марта родителей Донхёка позвали на вечерний прием в столицу их провинции. Конечно, с просьбой приглядеть за их сыном они обратились к соседям. Поскольку мероприятие должно было кончиться поздно, то обе семьи решили оставить мальчика с ночевкой. Ребята заранее определились какой фильм они посмотрят, купили разных сладостей и прочей вредной еды. Родители взяли с них слово не шуметь, на что они лишь с широкими улыбками на лицах клялись быть тише воды. Комната Марка была единственной жилой на первом этаже дома, поэтому они особо не волновались за исполнение обещания. Одним фильмом посиделки не закончились, за первой пленкой пошла другая. На следующий день не нужно было идти в школу, поэтому для веселья оставалась впереди еще вся ночь, а сном даже и не пахло. К середине второго фильма к концу подошли запасенные сладости. На дне казавшегося огромным мешка лежал последний кислый мармеладный червяк. Мальчики нахмурено переглянулись. «Только посмей» повисло в воздухе, но осталось не озвученным. Две руки одновременно рванули к последнему в комнате источнику сахара. Через толкание и щипание Марку удалось заполучить трофей. - Я, конечно, извиняюсь, но…, - сказал он, подкинув высоко в воздух мармеладку, и приготовился поймать ее своим ртом. Хэчан словно знал, что собирался сделать старший, поэтому заранее подготовил волшебную палочку. Одно заклинание и падающий заветный червяк оказывается в его руке. - …Ты демон. - Прошу заметить, - Донхёк закинул в рот последнего червячка, - Я сам дьявол, юноша. Минхён не выдержал и набросился на соседа, который сейчас предстал в облике вселенского обмана и предательства их светлой дружбы. Если у каждого злодея была своя погибель, будь то игла, первый луч солнца или серебро, то дьявол-Хёк больше всего на свете боялся щекочущих пальцев старшего. От них он покрикивал и извивался, словно демон, которому читали священное писание. Когда обряд экзорцизма был завершен, Марк отполз в сторону. - Ты должен будешь достать нам еду, - серьезно проговорил тот. До конца фильма еще было около часа, а перспектива продолжать просмотр без какого-либо съедобного дополнения не была такой заманчивой. Но вот дома больше ничего не было (не есть же им оставшуюся с ужина индейку). - Где я, по-твоему, должен ее найти? - Донхёк, я знаю, что в самом нижнем ящике прикроватной тумбочки ты прячешь конфеты, - на это владелец тайника едва заметно вздрогнул, словно узнали его самый страшный и главный секрет. - Я не хочу тебе напоминать, но это твоя комната. Марк на это не ответил. Он лишь молча встал и подошел к окну, из которого был виден дом соседей. - О, черт, хён, ты серьезно? Ты собираешься отправить меня, солнечного мальчика, на мороз только из-за того, что я в честном бою овладел сокровищем? - Во-первых, это было нечестно, солнечный мальчик. Во-вторых, тот, кто буквально пару минут назад назвался дьяволом, не должен бояться пробежать какие-то 30 метров по снегу. - Хорошо, но что мы будем делать с моими ногами? В ответ Минхён открыл боковую дверцу шкафа, и оттуда, на удивление, тут же посыпался своеобразный упаковочный мусор, но вот чего-нибудь, что хотя бы отдаленно напоминало сапоги, найдено не было. Но старший лишь поднял загадочно бровь, из чего младший сделал вывод, что нормальной обуви ему не видать, как своих ушей. В результате общими стараниями обутые в тапочки ноги младшего были завернуты в целлофановый пакет и замотаны поверх резинкой, а на него самого нацепили одеяло. - Марк Ли, честно говоря, дизайнер из Вас так себе, - сказал обладатель эксклюзивной пластиковой обуви, со вздохом открыв окно. В комнату вместе с холодным ветром ту же залетело несколько снежинок. В теплом воздухе они, не успев протанцевать и метра, быстро превращались в капли и падали вниз. Еще вечером поднялся буран, а под окном уже