Пожары

Пламя смогли успокоить и убить только тогда, когда на его раскаленных языках не осталось почти ничего важного. Раньше высокий двухэтажный коттедж с пологой крышей теперь лежал ониксовыми угольками на испепеленной земле. Пожарные и спасатели принялись разгребать обломки в поиски выживших, и шатен, которого успели привести в чувство, присоединился к ним. Некоторые части фасада выстояли: несущие стены стояли на своих местах, лишь некоторые бревна прожгло насквозь. Почерневшей возвышалась внутри половина каменной лестницы, а другая половина, должно быть, была снесена крышей. Медленно обломков становилось меньше, но никаких признаков жизни под ними найдено не было. Хэчан не терял надежды. Среди всех этих ужасающих кусков дерева, какой-то арматуры, камней и бывший предметов интерьера должны быть двое живых. Может, они спрятались в углу, а обломки бережно прикрыли их сверху и теперь они ждут, когда кто-то придет и освободит их? Но по углам ничего не было, и чем дальше шли поиски, тем сильнее и болезненнее стучало сердце у парня. Так не могло все закончиться. Это абсурд. Он беспокойно поднимет ноющими, обожженными руками эту доску и увидит под ней старшего с сестрой на руках. Обязательно. Только вот ничего не менялось. Двадцать минут и все шло по-прежнему безрезультатно, потом со стороны сада прибежали родители Марка. Оказывается, что феи не выпускали их из леса и водили кругами по одним и тем же тропам, пока заклятие не было снято. Через четверть часа нашли что-то. Спасатели сначала подумали, что это не до конца сгоревшая мебель, пока не очистили территорию вокруг предполагаемого дивана. Это было сгорбившееся почерневшее тело. Бездыханное и безжизненное оно лежало уродливой скрючившейся куклой между досок и каменных блоков. Ее шея и спина были сломаны, а на затылке сгорели все волосы и был рассечен череп. Но сомнений не было. Это был Марк. После заключения медика о смерти семью попросили ждать снаружи. Затем тело освободили от груд обломков. Юноша практически лежал на полу, опершись на колени и выгнув кривую спину, а его руки что-то обхватывали под грудью. Руководитель спасателей просунул руку, чтобы проверить есть ли что-то под ним, и вытащил завернутого в детское одеяло младенца. Малышку нашли грязную, всю в золе и запекшейся крови старшего, но живую. Когда все вокруг горело и треском разваливалось на куски, она мирно спала, защищенная сильными руками и широкой спиной любящего брата. Все смешалось в голове Донхёка. Плачущие родители, которые прижимали к себе дочь, спасатели, обернувшие тело в огромный черный пакет. В какой-то момент их запихнули в карету и повезли куда-то, но шатен не отдавал отчета происходящему, даже когда ему мерили давление и нацепили кислородную маску. Спустя какое-то время его вытянули из повозки и усадили в каком-то помещении, дав в руки что-то холодное. Он ни с кем не говорил, а если кто-то задавал вопрос, то юноша долго молчал, а потом тихо и медленно отвечал почти шепотом. Ему сделали укол, но боли он почти не чувствовал, сидел на больничной койке, весь бледный и неподвижный как мертвец, затуманенным взором смотрел на таящий лед в руке, пока сестра обрабатывала неглубокие раны тут и там. Его сердце стучало так быстро, словно хотело пробить кости и вырваться из заточения наружу, пока весь мир вокруг окутала дымка оцепенения. То тело не могло быть Марком. Он не мог умереть просто так. Они выросли вместе, виделись почти каждый день, доверяли друг другу секреты и глубокие переживания, старший просто не мог внезапно исчезнуть, в одну минуту перестать жить, оставив позади Донхёка. Сейчас он ущипнет себя за руку, и блондин выйдет невредимый из-за занавески и скажет, что это был розыгрыш на день рождения, а потом зайдут его родители, улыбающаяся бабушка с тортом и свечами, напевая «С днем рождения тебя». Но шло время, но ничего не происходило. Лед в руке растаял, и медсестра аккуратно забинтовала поврежденную ладонь, предварительно протерев ожоги эфиром. Ему снова померили давление и пульс, лишь после чего, удовлетворившись показателями, с него сняли кислородную маску и оставили в палате одного. Через несколько минут в белую комнату зашел двое полицейских и попросили рассказать, что произошло. Донхёк неспеша описал случившееся, не углубляясь в детали, скромно ответил на несколько вопросов. Затем в палату пригласили мистера и миссис Ли и попросили сделать то же самое. Ученые признались, что вчера принесли домой из леса трех фей огня, чтобы проверить их волшебство на совместимость с бытовыми приборами и посмотреть, как те будут вести себя в неволе. Женщине тяжело давались слова, на ее глазах навернулись крупные болезненные слезы, а сама она еле сдерживала всхлипы от мысли, что такая безрассудная оплошность стоила им родного сына. Муж продолжал говорить вместо нее, дополнив про заклятие неузнаваемости, которое феи наложили на лес, чтобы никто не смог выйти. Они увидели дым издалека, но иллюзии не позволяли вырваться из чащи, чтобы помочь остальным. Донхёк нахмурил брови, и на его бледном лице проступила черноватая мрачность. Долг фей – поддерживать баланс магической энергии в природе и защищать слабых. Разве так они должны были поступить? Должны были убить Марка? Не отдавая себе отчета, юноша сжал кулаки, короткими ногтями впиваясь в свежие бинты. Разве это справедливо? Какое феи имеют право называться хранителями магии, когда все, что они делают, это разрушают и губят невинные жизни! Почему Марк? За что Марк? За то, что они всегда шумели у озера? За то, что его родители унесли трех фей, но обещали вернуть? Да как они посмели! Шатен резко встал с кровати, отчего в глазах на секунду потемнело, но он выбежал из палаты на ватных ногах, практически ничего не видя перед собой, кроме больших цветных пятен, которые скакали туда-сюда по коридору. Он доберется до леса и покажет им всем, они все заплатят за то, что сделали, сорвет с деревьев их гнезда и сожжет их всех. Но далеко убежать ему не удалось. В коридоре он врезался в свою бабушку-заведующую отделения, которая тут же крепко схватила его за руку и отвела обратно