don't stop the devil

Тодороки невесело поджимает губы, стоит ему переступить порог общей комнаты в общежитие — его уже жалеют. Ибо как-то по-другому объяснить этот щенячий взгляд Урараки никак нельзя — такое ощущение, будто стоит Шото самолично грустно поприветствовать подругу, и та разрыдается, как малолетнее дитя, не получившее игрушку. — Урарака, пожалуйста, — вместо слез тихо просит сын Старателя, и Очако под его пристальный взгляд утирает рукавом подступающие слезы и трясет головой. — Ничего-ничего, Тодороки-кун! — шмыгает повелительница гравитации носом и пытается выдавить из себя жизнерадостную улыбку. — Просто соринка в глаз попала! — Урарака, ну не мне же врать... — сокрушенно отвечает гетерохромик и падает рядом на диван. Место почему-то теплое — наверное, тут сидел пару минут назад Мидория. Очако вновь грустно поджимает губы, вдыхая взволнованный аромат одноклассника, и думает, какой же бедный Тодороки-чан, раз жизнь уготовила ему судьбу родиться омегой. Раз жизнь посмеялась еще сильнее и сказала идти в Юэй. Шото рядом же подавленно сползает вниз по мягким диванным подушкам и усердно трет лицо — руки мокрые, холодные, как у лягушки. Урарака аккуратно притрагивается к плечу гетерохромика и чуть сжимает, наблюдая реакцию — повелитель льда и пламени медленно выдыхает и смотрит немного раздраженно. — Шото-кун, если я... если я только могу... помочь... — слезы хрустальными каплями катятся по пухловатым щечкам милой омеги, и Урарака мокро хлюпает носом, уже не жалея никого. Ей просто страшно за друга. — Я могу попросить... да, попросить Мидорию! И он..! — Очако-чан, Тодороки-кун не согласится на это ни под одной пыткой. Даже такой, — звучит рядом голос Деку. Судя по пачке с попкорном, откуда валит едва заметный пар, они с Ураракой решили провести вечер вместе, смотря какой-нибудь боевик. Повезло Деку обзавестись омегой, которая не плачет по сопливым драмам. — Но, Деку, мы не можем отдавать его! И так подставлять! — протестует круглолицая и поднимается с насиженного места, уперев руки в бока. Ее короткие волосы смешно завились в маленькие кучеряшки, а запах усилился, должно быть, от возбуждения и страха перед завтрашним днем. — Вы ничего мне не должны, ребята, — "оправдывает" двоих Тодороки и зевает. На глазах выступают капельки слез, и парень спешит их стереть ладонью. — Серьезно. Все это — мой личный выбор. Мидория обиженно выдыхает и аккуратно рвет упаковку с горячей хрустящей кукурузкой — пар облачком вылетает из бумажного пакета и бьет героя по лицу. Альфа забрасывает горсть себе в рот и начинает медленно пережевывать. Однако взгляд Очако, обещающий все круги Ада, заставляет Деку прекратить двигать челюстями. Парень протягивает пачку вперед. — Ты хочешь попкорн, Урарака? — Я хочу помочь Тодороки-куну! — вскрикивает девушка, повышая голос на своего альфу. Тот и ухом не ведет — не из той Изуку породы альф, которые считают, что омега ничтожна и не имеет права голоса. Если Очако чем-то недовольна или что-то хочет — то пусть говорит. Мидория пережевывает соленый попкорн и сглатывает образовавшеюся кашицу во рту. — И как ты хочешь это сделать? — Поставить Тодороки метку! — выдает она так, будто бы сказала гениальную мысль. Но все не так. Шото упирается лбом в ладонь. Мда. Если бы сейчас весь класс сидел тут и услышал данную фразу, Урараку бы моментально порвали бы на месте. Ведь за