намело небольшой белоснежный сугроб. Начало марта здесь слабо отличалось от зимы. - Иди уже на свой снежный подиум, - Марк толкнул засмотревшуюся модель с подоконника прямо на улицу. По белоснежному покрову Донхёк пытался парить как фея, лишь бы его пластиковые псевдоботинки не слетели и вовсе. Полет провинившейся валькирии рассмешил старшего до слез, за что тот получил от целлофановой воительницы огромным снежком прямо в улыбающуюся физиономию. Ловким движением волшебной палочки соседское окно было открыто, и Ли поскорее запрыгнул внутрь от этого ледяного ужаса и мокрого красного лица хёна. Нужно было собрать конфеты и прочие сладости, а потом немного погреться. Но сперва сдернуть с ног пакеты и все аксессуары, которые на него напялили уже не чтобы согреть, а просто похохотать. Телескоп маняще блеснул металлическим сиянием в свете весенней луны. Донхёк, отложив одеяло в сторону, зачарованно подошел и посмотрел на небо через линзу, как он делал это каждый день. Он всматривается в хаос разноцветных линий и точек на небосклоне, шепчет себе под нос какие-то вычисления, которые далекий от астрологии человек может принять за бред сумасшедшего математика. - Луна в Раке, в тригоне с Венерой, квадрат Сатурн-Плутон, секстиль с Меркурием… Россыпь небесных веснушек складывается для него в отчетливую картину будущего. -… полутораквадрат с Марсом. Глаза Донхёка мгновенно наполняются ужасом. Он хватает с полки книгу предсказаний и смотрит, что означает сегодняшняя карта светил, хотя и так знает ответ. Страницы листопадом летят одна за другой с сухим шелестом, пока не открывается единственная нужная. Напротив заветной комбинации цифр и знаков написано одно слово «смерть». Мальчик отпрыгивает от книги, как будто бы она изрыгает яд, и бежит в гостиную. Дом был опутан черным сном в отсутствие хозяев, а свет из окон поедался пробудившимся мраком. Единственным звуком, пронизывавшим мертвую тишину, был ровный ход настенных часов. Дойдя до жирной цифры, стрелки остановились, и механизм, очнувшись от дремоты, гулко и напряженно пробил один удар, а затем продолжил монотонно отсчитывать мгновения утекающего времени. «Прием не продлится долго…» Тик-так-тик-так… Часы уже начали считать второй час ночи. «…Отсюда до столицы меньше часа на повозке…» Тик-так-тик-так… Дом был все еще пуст. «…Донхёк-и, мы вернемся к полуночи, не переживай» Никто уже не придет. Тик-так-тик-так… Мальчик отпирает магией на ходу дверь и бежит к дороге. Он успеет, обязательно успеет их спасти. Надежды поймать телегу, которая бы даром отвезла его, нет, есть лишь пара своих двоих. Он несется босыми ногами по заледенелой дороге в одной пижаме. Снег и ветер шквалом обрушиваются на него, пытаясь образумить, но Донхёк бежит дальше, перебегает ночную трассу и сворачивает в лес, чтобы срезать путь. Он плачет, завывая в унисон с бурей, верит, что еще не поздно, он успеет, обязательно успеет, ведь звезды определенно лгут, все можно исправить, перевязать нити судьбы, не дать им оборваться. Он бежит куда-то, словно слышит голоса родителей, и мчится к ним навстречу, падает в зыбкий морозный песок, затем, дрожа, снова встает, лишь бы не терять ни секунды, ни мгновения. Но слезы все равно наворачиваются на глазах, словно знают и пытаются донести, что случившееся уже не изменить. Ноги, руки и все тело сводит лихорадочным диким огнем. Ничто не жжет так, как ледяной холод. Деревья, комья снега, ночь сливаются воедино, лихорадно скачут, кружатся в едином сумасшедшем танце и тонут. Донхёк поддается овладевшей над ним безумной пляске хаоса и горя, теряет ход времени, мыслей и свой ход. Он не понимает куда бежит и зачем. Где он? Сколько прошло минут, часов? Последнее, что он помнит, как выбегает из леса и, рыдая, падает без сил на заснеженную обочину. Хэчану казалось, что пролежал