в палату. - Пусти! Они должны ответить! Они посмели…– со злобой надрывался юноша, пытаясь освободиться, но только получил пощечину и тут же замер, сев на койку и прижав ладонь к горящей отметине. - Ты хочешь, чтобы на тебя надели смирительную рубашку? – казалось, что голос женщины мог резать сталь. Донхёк был готов шипеть в ответ, но, когда игла капельницы вонзилась ему в вену, вдруг стих от осознания бесполезности своего гнева. – Мы отправимся домой после окончания моего дежурства, и чтобы без фокусов. Бабушка ушла, позвав с собой родителей погибшего и следователей, чтобы обговорить случившееся и прочее. На всякий случай, юноше приставили медсестру, которая, сидя на стуле в уголке, тихо читала книгу, изредка поглядывая краем глаза на пациента. Он лег на кровати и закрыл глаза. Это случилось снова. Он не уберег Марка. Он не смог спасти родителей четыре года назад в той страшной пурге, теперь погиб его лучший друг. Если бы он подошел вчера к телескопу, если бы взглянул на звездное небо, то ничего бы этого не случилось. Если бы мерцающие капли на небе сказали ему, то он бы предупредил ученых об опасности, и они бы сейчас пекли вместе торт, смеялись, и потом Донхёк бы мазнул взбитыми сливками по щеке старшего, а тот в ответ ущипнул бы его за бок. Но Марка больше нет, а он сидит тут, отделавшись парочкой ожогов и царапинами, какой стыд! Он даже не смог прорваться через стену огня. Ведь если бы поднапрягся, пораскинул мозгами получше, то, наверное, смог бы, и тогда все закончилось бы по-другому, как-нибудь лучше. Если бы он знал, что все так закончится, то был бы добрее, относился уважительнее и, в конце концов, признался в любви. Внутри что-то яростно горело и стремилось вырваться наружу, и от этого непонятного чувства шатен открыл глаза. За окном сквозь облака сияло солнце, и его пшеничный свет в ареоле белых кудряшек напомнил юноше волосы старшего. Он смотрел на его рассеянные лучи и тихо шептал: «обещаю, что больше никогда не назову его макаронной башкой, лишь бы все оказалось сном». Донхёк продолжал шептать разные обещания в обмен на жизнь старшего, но облака не слушали его и дальше беззаботно плыли по небу. «Я сделаю все, что угодно, только вернись». Он почувствовал в горле соленый ком и как глазам подступают слезы, но быстро вытер их уголком наволочки. Он виноват в смерти Марка и не достоин слез. Время в больнице всегда текло по-особенному. Периодически сестра вставала, проверяла пульс у пациента, приносила ему воды и таблетки, есть он отказывался. Через час капельницу убрали, и юноша оцепенело свернулся калачиком на койке, запутавшись в лабиринте своих невыраженных чувств и сожалений. Ближе к пяти вечера в комнату зашла его бабушка, которая рассказала ему, что следующие два дня семья Ли будет жить с ними и что из-за множественных травм было решено сегодня кремировать тело. На этих словах шатен вынырнул из пучин своего раздумья и посмотрел на пожилую женщину. - Я могу увидеть его в последний раз? - тихо спросил он с невыносимой грустью в глазах. И ему разрешили. Через несколько минут Донхёк вместе с мистером и миссис Ли спускался на лифте в морг, который находился в подвале больницы. Внизу их встретила сотрудница, проводившая до комнаты с окошком в стене, через которое был виден стол с лежащим на нем телом. - Ты уверен? – женщина бережно взяла юношу за руку и заботливо спросила, зная как тот напуган. Шатен никогда раньше не видел мертвецов, только на картинках и в фильмах, да и то там были не настоящие. Когда были похороны родителей, то он лежал в больнице без сознания, внутренне борясь с недугом. А теперь за какие-то несколько минут погиб его лучший друг. Он должен увидеть его, не обожженную сломанную спину, вид которой он успел поймать одним глазом, прежде чем его вывели на улицу, а его лицо. Ему необходимо увидеть в самый последний раз. Юноша кивнул, и все они вместе зашли в комнату. Воздух внутри был ощутимо холоднее, отчего он поежился. На большом цинковом столе c пристроенной сбоку раковиной лежало на спине тело, по подбородок укрытое плотной белой тканью. Под ненатуральным светом ламп кожа выглядела еще болезненнее и бледнее, под ней были заметны светло-фиолетовые капилляры. У Марка было мирное выражение лица. Словно он не умер от обрушившегося на него потолка с крышей, от ломающихся костей, едкого дыма и ожогов, а просто уснул. На его лице не было следов боли, лишь некоторое призрачное спокойствие, верно знал, что спас сестру. Марк выглядел очень молодым. Слишком молодым, чтобы умереть. Он был похож на фарфоровую куклу с ключевым механизмом, у которой закончился завод. В нем не было жизни. Она ушла вместе с озорным блеском в его глазах и легком румянцем на щеках, оставив лишь бесполезное тело, сломавшуюся оболочку. Как будто бы он никогда не был человеком. И это испугало Донхёка. Он не смог сдержать всхлипа, который душил его. Дышать стало слишком тяжело, и юноша выбежал из комнаты в коридор. Сердце стучало так сильно и больно, что толчки его отдавали в шею, голову, спину, а кровь пульсировала. Он прислонился спиной к стене, и горячие слезы полились из его глаз. Марка больше нет. Грудь его разрывалась, плавилась от боли, а внутренности словно перемещались и путались. Он медленно сполз по стенке вниз, рыдая, не в силах стоять. Его зубы впились в рукав толстовки, чтобы приглушить горестные завывания. Марка больше нет. Горькие слезы безостановочно лились из глаз на ткань рукава, отчего та быстро мокла и темнела. Сердце жестко и безрассудно билось об клетку или порой останавливалось вовсе, отчего болело еще свирепее. Казалось, что его вот-вот стошнит. Марка больше нет. И, сколько так сидел и плакал, он не помнил. Из помещения вышли родители погибшего и передали ему единственную вещь, сохранившуюся от старшего. Они единогласно решили, что теперь синяя шелковая лента должна храниться у него. И Донхёк принял этот подарок, как самое ценное сокровище мира. Он крепко сжал ее в кулаке и бережно прижал к сердцу, грубо вытирая тыльной стороной другой руки слезы с глаз и щек. Мужчина помог ему подняться на ноги, и они все вместе