Тодороки Шото, единственную немеченую омегу в этой академии, идет настоящая война. Юэй раньше казалась Тодороки настоящим Раем — а как по-другому может быть, если это сама академия для героев? Для тех, кто в будущем призван помогать другим и спасать чужие жизни. Шото был ослеплен идеей попасть именно туда лет с шести, но внезапно, когда сын Старателя был готов подать все заявки, — он один из четырех приглашенных студентов, ему вообще должна быть красная дорожка! — школа объявляет всему миру не самую приятную новость. Гласит она о том, что, если ты являешься омегой — то будь готов ежегодно потеть больше всех. Раз в год любой альфа имеет право пометить свободную омегу, если у той, конечно же, еще нет метки. Как потом узнал Тодороки, это было сделано для того, чтобы подготовить омегу на том же уровне, что и альфу — "омеги — слабый пол, они не предназначены для геройств, но, раз вы считаете себя особенным, то будьте готовы тренировать и свое тело, и свой дух". Несмотря на все это Тодороки решительно написал заявление и собрал все документы — а чего бояться, если отцу все равно, а матери тем более? Альф Тодороки не боится, это совсем не помеха. Однако была одна "маленькая" проблема... Почему ни в одной анкете не было сказано, что надо еще и подготовиться к Бакуго Кацуки?! Мидория тем временем подавился. — Ты что?! — опешил альфа, смотря на самоуверенную своим решением омегу. — С каких пор омеги могут ставить другим омегам метки?! — Но она же временная! — запротестовала Очако, плюхаясь обратно на свое место между альфой и омегой. — Я легонько прикушу, а потом Тодороки-кун сведет ее! Деку устало выстонал что-то нецензурное в свои ладони. — Боже, Очако-чан... — Не выйдет, Урарака-чан, — подал голос еле живой Тодороки и хрустнул шеей, снова развалившись на диване. — Твой запах не передастся на меня, а без него смысла нет — все чуят, что я никем не занят. Плюс — это против правил. О, и правила в этом "судном дне" тоже были! Любые попытки изобразить метку на загривке являлись недопустимыми, кроме оригинального укуса. Больше никаких правил и не было особо — главное, не покидать пределы школы. В использовании своего квирка немеченые омеги не обременялись и могли отражать нападки одурманенных альф как угодно. Только бы не убить. Конечно же, можно было и не приходить на этот "праздник души", но... если ты не имеешь уважительной причины, то это не сработает. Так что будь готов сломать себе руку или ногу — и то, на короткое время, потому что когда ты придешь в норму, у тебя будет "личный забег". — Но как же тогда мы можем помочь? — Стать моим, конечно же, — послышался сзади хрипящий рык, и у Тодороки все сжалось в груди, когда в нос ударил сильно выделенный запах хвойного леса и ментола. Бакуго Кацуки — никто больше не пахнет так дико. Шото против воли вжался в спинку дивана, понимая, что сейчас лучшее решение — это бежать далеко и куда глаза глядят. Но ноги не слушались — ослабли и совсем не напрягались, оставляя своего хозяина на съедение злому гордому волку. — Кац-чан, — предупреждающе начал Мидория, но Бакуго лишь оскалился, подходя и вжимаясь прессом в спинку дивана, аккуратно начиная массировать плечи Тодороки. Омега слабо дернулась и просипела что-то, на что подрывник сильнее оскалился. — Кац-чан, я предупреждаю... Не трогай его, твой "судный день" завтра... — Умолкни, отброс, — рыкнул в сторону