он так очень долго. Тело ничто не чувствовало, словно подвисло в безвоздушном пространстве, а перед глазами была сплошная черная пустота, но сквозь нее через какую-то непреодолимую стену доносились разные звуки и голоса. Они становились то тише, невнятнее, почти умолкали или прекращались вовсе, но потом вновь набирали сил, и казалось, что источник шума находился прямо около уха. - Бедный мальчик, остаться в 13 лет сиротой… - Повезло, что его нашли у сельской дороги, а то бы замерз насмерть… В один момент голоса и разбудили его. Тьма отступила, и когда мальчик наконец открыл глаза, то сначала увидел обеспокоенное лицо Марка и несколько людей в белой комнате. Глаза с непривычки тут же начало щипать от чрезмерно яркого света. - Очнулся! В помещении поднялся ожидаемый шум, фигуры людей заслонялись туда-сюда, пока к койке не подошел доктор. Он переговорил о чем-то со стоящей рядом женщиной в белом, затем пробурчал себе под нос что-то невнятное. - Здравствуй, Донхёк, как самочувствие? Ответом на вопрос стал неразборчивый хрип, после чего мальчик прокашлялся и смог выдавить более человеческое «нормально». - Ты был без сознания 3 дня, поэтому говорить будет немного сложно поначалу, но я вижу, что горло в порядке, - врач сделал пару отметок в своем блокноте, - теперь проверим память. Ты знаешь этих людей? - Да, - Донхёк еще раз прокашлялся, - мистер и миссис Ли, а это их сын… Маркер. - Он в порядке, - обладатель новой клички поспешил разъяснить непонимающему доктору. Но все улыбались, видя, что больной не утратил свое чувство юмора. За окном ярко светило солнце. Его лучи проскальзывали между жалюзи во внутрь, разливались по белому кафелю и обрушались небесными волнами на людей. Но от прикосновения весеннего света Донхёка бросало в дрожь, он не чувствовал тепла, лишь призрачный непонятный холод. Он с изумлением оглядывался по сторонам и не мог понять, что он делает в лазарете, почему семья Ли одета в черное, почему все так смотрят на него, словно ожидают чего-то важное. Как за одну ночь все могло так перемениться? Что произошло? О чем говорили те голоса во тьме? Осознание пришло внезапно. Вдруг в один миг Хэчан все вспомнил. Вспомнил предсказание звезд, вспомнил валящий крупными хлопьями снег, вспомнил, как бежал спасти… родителей. Стало внезапно очень грустно и не до шуток вовсе. Мальчик хотел вскочить с кровати, но холод объял его, сковал по рукам и ногам, заставив лежать смирно. Ли поспешил спросить: - Что произошло в ту ночь? Донхёк понял по выражениям лиц, что именно этого вопроса от него ожидали. Улыбки исчезли, и он прочел скрывавшуюся за ними скорбь и сочувствие. Их черная одежда означала траур. - Мои соболезнования, на обратной дороге повозка ваших родителей попала в пургу и сорвалась с моста в обрыв. К сожалению, никто не выжил, - лекарь старался говорить невозмутимо и плавно, чтобы ни одно слово не смогло навредить пострадавшему ребенку. Все сходится. Звезды не умеют врать, им с высоты тысяч световых лет видно седое прошлое, настоящее и грядущее будущее. Далеким светилам открывается вневременное пространство, вселенские тайны и судьбы мироздания. Они бесстрастными судьями наблюдают за ходом истории, рождением и гибелью миров. Ничего не значащее дыхание маленькой души не смогло бы сдвинуть нити судьбы на крючках могучей прядильни вселенной. Жуткий холод промокшими пальцами щупал сердце Донхёка, вызывая лихорадку. Дрожь шла по всему его телу и казалось, что можно было даже слышать стук бьющихся ряд о ряд зубов, а все внутри него ходило ходуном. Слез больше не было, они вылились из его глаз той вьюжной ночью, замерзли на ресницах, стали частью снежного покрывала земли. Мальчик почувствовал внезапную необходимость встать, вырваться из этих странных пугающих оков. Он приподнялся и откинул показавшееся ему