пошли к выходу, оставив мертвое тело огню. На первом этаже у главного входа их ждала бабушка Донхёка с маленькой розовощекой девочкой на руках, которую она передала матери. Обследование не показало никаких нарушений, к огромной радости, она была абсолютно здоровой. Под светом шафранового вечернего солнца поездка шла тихо, был слышен лишь ритмичный стук копыт о брусчатку и редкие щелчки кнута, рассекающие летний воздух. Все слишком устали эмоционально и физически, чтобы разговаривать, Донхёк вытирал слезы платком, который ему дала бабушка, и смотрел куда-то вдаль, где небо соединялось с землей. Когда повозка остановилась на их улице, то он отпросился к озеру. Взрослые одарили его подозрительным взглядом, но, взяв обещание не делать глупых поступков, разрешили пойти. Шатен помчался во всю прыть через участки к саду. Он не будет трогать фей, он обещал не причинить им вреда. Он просто хочет заглянуть в их глаза и спросить почему, за что они так. И все равно, что феи не знают языка людей, он хотел увидеть в черных бусинках хоть какой-либо отблеск вины и раскаянья. Он шел в янтарной тени фруктовых деревьев, постоянно оглядываясь нет ли кого. Но сад был пуст. В изумрудной кроне прятались маленькие неспелые яблоки, груши, сливы и вишни, но среди них не было изящных разноцветных гнезд. Без них деревья утратили свою нарядность, даже казалось, что их морщинистая сухая кора побледнела. В воздухе не слышно стрекотания крыльев и пения птиц, только одинокий шелест листьев хором гулял по роще туда-сюда. Фруктовых и огненных фей здесь больше не было. Донхёк прошелся по саду и вышел к озеру с восточной стороны, где у берега жили феи воды. Вода неспешно лизала мокрые камни, местами покрытые темно-зелеными водорослями. На золотистой поверхности сиротливо покачивались пустые кувшинки. Феи воды тоже бросили свое поселение. Он окинул взором открывшееся перед ним пространство. Родное озеро в лучах вечернего солнца, высокая трава и сад у южного берега, дубрава с востока и севера и старая лохматая ива на западе. Меньше двенадцати часов назад они счастливо сидели под ней, вместе заглядывая в письмо с результатами, и радостно улыбались друг другу. А теперь все, что осталось от Марка – горсть пепла и синяя лента. У плакучей ивы метался маленький яшмовый огонек, и Донхёк пошел посмотреть, что это было. Через пару минут он стоял на том берегу. В воздухе летала маленькая фея огня. Увидев человека, она подлетела ближе навстречу. Ее прозрачные крылышки трепетали в воздухе, а сама она светилась теплым оранжевым светом. - Зачем вы подожгли дом? Неужели, вы настолько жестоки? – спросил юноша, но фея лишь вопросительно посмотрела на него, хлопая выразительными черными глазами. А на что он надеялся? Что она придет сюда со словарем или попугаем-переводчиком? Тем не менее он настойчиво продолжал, - За что Марка? Верните его… пожалуйста. Юноша опустил голову. Конечно, его не поймут, конечно, он зря тут распинается, пытаясь донести до волшебного существа свою скорбь, конечно, никто не в силах вернуть к жизни мертвеца. В огромном сотканном магией мире нет зелий и заклятий, позволяющих возвращать к жизни мертвых. И то, что обратилось в пепел на веки вечные им останется. Фея неспеша опустилась и прикоснулась крошечными загорелыми ладошками к его груди, там, где билось ноющее сердце. Тут же перед глазами пролетело множество сцен, где они со старшем играли вокруг озера. Вот их первая встреча, они оба тонут в озере, вот дерутся и дурачатся в высокой пожелтевшей траве, вот катаются зимой на коньках, вот играют в прятки, вот дерутся на дуэли. Полные красок и жизни картинки мелькали, сменяя друг друга, и Хэчан видел, как медленно два озорных мальчика росли и превращались в юношей, снова видел солнечную улыбку старшего и слышал его заливной и невыносимо заразительный смех. Марк. Он был прямо тут. С живым блеском в непоседливых глазах и с румяными щеками. Не фарфоровой куклой с механизмом на ключе, а человеком с пламенеющим сердцем. Каждый его вздох, движение, взгляд сочился жизнью. Хэчан всхлипнул и слезы медленно полились из его глаз. Восемь лет со страшим пролетели в один миг. Он никогда их не забудет, сохранив глубоко в своем сердце. Затем картинки остановились. Он увидел себя в четырнадцать, в ту ночь, когда его выписали из больницы. Вот они с Марком сидят на кровати в его комнате. Вот старший протягивает свой мизинец, и Донхёк, протянув свой, клянется, что бы то ни было, не спасать его в угрозу своей жизни. И старший улыбается лучезарно, словно уже тогда знал. Он сдержал это чертово обещание. Слезы брызнули из его глаз, и сердце перевернулось в груди несколько раз. Если бы Хэчан забежал в дом, то они погибли бы оба под грудой обломков, без каких-либо шансов на спасение. Зачарованный огонь не позволил ему зайти, не позволил нарушить клятву, о которой почти не помнил. Пламя, прислушавшись к последней просьбе юноши, лишь припугнуло шатена, оставив на его коже пару несерьезных ожогов. И зная это, загнанный в тупик с младенцем на руках Марк умер спокойно не только от того, что спас сестру, но еще и потому, что защитил Донхёка от смерти. Он упал на колени, роняя на землю крупные, как виноград, слезы. Донхёк разжал кулак, где все это время была спрятана синяя лента, и впервые рассмотрел ее, рвано вдыхая воздух. Шелк нежно скользил между его пальцами, как будто старший брал его за руку, и он сквозь стену слез заметил, что один конец материи обуглился. И снова внутренности словно начали перемещаться. Он в муках повалился на траву, прижав к себе руки и ноги, а к самому сердцу – драгоценную ленту. Стояла тишина. Он лежал и плакал, шептал имя старшего, звал его, как брошенный слепой котенок и кричал. Он рыдал так, будто вместе с Марком умерла часть его души, и теперь разорванная и неполная она ныла и страдала. Шатен хватался за траву, впивался ногтями в землю, не осознавая ничего, кроме жгучей ноющей боли глубоко внутри. И большего горя от отчаяния, внезапно потерянного счастья, любви, мечтаний и всего, не переживал не один человек. Он плакал так три часа. Затем почти в бреду вернулся