Бакуго, даже не глядя на одноклассника. Урарака же замерла от страха. — Не учили рот на замке держать, когда взрослые альфы заняты своими сучками? — Кац-чан... — Детка, — полностью игнорируя Деку, прошептал Кацуки, жарко выдыхая каждое слово Тодороки на ушко. Омега млел, не в силах идти против природы, но очень хотелось выбраться из этого дурмана, или метка точно появится — но не Урараки, а этого ублюдка. — Детка знает, что завтра станет моей? Что завтра ее хозяин придет за ним? Бакуго поцеловал Шото в пылающее ухо, прикусывая хрящик, и начал медленно гладить омегу по волосам. Все правильно, малышка, будь послушной сучкой, и папочка даже, может быть, не станет тебя наказывать за то, что ты его динамил целый год. Легонько отшлепает, а потом покажет тебе, чего ты себя лишала. — Бакуго, — прохрипел Тодороки, отцепляя руки от себя, чем разозлил подрывника сильнее. Кацуки сжал руки и потянул Шото за волосы, укусив ухо и придвигаясь носом к нетронутому никем загривку. Такой чистый, вкусно пахнущий — так и хочется поставить отпечаток зубов, показывая, что "занято!". — Слушай меня сюда, двумордый ублюдок! — прошипел Бакуго в загривок, щекоча шею. — Если ты дашь мне сейчас поставить метку и не станешь участвовать в отлове завтра, то я тебя не отхлестаю и, может быть, даже сделаю минет своему мальчику за хорошее поведение, — подрывника явно не смущало, что рядом сидят посторонние люди, и он не в своей комнате. — Но если продинамишь, то я все равно тебя завтра поймаю и отымею так, что сидеть будет больно. Выбор за тобой. Одаренный тихо скулит, не отвечая на щедрые ласки одноклассника, когда горячий язык широко лижет загривок, и Бакуго прикусывает двухцветные волосы на затылке. Так обычно делают волки во время спаривания, чтоб самка не вздумала убежать. Но куда бежать Тодороки? Шаг влево, шаг вправо — и расстрел. Кацуки хочет его так, что в носу свербит от его перевозбужденного запаха, и это не есть хорошо. Шото хочет жить в свое удовольствие, не заботясь о том, что в любой момент может заявиться его альфа и кинуть его на кровать, потому что приспичило. Шото хочет быть свободным и никому не принадлежать. Гетерохромик рычит, хрипя в возбужденную морду подрывника, и даже Урарака испуганно поджимает хвостик. — Пошел нахуй, Бакуго Кацуки. И затем следует удар.

***

У Шото дрожат руки, но он, как может, пытается это скрыть. Если Урарака заметит, что за вечно холодной маской скрывается испуганная омежка, то все самообладание девушки полетит к чёрту, и она заплачет. Мидория сидит рядом с Тодороки и пытается хоть как-то его приободрить — выходит погано, если честно, и омега даже для вида не улыбается. Запахло пиздецом только тогда, когда в комнату ожидания явился Айзава-сенсей с тремя папками — в них краткое досье на каждого альфу, которые дали согласие на отлов. Шота-сан не показывает, что он переживает за Тодороки, — «это только твой выбор, и ты — хозяин своей судьбы!» — но все же сердце немного йокает чисто из-за солидарности. Не дело это, такие правила создавать. Никто не имеет право принуждать другого человека, пускай у него и «слабый пол»! Все окончательно идет по пизде, потому что у Мидории нет и слова о том, как бороться с Шинсо или Мономой. А с Бакуго по плану драться бессмысленно — Изуку, как человек, знающий его с самого детства, искренне предупреждает, что перед лакомой целью Бакуго может повести