неподъемным одеяло. Но дальше встать не смог. Донхёк увидел свои забинтованные ноги. Кое-где материя сползла, открывая страшную картину под ней. Он в ужасе посмотрел на руки и только заметил, что их состояние отличалось немногим. Теперь ясно почему так тяжело было поднимать одеяло, вот откуда слабость. - Тебе очень повезло, - спешил приободрить доктор. - Когда тебя доставили сюда, то твои ноги и руки были почти черными от холода и в два раза больше, а теперь взгляни, - он показал на багрово-фиолетовую местами рваную кожу на ногах, - уже скоро сможешь ходить. - Как скоро? – внезапно спросил Марк. Хэчан заметил, что увиденное напугало друга не меньше его самого. Выражение лица старшего было почти такое же, как 4 года назад, когда он достал со дна пруда утонувшего капитана Донхёка. Только в этот раз под глазами темные круги, а не прилипшие водоросли. - Лекарство имеет накопительный эффект… Дальше мальчик не слушал. Доктор объяснял что-то сложное касательно ног, обморожения, но все слова кружили вокруг, отражались от стен, не доходя до него. Мысль о том, что он не чувствует ничего ниже пояса не давала ему покоя. Донхёк очнулся лишь тогда, когда миссис Ли подошла к нему. - Тебя выпишут через три дня, побудешь у нас, а потом уже в воскресенье приедет сюда твоя бабушка, а теперь отдыхай, солнышко, тебе нужно набраться сил. Внезапно палата опустела. Перед уходом Минхён подошел к нему и бережно вложил что-то между его сложенных рук, но Донхёк так и не понял что. Он впал в какое-то забытье. К нему заходили раз в пару часов медсестры, чтобы сменить повязки, сделать уколы и дать новую порцию лекарств. Каждый день заходил на час Марк, разговаривал с ним, рассказывал что-то интересное из школы, а потом уходил, оставаться дольше ему не разрешали. Хэчан отвечал что-то в ответ, мычал, пару раз шутил, но казалось, что все это происходит не с ним, словно он наблюдает со стороны за кем-то похожим или видит какой-то полный абсурда сон, ведь это не могло никак с ним произойти. Однако и спать ему не удавалось. За все время пребывания в лазарете он не смог сомкнуть глаз и на секунду. Бессонница овладела над уязвимым сознанием. Сначала казалось, что он сойдет с ума. Первыми синяки и опухоли сошли с лица и туловища, затем руки начали приобретать более человеческий вид. Ноги восстанавливались тоже быстро, но все же не так, как все остальное тело, видно им больше всего досталось от мороза. Донхёк чувствовал, что на ступнях у него огромные шрамы, а еще много рубцов от волдырей. Но он мог осязать своими ногами. Чувства постепенно возвращались к нему, делая странный несвязанный сон более реальным. В какой-то момент Ли понял, что оставленный Марком подарок – упаковка кислых червяков. Улыбка впервые за последние дни засияла на его лице: «- Спасибо, Марк-хён». В лазарете ему регулярно давали сладости, но эти были особенными. Они действительно позволяли почувствовать себя лучше. Особенно, когда вся пачка целиком высыпается в довольный рот. В ночь перед выпиской ноги начало странно ломить. Они иногда периодически болели и ныли до этого, но в этот раз боль была особо сильная, почти невыносимая, словно каждую косточку, ломало, крутило туда-сюда, а кожу срывали. Вместе с тем через какую-то непонятную агонию проходило все тело. Донхёк чувствовал что-то очень неясное, толи все чесалось, то ли кололось, то ли горело, как будто его живьем кидали в кипяток, потом доставали, щипали и бросали снова. Сквозь боль доносились, лились теплом два голоса – мужской и женский, которые принадлежали родителям Хэчана, звали его куда-то, пели колыбельную песню из детства. Пот тек бурными ручьями, мальчик комкал в руках простыни и кусал подушку, чтобы как-то терпеть все эти муки, пытался глубоко и ровно дышать, прислушиваясь к мелодии, и не кричать. Но надолго его