домой, сначала умывшись холодной водой из озера. Он помогал с чем-то по хозяйству, даже отвечал на вопросы, но на самом деле не помнил ничего. Густой туман скорби заволок его сознание, пригласил выплакаться в свои объятья, и шатен принял их. И боль его была так сильна, что он тихо плакал два дня, выжимая из себя неиссякаемую бездну слез, почти ничего не ел и все свободное от помощи бабушке и соседям время спал. Он очнулся на секунду на похоронах, когда белую фарфоровую вазу с пеплом захоронили в неглубокой яме рядом с их ивой у озера, а потом рядом с ней вбили временный крест. Юноша ласково провел большим пальцем по синей ленте, которую завязал на левом запястье, чтобы та всегда была рядом с ним, и не спускал глаз с того, как мистер Ли засыпал землю поверх вазы. Солнце пекло, стояла прекрасная погода. В такой погожий день они бы с Марком купались в озере или устраивали водную дуэль на палочках. И от осознания, что это больше никогда не случится, хотелось броситься в озеро и спрятаться ото всех глубоко на дне. После церемонии их дом опустел. Семья Ли вечером уехала в столицу. Со вчерашнего дня их исследование было официально заморожено, и они возвращались к преподаванию в университете. Пожар уничтожил все документы, и теперь им предстояло начать жить заново втроем вдали от фей, которые в знак уважения навсегда покинули местность. Донхёк с бабушкой провожали их на платформе, и ученые пожелали ему быть сильным и хорошо учиться. Время все залечит, затянутся раны, и он с гордо поднятой головой сможет смотреть в яркое, удивительное будущее. Юноша кивнул и меланхолично улыбнулся на прощание. Ему хотелось в это верить. И когда поезд, выдыхая из труб дым пепельного цвета, в сумерках уехал на запад, он надеялся, что все действительно станет лучше. Но с каждым днем внутри него обрывалась одна за другой струна души. Мир вокруг стал бесцветным, искусственно серым и приторно скучным. Чем бы не занимался шатен, он постоянно чувствовал внутри боль и разочарование, выполнял все действия на автопилоте. С Марком ушло любимое лето, ушли все краски из мира. Наблюдение за звездами его больше не радовало, и телескоп, который он раньше тщательно протирал спиртом каждый день, стоял в углу покрытый пылью. Что может быть интересного в будущем? Оно что-то изменит? У него осталась во всем мире только бабушка, звезды просто не посмеют забрать и ее. Чтение давалось тяжело. Донхёк мог сидеть с книгой в руках, но его глаза не фокусировались на словах, он просто сидел минутами и глядел на страницу, не понимая вообще, что перед ним: приключенческий роман или учебник по чарам. Часами он лежал в обнимку с одеждой, которую стащил еще давно из дома Марка, уткнувшись в мягкую ткань и пытаясь уловить запах старшего, но все вещи давно пахли стиральным порошком. Он спал много, но сны ему не снились, хотя Донхёк так наделся, что хотя бы в них он будет вместе с любимым хёном. Младший назовет его «взрывом на макаронной фабрике», а блондин пихнет локтем, а потом захихикает. Но шатен ложился на кровать и проваливался в черное забвенье, где не было места ничему: ни радости, ни страху, ни горю, ни воспоминаниям. Раньше друзья засыпали в одной кровати, блаженные от чувства защищенности и тепла друг друга, а теперь старший лежит в нескольких метрах от него в сырой земле. И просыпаясь каждым утром с опухшими красными от слез глазами, Донхёку казалось, что он дошел до того состояния, когда убивают себя. Он не был пухлым, но за два месяца заметно похудел и осунулся в лице. Его скулы и нос стали острее, а в глазах исчез хитрый затейный блеск, уступив место меланхоличной затуманенности, и сами глаза немного ввалились. Он ни с кем не общался, легко уставал при работе по дому, не мог сконцентрироваться над домашними заданиями, заданной учителями на лето. И эта ситуация серьезно обеспокоила его бабушку. Вот-вот должна была начаться учеба и наиболее ответственный выпускной класс, а от внука осталась лишь полуживая тень. И женщина решила, что самым лучшим лекарством в таком положении будет новый жизненный ориентир. Ему необходимо получить метку соулмейта. Донхёк не упирался, когда его отвели, как маленького ребенка, к мойрам в новолуние августа. Ему уже давно стало все равно, кому теперь будет принадлежать его жизнь. Он чувствовал себя бесполезным и беспомощным, постоянно тонущим в своей безразмерной грусти, пока его одногодки чуть ли не с дрожащими коленками ждали, когда ведьма возьмет их за руку и выжжет своей магией письмена на нежной коже. И больно ему не было. Следующие две недели он спит меньше. Несколько раз ему снятся кошмары: горящий дом, крик, падающие черные бревна и изуродованное мертвое тело. Он просыпается от них нервный и тревожно уходит на кухню за стаканом холодной воды. А потом, стоя перед окном, встречает со стаканом бледный, пустой рассвет, потому что заснуть больше не получается. Отоспался, ухмыляется он, глядя в зеркале на появившиеся едва заметные темные круги под глазами. Донхёк гуляет по ночам, они его успокаивают немного. Что-то нравится ему в виде ночного родного города, в спящих кварталах и легком почти осеннем ветре, который поднимается с заходом солнца. Он смотрит на полнеющий месяц впервые с чувством, что что-то меняется, становится хоть капельку лучше. Это еще не надежда. Ему просто стало спокойнее на душе. В полнолуние Хэчан уходит к озеру. Оно всегда прекрасно в любое время суток и года, и красоту ему придает не печальная ива, не пышный сад, не высокие дубы на восточной стороне, а воспоминания, которые здесь создали вместе двое лучших друзей. Донхёк садится на высокий камень у берега, дрожащими руками снимает повязку с запястья и смотрит, как руны начинают светиться под лучами полной луны и преобразуются в витиеватый узор из букв - имя его соулмейта. «Ли Минхён (Марк)» Донхёку хочется выть. ☆★ На самом деле, шатен не так сильно скатился по учебе. В своем классе до лета прошлого года он был кем-то вроде вундеркинда, подающего большие надежды юного гения. Сейчас он был обычным подростком с глубокой душевной травмой. Вместо ста баллов за тесты, получал около