себя непредсказуемо. — Случалось уже, — кивает Изуку и забирает потрепанную и бесполезную сейчас тетрадь, замечая, какие холодные у омеги руки. — Могу посоветовать только не разговаривать с Шинсо, не вступать в ближний бой с Мономой и... и не попадаться на глаза Кац-чану. — Это уже сложнее, — грустно отвечает Шото и теребит молнию на синем костюме. Отлов идет только в классических комбинезонах, использовать свои геройские костюмы запрещено, чтобы условия были равными. Но они, как ни посмотри, совсем не равны. — На самом деле, нет. Тодороки вопросительно смотрит на друга — Мидория что-то быстро продумывает, листая тетрадь. — Есть шанс стравить их друг с другом, а самому отсидеться где-нибудь на дереве. — Отсидеться? Два часа? — Шото изгибает алую бровь в вопросе. Не, тупо. — Ты шутишь? Урарака всхлипывает и наяривает круги по комнате, не зная, куда себя деть. Уйти, чтоб не видеть, не вариант — так еще больше разволнуется. Но и смотреть на это все тоже тяжело — еще каких-то минут двадцать, и Шото придется биться за свою честь с тремя сильными альфами целых два часа. — Я серьезно, Тодороки-кун, — Деку закрывает тетрадь. — Если Кац-чан увидит, что ты сражаешься с другим альфой, он непременно прервет тебя. Будет время сбежать. — Но он может погнаться за мной! — Кац-чан не такой человек, — сокрушенно мотает головой преемник Всемогущего. — Пока он не докажет другому, где тот не прав, он не угомонится. — Правильно! — ревет Очако, вытирая рукавами розовой кофты соленые слезы. Тодороки еще сильнее вжимает голову в плечи и стыдится, что доводит таким образом подругу до слез. — Сначала Бакуго разберется с альфой, а потом, будучи взбешенным, примется за Тодороки-куна! — Но, Очако-чан! — вскакивает со стула Мидория и спешит успокоить свою девушку. — У Тодороки появится время. К тому же, минус один альфа! Шото чувствует, как в его горле образуется комочек из твердого льда, а потом падает вниз. Парень тихо подрагивает, ибо ничего не может сделать — тело будто бы чувствует, что за ним объявили охоту три альфы. — Деку! — плачет в грудь парню Урарака, и Тодороки сжимает ткань костюма. Пожалуйста, не плачь! — Умоляю! Поставь Тодороки метку! Изуку отшатывается и глядит глазами, которые полны тоски и непонимания. Нельзя так, нет! Это все неправильно! — Очако... — Пожалуйста! — Прекратили орать! — заходит в помещение Айзава и трет красные глаза. — Вы тут для поддержки, так какого хера парень один сидит?! Урарака замолкает, всхлипывая, но слезы все еще текут из глаз, и она спешно вытирает их. Нельзя-нельзя — а что, отдавать Тодороки на растерзание Бакуго можно? Можно?! Изуку тупит взгляд в пол, но и без слов понятно, что ему стыдно — он альфа, в конце-то концов, и не может абсолютно ничем помочь своему другу. Разве это красит? — Слушай, Тодороки, — зовет Шота своего ученика, и Тодороки смотрит омеге в глаза. — Что бы там ни происходило, помни — ты и только ты творишь свою судьбу. Ни один плешивый кобель не должен подчинить тебя, понял? Я верю в тебя. Шото хмурится, но улыбка все же не выходит. Он сильный независимый омега, способный своей причудой сжечь дотла и заморозить до оледенения — какого хера он должен бояться чертовых альф только потому, что так распределила природа? Он не хуже этих плебеев, и сейчас Тодороки это докажет. Раздается сирена и веселый голос Мика, и Айзава кладет ладонь на плечо Шото. Пора.