выдержки не хватило, и он позвал на помощь. Медсестры дали в два раза больше таблеток чем обычно, вкололи жидкость подозрительно-яркого цвета и туго забинтовали. Остаток ночи прошел в пустоте. Днем, во время выписки для всех стало удивлением, что мальчик смог сам встать и сделать пару шагов, но уже, конечно, с поддержкой Марка. Старший не отходил ни на метр и превратился в беспокойную курицу-наседку, трясшуюся над единственным выжившим птенцом, поэтому толкать инвалидную коляску доверили ему. По дому соседей Донхёк передвигался, опираясь на Минхёна. Тот постоянно предлагал просто довезти его на кресле или даже донести на спине, но мальчик отказывался, потому что сейчас нужно было скорее избавится от этих оков и снова ходить. Только это мерзкое ощущение иллюзорности происходящего могло исчезнуть, вернув жизнь в, если не привычное прежнее, то хотя бы обычное русло. Марк в свою очередь был постоянно рядом, настолько, что за ужином старший серьезно беспокоился не больно ли ему сидеть на таком жестком стуле и предложил поесть лежа, а из ванной Донхёк выгонял его шваброй. Эта гиперопека до смерти достала младшего. Неужели кто-то украл его хёна, оставив взамен пресловутую няньку? Всему должен быть свой предел, но такое поведение не вписывалось ни в одни разумные границы. В комнате он хотел сам дойти от коляски до кровати, совсем небольшое расстояние, буквально четыре шага и вот она, маленькая победа. Но, когда он поднялся, то ноги вдруг свело буйными молниями. Настрадавшиеся конечности не выдержали веса ноши и уронили камнем Донхёка на пол, несильно ударив плечом и головой об угол стоявшего рядом комода. Послышалось сердитое шипение, и Марк уже собирался подбежать, чтобы помочь, как его резко остановили. - Я не инвалид! – чаша терпения младшего лопнула, и он не выдержал больше и накричал на другого. Гнев в недрах вспыхнул, как зажженная спичка, неистовый жар душил в груди, а кулаки горели. Злость на себя кипела бурлящей черной смолой глубоко внутри. Он не беспомощен, не жалок. Все вокруг – выдумка, и стоит лишь подняться и побежать, как она тут же рассеется. Сбоку послышались шаги старшего, стремившегося на помощь. - Стой на месте! - Донхёк тяжело дышал, отчего его голос звучал ниже обычного и отчасти походил на звуки рассерженного зверя. - Я сам смогу. Мышцы были еще слабы после обморожения и дрожали под упорством мозга. Нервная система не лучше, пострадавшие окончания теперь, как новички-стажеры в кафе, путали сигналы от разных частей тела, устраивали полнейшую тактильную неразбериху. Вместо коленей сгибались пальцы на ногах, а вместо правой дергалась левая. Донхёк как-то старался ими пошевелить, чтобы встать с пола и дойти до кровати, но две горе-палки его совершенно не слушались. Даже если бы он захотел пнуть Марка, то с треском бы провалился, скорее всего заехав себе пяткой в глаз. Кое-как доползши до кровати, младший все думал, что, наверное, все-таки не нужно было быть таким жадным и перенапрягать ноги. Он молча схватился пальцами за сползшее синее одеяло и спрятал в него свое покрасневшее лицо. Самый страшный гнев – гнев бессилия. Стыдно и от этого хочется слиться вместе с мягкой материей или превратиться в маленького клопа и затеряться в складках. Зачем нужно было кричать? Кому он тут доказывал? Себе? Доказал, что упрямый дурак. А Минхёну? Он и так уже знал, поэтому подошел молча и с тяжелым вздохом перетащил скуксившегося цыпленка с пола на кровать, подхватив под коленями. - Нет, ты пока не можешь, - старший следом устало падает на кровать, вытягиваясь по всей длине и напряженно выдыхая. - Ты чуть не угробил себя из-за этого «я могу». - Я может принюхивался, стирал ли ты белье или нет… Хэчан шутил для себя, и Марк знал, что в стрессовых ситуациях это был своеобразный защитный механизм донсена. Они