восьмидесяти, забывал или не доделывал домашние задания, витал в облаках порой. Учителя и одноклассники особо не лезли к нему и не пытались растормошить, разве что Ренджун, с которым они хорошо общались до этого. Их можно было назвать друзьями, ведь тот очень помог шатену кое-как влиться в жизнь, которую с натяжкой можно было назвать нормальной. Если жизнь с огромной зияющей дырой в груди вообще можно было назвать нормальной. Но он благодарен. Когда Донхёк узнал, что Марк был его соулмейтом, то многое встало на свои места. Они были связаны с самой первой встречи, их судьбы и сердца соединены невидимыми никому, прочными нитями. Поэтому вместе они чувствовали себя полноценными и счастливыми, улыбались беззаботно и радовались почти всему вокруг, поэтому внутри младшего кипела такая неутихающая боль, когда умер блондин. Потому что Минхён действительно унес с собой в могилу часть его души. Но Хэчан не знал, может ли живой человек быть связан узами с мертвецом, а спросить было не у кого. Бабушка придет в ужас, если узнает, что ее затея с соулмейтами провалилась, а Ренджуну было запрещено получать метку. И когда русоволосый увидел имя на загорелой коже, то его голубые глаза широко распахнулись от удивления. Он был родом из северного королевства с диктаторскими жестокими нравами, где соулмейты презирались. Ренджун лишь пожал плечами, и младший закрыл имя синей лентой. Некоторые вопросы существуют, чтобы быть безответными. Марк носил шелковую полоску, туго завязав ее вокруг запястья в несколько оборотов, тщательно скрывая каждую черточку, чтобы непоседливые глаза Донхёка случайно ничего не узнали заранее. Шатен же завязывал ленту небрежно, лишь бы материя соприкасалась со шрифтом. Ему было все равно если кто-то узнает (кроме бабушки), изменить ничего уже было нельзя. И когда шелк скользил по коже, то юноша, словно чувствовал прикосновения старшего. Как будто часть его души жила в ленте. Марк Ли был везде. Марк был в фигурках рыцарей на полке в комнате шатена, которыми они вместе играли в детстве. Марк был в остатках своей обгоревшей комнаты за окном. Марк был в большой плакучей иве у их озера. Марк улыбался с черно-белой фотографии на могильном камне, который установили ранней зимой. Марк был в одежде, которую когда-то давно стащил младший, а теперь тайно хранил в своем шкафу. Марк был в витиеватом шрифте на запястье Донхёка. Но самое главное – Марк заглавными буквами был вырезан глубоко внутри, в сердце Донхёка. Вся его жизнь до мельчайшей крупицы была наполнена воспоминаниями о Марке, но не Марком самим. Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего, да и, скорее всего, от завтрашнего. Какие-то уроки, какие-то тесты для подготовки к государственным экзаменам, какие-то вопросы. За окном с полудня шел проливной дождь, и Ренджун протяжно вздыхал оттого, что забыл зонт дома. У Донхёка зонта тоже не было, но в отличие от друга, он мог сколдовать купол над головой, жаль, что им было не по пути. Капли одна за другой разбивались о стекло, подоконник, и шатен вспомнил, как много-много лет назад во время ливня он соревновался со старшим кто больше поймает капель на язык. Воспоминание из детства заставило его ненадолго улыбнуться. Тени, огни прошлого постоянно его преследуют. После занятий дождь не остановился, продолжая лить с новой силой. И ученики врассыпную побежали под ним домой, кто, спрятавшись под зонтами, кто, закрыв голову тетрадью по самому нелюбимому предмету. Донхёк шел, подняв свою волшебную палочку к свинцовому небу, и капли дождя скатывались по невидимому зонту. Ренджун прижался к нему, чтобы ненароком не намокнуть, но мокрый воздух все равно пробирался под одежду. И шатен чувствовал его тепло, которое немного согревало, но все же было не таким приятным, как тепло Марка. Они шли и разговаривали два квартала, пока их пути не разошлись. Хуан попрощался и убежал поскорее. На нем была совсем легкая рубашка, которая почти тут же полностью намокла и прилипла к коже. И даже с расстояния Донхёк видел покрытое вытатуированными магическими знаками тело одноклассника. Древнее волшебство северного королевства. Он надеялся, что люди на улицах не будут шептаться за спиной его друга и тыкать пальцами, как в пришельца. Дождь шел дальше, и шатен шел в ногу с ним. Из черного неба лило как из ведра, капли хлестали по лужам, и брызги отлетали от камней во все стороны. Разом дождь остановился. Крупицы воды, так и не достигнув земли, повисли в воздухе, как зачарованные. Хэчан посмотрел вокруг. Птицы застыли в небе, замерли прохожие и звери в одной позе, остановились стрелки у часов на фонарном столбе. Стало так тихо, что юноша слышал, как бьется собственное сердце. Но его не лишили возможности двигаться. Приговорив защитное заклинание и насторожившись, он повернулся на пятках своих кед. Перед ним стоял кто-то в черном плаще. Длинная ткань и накинутый на голову капюшон не позволяли определить ни расу, ни пол существа. Прежде чем юноша успел что-либо сказать, в его руке материализовался небольшой хрустальный колокольчик на короткой синей ленте, завязанной бантом. А когда он перевел глаза, чтобы спросить, что это все значит, то перед ним никого уже не было. В голове вдруг прозвучало незнакомым голосом: «повесь над кроватью». И в ту же секунду мир вокруг отмер, и время пошло дальше, словно ничего не произошло. Донхёк не знал, для чего нужен был этот странный колокольчик. Он выглядел дорогим и волшебным, но юноша не мог припомнить, чтобы просил о чем-нибудь таком небо или всевышние силы. Он повесил его в тот же день над кроватью и ждал какого-либо эффекта. Сидя за домашней работой, шатен то и дело оборачивался взглянуть на кровать. Но ничего необычного не происходило. Он понял, что колокольчик точно не был послан, чтобы помочь ему сосредоточиться на занятиях. Через какое-то время юноша бросил учебу и сел на кровать, чтобы подробнее рассмотреть предмет. Он поддерживал его в воздухе заклинанием и медленно вращал вокруг своей оси. Ничего. Никаких царапин, отпечатков чего-либо. Колокольчик был новым. Он отправил его парить над столом, где стоял стакан