***

Тодороки старается успокоиться, но выходит плохо — осознания того, что он в этом лесу, специально построенному для каких-то тренировок, не один, бьет в солнечное сплетение. Сейчас он жертва, и с разных сторон на него идут три жестоких охотника — они уже готовы разодрать в клочья омегу, лишь бы та поняла, кто здесь полный хозяин. В левой руке Шото бурлит Адское пламя, и парень принюхивается. Коньяк и лаванда, конечно, странное сочетания, но он легкой струей дурманит откуда-то справа, и Тодороки делает шаг в противоположную сторону. Запах еще далек от него, но ведь альфы тоже имеют нос — унюхать сладкий запах омеги не составит малейшего труда. Тодороки кашляет, отступая еще на один шаг. Должно быть, так пахнет Монома, а с ним, как советовал Мидория, лучше держаться на расстоянии. Сладкая мята и терпкий кофе без сахара заставляют остановиться. Он идет слева, и, черт возьми, это Шото не радует. С двух сторон его уже окружили — где тут смеяться? Этот запах уже ближе, чем Монома, и Тодороки дергается, отскакивая, когда рядом ломается ветка. Этот отлов мало того, что физически довольно трудный, так еще и морально давит — не будь Шото сейчас в такой ситуации, он никогда бы не испугался хруста. Хитоши приближается, и это, если честно, тоже не радует, потому что осталось два пути отступления. Страшно еще и то, что Бакуго не пахнет. Совсем. Его запах даже примерно не ощущается в воздухе, а это значит только одно — он выпросил у Лечащей Девочки таблетки для полного притупления феромона и теперь затаился. Хочет устроить «сюрприз», но от этого не легче. К тому же, от осознания, что главный противник и сильнейший охотник может напасть с любого угла, будучи незамеченным, становится еще хуже. Правая сторона покрывается тонкой коркой льда, а левая рука нагревается. — Успокойся, — шепчет под нос сам себе Шото и оглядывается. Тихо. Пусто. Два запаха где-то поблизости, но... — Привет, Тодороки-чан, — слышится хриплый голос откуда-то слева, и Шото вздрагивает, отпрыгивая. Шинсо. Чертов Шинсо стоит в паре метров и довольно улыбается, складывая руки под грудью. Веет возбужденным запахом, и коленки омеги чуть трясутся. — Ты!.. — рычит Тодороки, выпячивая вперед правую руку. К Хитоши быстрой волной начинает приближаться гора льда, но его сиреневые глаза искрят радостью. Тодороки сдавленно охает и понимает, что совершил ошибку. Попался. — Как же так, Тодороки-кун, — медленно мотает головой из стороны в сторону Хитоши, и гора льда замирает перед ним где-то в десяти сантиметрах. Раздается хрустальный треск, и глыба разваливается в осколки. — Не думал, что победа достанется так легко. У Тодороки суженые зрачки, и он, как сумасшедший, стоит и смотрит на свою «смерть». Рука медленно опустилась, однако в голове четко стучит мысль, что Шото проебался, и вот он — его конец с фиолетовыми волосами. Шинсо хрустит костями пальцев и, засунув руки в карманы, медленно направляется к взятому под контроль одаренному. «Сделай больно», кричит разум Тодороки, но ему не хватает силы, чтобы выпустить наружу пламя и очнуться. Рядом нет ничего, обо что можно удариться, а Хитоши с каждой секундой все ближе и ближе. Волосы на загривке встают дыбом, и спина леденеет. «Не стой, мать твою, столбом! Очнись! Он сейчас пометит тебя!». Тодороки не может ничего сделать, когда Шинсо протягивает руку и нежно обнимает его за талию — всем альфам, что ли, говорят быть такими нежными? Вряд ли Шинсо и в жизни такой. Показуха. — Если я скажу тебе меня поцеловать, то ты все выполнишь без лишних слов, — тихо говорит Хитоши, утыкаясь в шею и вдыхая вкусный запах. По телу бегут мурашки. — Однако я не хочу. Мне надо, чтобы ты принадлежал мне всем добровольно — и телом, и душой, и разумом. Хитоши обводит большим пальцем нижнюю губу молчащего Тодороки, и тот мысленно воет, когда альфа разворачивает его к себе спиной. Загривок теплит чужое дыхание, и у Тодороки выступают горячие слезы и текут вниз по щекам. Он бесшумно плачет, думая о том, что Урарака с Мидорией все видят — это шоу, как ни крути. По