просто сидели в приятной тишине какое-то время, не докучая друг другу. Каждый копался в своих мыслях, смотря куда-то в пустоту. Поэтому молчание никого не напрягало, что-то другое занимало их умы. Что-то такое разное, но одновременно объединяющее. «Как быть?» Первым тишину прервал Марк. Он оторвал взгляд от белого потолка свой комнаты и сел на кровати, издавшей глухой скрип. Затем последовал глубокий вздох. - Хёк… пообещай мне кое-что… Марк на секунду замолчал, подбирая нужные слова. Донхёк в ожидании наблюдал за ним, как его глаза бегали по комнате от угла к углу в поисках. Атмосфера вокруг стала тяжелой и напряженной, казалось, если захотеть, то можно было услышать жужжание сотен мыслей в голове Марка. Определенно он хотел сказать что-то важное для них обоих. Младший перевел глаза на его руки, мнущие покрывало, и застыл. - Если ты увидишь на небе мою смерть, то не беги спасать меня. – Минхён трясет друга за плечо, чтобы тот очнулся и посмотрел на него, а когда их взгляды встречаются, то добавляет уже настойчивее. – Прошу. - Как будто я собира… - младший хочет уже съязвить, но под прожигающим насквозь взглядом весь его запал тут же тухнет, оставив за собой лишь пепел прошлых эмоций. Донхёк вдруг понимает, что до этого момента он так и не подумал о том, что все это время чувствовал Марк. Что он волновался, когда младший никак не возвращался с конфетами, и переживал во время поисков с полицейскими отрядами не меньше, чем поднявшиеся родители, и что ему было страшно уже не найти погребенного пургой Хэчана. Потому что потерять вот такого язвительного, но солнечного Ли Донхёка ему было до дрожи в руках с фонарем страшно. Потому что Донхёк нужен ему… - …Обещаю. …А Марк нужен Донхёку. Марк тянет свой мизинец, чтобы скрепить их маленькую, но очень важную для обоих клятву, нежно сцепляет их пальцы, словно именно он, а не один из спасателей, тем утром вытащил заледенелого Донхёка из-под снега. Мизинец младшего совсем не хрустальный, а былых шишек, темных и крупных, как сливы, уже не было, но Минхён словно видит их перед собой. Как будто бы раны друга в его сознании не залечились, хотя за три дня постоянных ночевок в лазарете он самолично видел, как под воздействием волшебных зелий, мазей и прочих особо сильных лекарств зарубцовывались язвы и светлели синяки. - Обещаю, - еще раз повторяет Хэчан, тряхнув их клятвенным замком, отчего на лице старшего наконец расцветает теплая улыбка. Точно такая же, как в тот день, когда Донхёк очнулся от ледяной темноты. И от его улыбки и радостных бликов в глазах что-то внутри младшего ухает, и он первым расцепляет их руки. - Ну что, продолжим чтение? – Марк выуживает с полки небольшой томик какого-то приключенческого рассказа, который они начали читать на прошлой неделе. Хэчан в ответ согласно мычит и пододвигается ближе, лениво устраивая голову на своем самом любимом месте – плече хёна, чтобы вполглаза почитывать и слушать его чтение. Старший поправляет подушки и одеяло, накрывая их с младшим, который тут же забрасывает свои конечности на другого. А что Марк? Марк уже привык, ведь они часто засыпают вместе, переплетая руки и ноги, подобно изгороди, поэтому открывает страницу с закладкой синей лентой и продолжает с того места, где они остановились в прошлый раз. Вот она реальность. Лежать под одеялом с хёном и читать вместе книжку. Вот он дом. С каждым словом старшего по телу разливается приятное, успокаивающее тепло. Хэчан смеется с ним в унисон и чувствует, как внутри сердцу уютно и хорошо, как обычно всегда со старшим. У Минхёна ломается голос, и это безумно смешно, но и от этого на душе как-то спокойно и правильно. Бессонные ночи в лазарете дают о себе знать, и Донхёк через несколько мгновений мирно засыпает в объятьях Марка, не услышав теплую улыбку и участившееся сердцебиение.