с водой, и погрузил в жидкость. Ничего странного, не взорвался, не растворился. Затем достал его и взял в руки. Холодный и мокрый, скользкий. Он аккуратно вытер его, боясь разбить, и повесил обратно над кроватью. Исследование не выявило ничего подозрительного. И когда Донхёк ночью ложился спать, выпив снотворное и приготовившись к новой порции очередных кошмаров, то надеялся, что подарок от того типа в черном не убьет его. Бабушка точно не обрадуется утром увидеть мертвого внука. ☆★ Молодой человек в белом восторженно бродил босиком по улицам родного города. Недавно прошел дождь, и камни тротуара и проезжей части потемнели и таинственно блестели под светом уличных фонарей. Он почти что вырос здесь, может не родился, но большинство его самых ярких воспоминаний связаны с этим местом. Он всю ночь летал над домами, как мечтал в детстве, заглянул в школу, которую окончил год назад, пробежался по ее кабинетам, просачиваясь сквозь стены. Как ему повезло, что сегодняшний клиент был отсюда. Он мог насладиться ночной прогулкой прежде, чем отправится к нему. Прохожие не замечали его, и сторож лишь почитывал газету в своей будке, пока брюнет стоял с боку от него, заглянув в колонку новостей. Марк Ли стал хранителем снов меньше года назад. Для него было большим удивлением узнать, что он не умер, когда открыл глаза. Все вокруг светило ярко белым ласковым светом, и парень подумал, что, верно, это – рай. Но потом из ниоткуда появился седой старик, представившись Мастером Снов, и объяснил ему, что из всех душ юноша был избран, чтобы по ночам очищать сны от кошмаров. И Минхён принял свою судьбу. Его волосы вернулись в натуральный цвет, отчего он выглядел немного старше. В обители, где жили духи, кроме него было еще больше четырехсот хранителей разных рас, но Марк был одним из самых младших. Многие жили здесь уже десятки или даже сотни лет дружной большой семьей в изоляции от всего мира. Брюнет неспеша полетел на зов хрустального колокольчика. Лучше он сначала закончит с работой, а потом отдохнет, пока не придет рассвет. В обители было лишь одно правило – вернуться до первого луча солнца. А те, кто не возвращались, пропадали навсегда. Поначалу Марку очень помогал Тэён приспособиться к новой жизни, учил необходимым вещам и новой магии, но пару месяцев назад он исчез. И новенькому сказали, что он должен привыкнуть, ведь не каждый может выдержать на протяжении долгих лет наблюдать за миром, но не существовать, не жить в нем по-настоящему, а быть отшельником-призраком. Они все были мертвы. Воспоминания о них со временем стирались из недолговечной памяти смертных, их имена со временем забывались. Те, кого они любили, родственники и друзья старели на их глазах и умирали, пока хранители несли бремя бессмертия. Минхён понимал это, и все же безумно скучал по прошлому. Имя на его бледном запястье напоминало каждую ночь о настоящей жизни. Он все еще любил Донхёка. Он осознал это в пятнадцать, когда младший убежал посреди бурана в лес. Марк чувствовал всем телом холод, который ночью медленно убивал Хэчана, как будто сам лежал там под снегом, не мог спокойно спать, пока тот не пришел в сознание. И когда в семнадцать получал метку, то был уверен, что его соулмейт – этот самый юркий мальчишка с растрепанной копной волос. Марк чувствовал его, отголоски его ощущений и эмоции: радости, ревности, грусти - все это передавалось старшему, как по проводам. Поэтому просто не мог представить никого другого рядом с собой. Но Марк уже почти год как умер, и их связь, должно быть, прервалась. Старший надеялся, что шатен уже получил метку с чужим именем, несмотря на свое внеземное упрямство. Нельзя было привязывать к себе живого человека, как бы тому не хотелось. И он просто дальше скромно любил шатена и был благодарен тому, что метка не стерлась с его запястья навсегда. Брюнет удивился, когда колокольчик, зовущий его, привел на улицу, где он жил раньше. Неужели кто-то из соседей нуждался в нем? Он остановился у окна Донхёка и увидел хрустальный инструмент над кроватью, где, закутавшись в теплое пуховое одеяло, спал младший. У старшего екнуло в сердце, и он прошел сквозь стену. Вот кому снились кошмары. Марк не верил своим глазам. Перед ним был Донхёк. Он исхудал и даже во сне выглядел уставшим. Намокшие от пота пряди прилипли к его лбу, и отросшая челка лезла в глаза. Он подрагивал и тихо скулил, видно кошмар приносил ему сильные мучения и не давал спокойно спать. И пока старший рассматривал лицо, по которому скучал больше всего на свете, внутри он чувствовал себя виноватым. Нужно заняться делом. Брюнет сел на колени перед кроватью, так, что лицо друга было прямо перед ним. Затем аккуратно поднял полупрозрачную руку и положил ее на загорелый взмокший лоб. Она прошла сквозь плоть и тихо засветилась, пока дух сосредоточился на очищении кошмара. Донхёку снился… пожар. Столбы пламени, треск деревянных бревен, а сам юноша бегал вокруг в ужасе. Он страдал из-за старшего, не мог забыть тот ужасный день. И хранитель тяжело вздохнул, с состраданием глядя на морщины на нахмурившимся лице, и продолжил колдовать над разумом спящего. Он тоже не мог стереть сцену своей смерти из его памяти, даже магией лишь может убрать кошмар ненадолго. Из-под одеяла выглянула тонкая рука, и Марк заметил свою синюю ленту и темные буквы на ней. Как же так? Он оторопел, и темные брови невольно поползли вверх. Разве так могло быть? Донхёк точно получил метку после его смерти. Это невозможно. Брюнет поскорее закончил с работой и посмотрел внимательнее на запястье. Сомнений не было, на коже написано его имя. Лента закрывала лишь часть, но Марк не мог дотронуться до нее и снять, иначе его пальцы пройдут сквозь материю, и все будет бесполезно. А ему так хотелось сейчас прикоснуться к собственному имени на узком запястье. Внутри него сердце замирало, а потом начинало биться быстрее. Они все еще были связаны друг с другом. И старший хотел обнять донсена, сказать, что вот он тут, рядом и больше не горит в огне, да только ничего из этого списка сделать не мог. Его тело проходило сквозь все, как рентгеновские