загривку обжигающей лентой проходит мокрый язык, и Шото мысленно прощается со спокойной жизнью — Очако-чан, должно быть, заливается солеными слезами, как и Тодороки сейчас. «Ну знаешь», говорит Шото сам себе, когда слышит, как Шинсо чуть ли не до хруста открывает рот, обнажая клыки. «Это — не самый худший выбор.» — Эй, ублюдок, убери руки от моего. Раздается оглушающий взрыв и хруст ломающихся костей, и сзади больше никто не давит на шею и плечи. Дым заваливает небольшую площадь позади Тодороки, и парень пытается отдышаться, будто бы только что вынырнул из-под воды. Квирк Хитоши выходит из действия, потому что его бьют. Шото падает на колени, слезы душат его, и он вцепляется пальцами в зеленую траву, как утопающий в соломинку. Парень мысленно благодарит спасителя и поворачивается. «Блять.» Бакуго внимательно наблюдает своими кроваво-алыми глазами за дальнейшими действиями омеги. Хитоши лежит у его ног без сознания, и из носа течет кровь. От левой руки блондина идет дым — такой залп удался на славу, вырубив с одного раза альфу. Шото подскакивает и пятится назад. Только сейчас понимает, что запах Мономы пропал — нигде и намека нет на феромон из лаванды и алкоголя. — Куда ты пошел? — скучающе спрашивает Кацуки, сжимая кулак. С тем придурком из 1-Б было скучно, хоть он и смог выбесить его на спортивном фестивале. Видимо, Кацуки действительно превращается в зверя, если идет к своей цели. — Теперь я — твой единственный соперник. — Тогда какого хрена ты улыбаешься? — рычит Тодороки, и его левая сторона воспламеняется. Языки огня тянутся к небу, и Бакуго завороженно смотрит на причуду. Залп огня не успевает причинить подрывнику вред, потому что он в последнюю секунду отскакивает. Недовольно скалится. Неужели, Шото действительно намерен с ним драться? С ним, альфой, имеющий сильный квирк? — Я же вчера говорил, что тебя ждет, если ты не послушаешься, — рычит альфа, подавляя своим запахом. Тодороки снова становится в боевую позицию. — Но ты любишь все делать мне наперекор. Чего ты добиваешься? Хочешь победить меня в ближнем бою? С ума сошел? — Кто так сказал? — хмурится Шото, не отрывая взгляда от блондина. Тот стоит совершенно спокойно, и ему даже, кажется, немного скучно. Будто бы он знает, как все закончится. Ледяная гора не успевает даже приблизиться к Бакуго, как тот немедля подрывает весь лед несколькими залпами — крошки осыпаются, и видно, что Шото тяжело. Подрывник слишком хорошо читает все действия, а бежать, в данном случае, не получится — Бакуго нагонит его в считанные секунды и трахнет у ближайшего дерева, наплевав на камеры. Все должны знать, чья это омега. — Прекрати тратить силы, Тодороки, — приказывает Кацуки. Вся эта ситуация начинает его злить, ведь этот двурожий ублюдок даже не думает о том, чтоб сдаться. — Тебе они понадобятся ночью. Иди сюда! — Только через мой труп! — шипит Шото. Правая часть леденеет на глазах, пугая, что может в любой момент начать трескаться, но Тодороки выравнивает температуру тела левой частью. Это плохо. Не прошло и получаса, а он уже на пределе. — Я никогда не подчинюсь тебе добровольно! Бакуго недобро хмурится, скаля ужасающую улыбку, и опускает руки, сжимая кулаки. Хочешь драки, Тодороки Шото? Ну хорошо. — А, так ты из тех омег, которые «я сильный и независимый», да? — в его ладонях от ярости взрываются крошечные залпы. Бакуго чудом держится, чтоб не использовать свой коронный прием сейчас и не выжечь нахуй пол-леса. — У меня всегда был к вам вопрос — а чем же так плохо принадлежать альфе? — А что хорошего в том, что в тебе видят лишь вещь для быстрого перепихона? — выплевывает Шото, и вот тут Бакуго действительно звереет не на шутку. Взрыв оглушает территорию Тодороки и ломает преграду, выстроенную за пару секунд. Еще одна глыба льда разлетается в щепки, и осколки моментально таят в воздухе из-за жаркого удара. Тодороки отлетает к дереву и впечатывается в него спиной, сползая вниз. В глазах плывет, но он видит, что Кацуки все еще стоит на своем месте и, видимо, решает, с какой стороны ему