лучи. Не нужно было быть умным, чтобы понять, что кошмар снился Донхёку далеко не в первый раз, и похудел он не просто так, не потому что хотел быть настоящей поп-дивой на фотографиях в выпускном альбоме, а синяки под глазами у него настоящие, а не размазавшаяся подводка. Ему было физически и душевно больно оттого, что он связан самыми крепкими в мире узами с мертвецом. Но мертвец все еще продолжал кое-как жить. Если бы Марк умер до конца, то бы был где-нибудь в другом далеком месте, но уж никак точно не сидел в знакомой комнате, где гостил тысячу раз. Это неправильно. Хранитель уже отжил свое, даже больше, он не имеет права загонять младшего в могилу, пытать его дальше. Младший должен быть счастлив, иначе какой смысл в соулмейтах? Брюнет сидел, вытянув руку, и почти что гладил Донхёка по щеке, как всегда мечтал сделать. На востоке, куда выходили окна комнаты, начало светать. Время рассвета близилось, и с ним наступало время живых. Марку в таком мире не было места. Он должен окончательно умереть сейчас, чтобы дать жить Донхёку. Он решил, что уйдет насовсем с рассветом. Хранитель терпеливо сидел на полу, впечатывая в свою память лицо своего соулмейта. Он бы сидел так дальше, но у бессонницы Хэчана были свои планы. Он медленно открыл один глаз, затем второй, ожидая, пока зрение сфокусируется на чем-нибудь. Он был в комнате. И от этого сердце шатена дико забилось, и он откинул мешающееся одеяло прочь и приподнялся. Старший сидел перед ним как ни в чем не бывало. Их взгляды встретились, и сердце его провалилось в пятки. На лице Марка была черная бледность. - Очередная галлюцинация, - взвыл младший, подняв голову к потолку. Он устал от всех этих болезненных иллюзий, которые строил сумасшедший мозг. Его рука потянулась за одной из подушек позади него и кинула ее прямиком в голову нежданного гостя. Но она лишь прошла сквозь силуэт и упала с глухим хлопком на пол, не тронув мираж. И он снова простонал и с размаху откинулся на спину. – Да сколько можно! - Ты всегда так бросаешься? – озадаченно спросил старший, отчего шатен лишь шире открыл глаза. - Теперь они еще и разговаривают, - он чувствовал, как по спине, рукам и ногам прошли мурашки. Это определенно была очень необычная иллюзия, она выглядела гораздо качественнее ее предшественниц, что Хэчан еле оторвал от нее глаз и уткнулся лбом в колени, слепо уставившись на белую простыню перед собой. - Хёк, послушай, я не галлюцинация, - Марк уверенно встал, чтобы подойти к нему ближе и сесть на кровать. - Я схожу с ума, я схожу с ума, - как мантру бормотал младший, покачиваясь на пружинистом матрасе, он надеялся, что не заметно, как дрожат его руки, и еле сдерживал себя, чтобы не закричать - Не говори с ней, и она сама уйдет… - Хёк! Эй! Я настоящий! – старший маячил туда-сюда, пытаясь обратить на себя внимание, но свернувшийся Хэчан не желал поднимать на него свои глаза. До рассвета оставалось все меньше и меньше, - Хорошо-хорошо, я уйду. - С какого перепуга ты уйдешь? - Что? Прости…, - хранитель сник и опустил голову. Он не знал, как ему быть дальше. Галлюцинации не говорят и почти не движутся, они плод изображения больной фантазии, всегда неполные и дефектные, ведут себя по желанию своего хозяина и исчезают из-за любого случайного шороха. Но сидевший перед шатеном образ был до слез в глазах реален и прочен. Насколько богатым и больным не было воображение Донхёка, но он не смог бы придумать все это. Особенно запах гари в воздухе, как в тот день. - Ты призрак? - Губы у Хэчана дрожали, и слова давались ему с большим трудом. Он был до смерти напуган. Но блеск в глазах напротив был таким родным, что страх тихо уходил. - Ну, что-то вроде того, - брюнет неловко потер затылок, объяснять, как все произошло, будет слишком долго и нудно, а времени почти не осталось. - Нда, хён, даже смерть не исправила твои навыки общения, - младший иронично улыбнулся. Это определенно был Марк. Самый настоящий, стопроцентный, просто в другом агрегатном состоянии. - Та надпись на твоем запястье, - дух показал пальцем на смуглую руку, и шатен развязал болтающуюся ленту, обнажая красивые буквы под ней. - Твое имя, - он протянул ее, поглаживая метку большим пальцем другой руки. И от такого простого, почти неосознанного жеста сердце у хранителя забилось чаще и щеки предательски заалели. Вот-вот должно было встать солнце. - Хёк, я пришел попрощаться, - грустно сказал он, украдкой поглядывая на ярко-красное небо у горизонта. Вот его последние секунды. Не те, которые он провел под завалом. Его часы должны были остановится тут, рядом с Донхёком. - Тебе уже пора? – шатен боязливо взглянул на небо, а затем посмотрел на старшего. У него в глазах читалось «не уходи» жирным шрифтом, и он хотел схватить духа за руку, чтобы тот остался хоть немного дольше, но понимал, что удержать его бесполезно. Никто не властен над временем. - Да, мне надо идти, - Марк хотел ободрительно сжать ладонь младшего, но не мог. Ему так хотелось прикоснуться к нему, и эфемерное тело, которое он обожал поначалу, теперь вызывало отвращение. - Мне закрыть глаза? - Да, досчитай до пяти и открой их, - старший старался выглядеть уверенно, чтобы как-то приободрить шатена, и тот, доверившись, закрыл их своими небольшими ладонями. На окне засветилась красная гарь - то были первые лучи утра. За стеклом в высоком солнечном пурпуре траурно каркали вороны. Вот и похоронный марш. - Раз… Свет упал на брюнета, прожигая в нем дымящиеся дыры. Он уже один раз умирал, ничего, умрет еще раз. А сейчас даже не больно. Бывшие части него превращались в золотые искры и улетали через открытое окно к солнцу. - Два… Марк вспоминает их первую встречу, пока его руки превращаются в яркие огоньки. У Донхёка тогда были невероятно милые пухлые щеки и толстенькие пальцы, а еще пушистые черные ресницы. Он светился эмоциями изнутри, и старший еще будучи ребенком тянулся к этому самому прекрасному в мире свету, отчаянно желая стать лучшими друзьями, купаться в его лучах. И даже сейчас, когда пальцы у шатена стали длинными и тонкими, а детская пухлость исчезла, он казался брюнету самым прекрасным