добить. — Вещь для быстрого перепихона, чертов ублюдок?! Вещь?! — орет Кацуки. — Я тебе, сука, с первого дня в академии пытался показать, что меня волнует не только секс! — Бакуго звереет, и это плохо. Шанс уйти нетронутым и чистым в этом отлове снижается с каждой секундой, как подрывник заводится. Воспламеняется, как спичка. — Я от тебя других козлов отводил, чтоб они и не думали к тебе лезть! Я помогал тебе в спаррингах, чтоб ты отбросил свои предрассудки по поводу своей левой части! Я, блять, защищал тебя во время вражеских нападений! И ты мне говоришь, что меня волнует только секс?! Ты издеваешься, ублюдок?! Тодороки хрипит и испуганно расширяет глаза, когда взбешенный Кацуки посылает волну взрыва в другую сторону — от ярости в ладонях скопился пот, и, дабы не навредить омеге, парень выпустил залп в другую сторону. От силы звукового действия и жаркого огня ломаются деревья на добрые метров десять. Взгляд Кацуки мягче не становится, он все также рассерженно выдыхает, и глаза метают молнии. Бакуго делает тяжелый шаг вперед, держа путь на дерево, по которому медленно встает Тодороки, и начинает приближаться. Изо рта Шото стекает мелкая струйка крови. «Блять.» — А знаешь, что самое обидное? — рычит приближающийся подрывник, сжимая кулаки. — То, что ты меня даже за соперника на спортивном фестивале не принял. Деку наболтал тебе душевных слов, и ты растаял, а передо мной строишь из себя хуй знает что! — рычит Бакуго в лицо и хватает Шото за шею, вжимая в кору дерева. — Я твой альфа, Тодороки! Я! Никто другой в этой академии не заслуживает даже смотреть в твою сторону! Шото перехватывает руку Бакуго, но тот лишь раздраженно рычит, сильнее сжимая ладонь. Тодороки хрипит и мотает головой. Он его что, убить вздумал? Да лучше смерть, чем подчиниться этому паршивому кобелю! — Предупреждаю сразу — огонь мне не страшен, а твой лед я за полсекунды подорву, — многообещающе выдает Бакуго и разворачивает омегу лицом к дереву, вжимая. Тодороки слабый после нескольких моментальных атак и причуды Шинсо, и он не верит, что сейчас все закончится. Сейчас Кацуки оставит ему алеющую метку и будет трахать на вполне законных правах. Омега теперь будет его собственностью. Слишком громко для гетерохромика вжикает молния впереди на костюме, и в обнаженную грудь бьется холодный воздух. Кацуки принимается стягивать верхнюю часть комбинезона, оголяя сладкую и чистую кожу шеи и плеч. Его ведет от девственного запаха Тодороки, и он чувствует, как его рот наполняется слюной. Парень ощущает дикий голод, хотя раньше такого не происходило — сейчас Шото перед ним беззащитен и покорен, и его хочется любить до потери сознания прямо тут, на глазах всей академии и этого блядского Деку, сующего свой нос в чужие дела. Бакуго кончиками пальцев ведет вверх по груди, обжигая прикосновениями, и жарко дышит в загривок, чувствуя, как под губами напрягается венка, и Шото испуганно сглатывает, дергая кадыком. Ладонь ласково оглаживает грудь, проходит по выпирающим ключицам и нежно берет под подбородком. Горячий мокрый язык медленно ведет дорожку слюны до начала двуцветных волос, и глаза Шото наполняются слезами. Он дергается в руках альфы и слышит его раздраженный рык. Так, последний шанс, что же делать... — Бакуго, пожалуйста... — хрипит одаренный, и слезы срываются на обнаженную грудь. — Умоляю... Если я хоть что-то значу для тебя, ты не поставишь метку... Господи, пожалуйста! Бакуго скалится в шею и открывает рот, обнажая клыки. Тодороки бьется под ним пойманной птичкой и замирает, когда острые зубы входят в тонкую нежную кожу. Кровь заполняет рот альфы, и он шумно сглатывает. Так сладко, так восхитительно сладко не может быть, а в штанах уже колом.... — Я не поведусь на это, маленькая сучка, — жарко шепчет Кацуки, целуя наливающийся укус. Он победил. Подрывник придерживает резко обмякшего омегу. — Может, кто-то другой и купился бы на твои пламенные речи, но не я. Детка, я пришел забрать тебя себе. Последнее, о чем думает Шото перед тем, как провалиться в темноту, это «простите меня».

***

Когда Бакуго выходит из него с хлюпающим звуком, Тодороки чуть ли, блять, не умирает. Они занимаются у Кацуки в комнате сексом уже почти три часа, и ноги Шото разъезжаются в разные стороны. Он не может простоять в собачьей позе и минуты, но крепкие руки альфы держат его в нужном положении. Черная шелковая лента уже сбилась на глазах и потяжелела из-за пота. Бакуго жмется сзади к шее, шепча всякую ерунду на ухо, и медленно водит рукой по чужому возбужденному члену. Тодороки вздрагивает и в восьмой раз за вечер кончает на простынь. Бакуго ненасытен настолько, что это уже даже не смешно. — Какой чувствительный мальчик, — кусает ухо Бакуго и переворачивает Тодороки на спину, заставляя широко расставить ноги. Из растраханного ануса вытекает сперма, и он пульсирует, ища плоть. Может, самому Шото в душе и противно от происходящего, но, кажется, его омежья натура настолько истосковалась из-за монашьего образа жизни, что ей мало Кацуки. Шото устал и одновременно не может насытиться Бакуго. — Видел бы ты себя сейчас, малышка. Умопомрачительный вид. Тодороки весь в засосах и укусах — внутренние стороны бедер, шея с плечами и грудь пострадали особенно сильно. Казалось, подрывник хочет, чтоб все знали, кому эта двурожая сука принадлежит. Он трахает ее до потери пульса и так громко, чтоб все в этой ебаной академии слышали — Шото занят. — Господи! — скулит Шото, когда Кацуки толчком оказывается в растраханном отверстии, вытесняя сперму. — У меня все болит... Я задницы не чувствую... — Нехуй было меня динамить, — вылизывает шею Кацуки, двигаясь в теле. Тодороки под ним извивается, ища еще более тесный контакт и приближается к лицу. Только Шото стонет, приоткрывая блядски красные губы, Бакуго глубоко целует его, пропихивая язык. Ведет в глубине скользкого рта, вылизывая небо, и довольно лыбится, крадя чужие стоны. Его мальчик, только ему, Кацуки, Шото может так стонать. Тодороки слепо двигает бедрами, намекая, что ему мало, и обхватывает чужую спину. Внутренняя сучка, желающего мокрого и долгого траха, вырвалась наружу только с третьего захода. Шото елозит под подрывником и скулит в жадные поцелуи. Блондин закидывает обкусанные мокрые ноги себе на плечи, не прекращая двигаться. Теперь головка проезжает точно по простате, и Шото просто, блять, ведет от этого к ебеням собачьим. — Ах!.. Кацуки!.. — стонет сын Старателя, оборачиваясь, открывая доступ к шее. Блондин припадает к ней в ту же секунду, покусывая нежную мокрую кожу. Тодороки так сладко пахнет — ледяной клубникой и жарким сексом, и это, наверное, самые лучшие запахи. — Эй, Тодороки, — скалится Бакуго, выходя и слыша разочарованный скулеж. Еще чуть-чуть! — Кому ты принадлежишь? Шото замирает, скуля, и понимает, что все, это конец. Он разжимает искусанные губы, выпуская жаркий выдох. — Тебе. Тодороки медленно проигрывает в этой войне, разрушая крепкую стену изо льда, но от осознания того, что теперь он принадлежит Бакуго, в сердце почему-то разливается непонятное чувство. Жаркое, до этого не знакомое, и Шото вновь громко стонет в чужие губы альфы. Тодороки проигрывает, но ему слишком хорошо сейчас — он подумает о том, как его заебал Бакуго, и как сильно парень его любит потом.