на свете, а его эмоции еще ярче и искренне. - Три… Когда искры сыплются с его ног, Марк сожалеет о том, что раньше был холоден с донсеном. Из них двоих Хэчан был всегда тем, кто больше нуждался во внимании. Ему нравилось обниматься, ластиться, как котенок, в то время как старший постоянно смущался, и каждый раз отпихивал шатена, когда тот лез с игривыми поцелуями. И брюнет сейчас хотел бы почувствовать его прикосновения хотя бы еще раз. У него было столько шансов, а теперь кто бы дал ему последний. - Четыре… Он вспомнил ту ночь у озера около двух лет назад, когда они ловили в водоеме раков. Оступившись, Марк неуклюже упал и придавил своим весом Донхёка. В то мгновение внутри него все перевернулось. Лицо младшего было так близко, и его пухлые губы были приоткрыты от удивления и так манили, что блондин почти коснулся их своими губами. Его сердце летало на виражах, пока мозг не взял желания под контроль. И с каждым днем ему удавалось это сложнее и сложнее, потому что шатен был везде: в школьных переменах, в незваных визитах посреди ночи, в отблеске телескопа у соседнего окна, в иве у их озера, в высоком звездном своде, в витиеватых буквах на запястье и глубоко-глубоко в сердце. - Пять… К сожалению, в их истории печальный финал. Старший в последний раз смотрит на своего соулмейта, а затем на солнце и, смиренно вздохнув, мысленно просит у светила, чтобы в следующей жизни они наконец-то были вместе. Он закрывает глаза, в надежде, что когда откроет их, то снова будет маленьким ребенком, который плывет на старой дырявой лодочке по озеру у фруктового сада, и у его капитана, который совсем не умеет плавать, будет подзорная труба из лопуха. - Эй, какого черта ты все еще тут? – младший невольно звучал сердито, но на самом деле был напуган. Он метнул последнюю подушку в так и сидящего на полу духа. И подушка не прошла сквозь. Она попала прямо в лицо ничего не подозревающего юноши, отчего тот с грохотом упал на спину и открыл глаза. Лучи не проходили сквозь него. Они падали на бледную кожу, придавая ей розоватый оттенок, играли в черных волосах и больших от удивления карих глазах. Он осматривал свои руки, словно не верил, что они были его. Не секунду ли назад тут порхало куча искр? - Марк… Марк…, - шатен подполз к краю кровати на четвереньках, сердце внутри глухо стучало и хотело вырваться, требуя схватиться за последнюю возможность - поцелуй меня… - Что? – его глаза стали еще шире от недоумения. Ему послышалось? - Придурок, не заставляй меня повторять дважды, - Донхёк ждал, но увидев, что старший так и не понял, что от него требуют, сполз с кровати и сам притянул брюнета за шею. Они задохнулись в поцелуе. Марк стал целовать его так, будто жизнь зависела от этого, отчаянно, выплескивая все свои накопившиеся чувства и тая от каждого легкого прикосновения. И младший прижимался ближе, отдавал себя всего в поцелуй, обхватив рукой голову старшего и положив другую ладонь на теплую нежную щеку, пока внутри него расцветали сады, не позволяющие дышать, и чувствовал на его губах пепел. Кислорода в легких больше не оставалось, но и вздох у Хэчана сделать не получалось. Он, изголодавшись, снова и снова прижимался к родным губам. Мастер Снов дал им последний шанс исправить все в этой жизни. ☆★ Когда Донхёк проснулся утром в кровати, то в комнате никого не было. Подушки лежали нетронутыми под его головой, одеяло заботливо накрывало сверху, и колокольчик у изголовья равнодушно висел над головой. Ничего не изменилось. Все было так, как обычно. На часах почти восемь утра, а за дверью доносилось шипение сковородки – бабушка готовила завтрак. Через несколько минут она зайдет в комнату разбудить внука, они вместе позавтракают, затем парень уйдет в школу на занятия. Это был сон. Самый отвратительный и кошмарный из всех. Потому что слишком реальный и красочный. Слишком прекрасный и невозможный, чтобы просыпаться и возвращаться обратно к пустой, черно-белой жизни. Он лежал в кровати в последнем отчаянии, чуть не плача от своего вечно давящего потустороннего горя и безысходности. Его сознание не может отпустить Марка. Немного успокоившись, он решил встать и сходить на кухню за водой. Хэчан открыл дверь и замер. Марк был прямо тут. Марк стоял на кухне в своей старой футболке, которую давно стащил младший. Марк жарил что-то в сковородке, точнее коптил. Марк свистел под нос какую-то ненавязчивую мелодию, неумело щелкая пальцами в такт ей и пританцовывая у плиты. Марк даже не понимал, что у него горит рис и давно закипела вода в чайнике. Он выпал из своего музыкального транса только тогда, когда почувствовал, что его обняли со спины, а загорелые руки сцепились в замок на талии. - Я испугался, - он невольно вздрогнул от неожиданности и посмотрел через плечо на взъерошенную макушку. Младший был еще немного сонным и мило терся лбом о спину. - Ты сам меня испугал, - Донхёк ближе прижался к старшему, вдыхая носом его запах, всегда успокаивающий и нежный, и тот почувствовал, как быстро билось у шатена сердце. Он развернулся в кольце рук, чтобы заглянуть в его глаза. - Прости, я думал, что закончу с завтраком до того, как ты проснешься. - Ты вот это назвал завтраком? – ответил Хэчан пальцем указав на дымящуюся сковородку с несъедобным нечто. - Да, а в чем пробле… О черт, мои яйца! И пока старший реанимировал омлет и пытался отскрести его от сковородки вместе с пригоревшим рисом, то младший думал, что лучший романтический завтрак, на который способен брюнет, это курочка с доставкой на дом. И пока они ели ее лежа на диване за просмотром какого-то утреннего шоу, шатен устроил свою голову на широком плече хёна и был попросту счастлив. Чувственные поцелуи выходили со вкусом жареной курочки, а жирные пальцы оставляли отметки на щеках, шее, коленях и бедрах. И когда их взгляды встречались, то Донхёк видел в глазах напротив довольного мальчика-звездочета с растрепанными волосами и подзорной трубой, а Марк – маленького матроса с поломанным веслом и с прицепившимся за палец раком. И так будет всегда. Они все это время были мертвы, и теперь, когда вновь обрели друг друга, наконец ожили.