Чёртовы черепашки

      Ассамблея безысходности приглашала Юнги, отворяя свои двери. Он натянул свою безумную, но такую уставшую улыбку и шагнул в бездну, отбросив все свои страховки и якоря, в том числе Хосока. Мы рождаемся в крови, в крови и умираем.

***

      Абсолют был рожден в хаосе. Хаос же его и поглотил.       Любой шорох, любой звук в реальной жизни пугал Хосока больше, чем лучший фильм ужасов. Неосознанная дрожь тела, порождала волны мурашек по изувеченной тощей спине с еще не до конца зажившими глубокими полосами от лезвия. Хосок не мог спать спокойно, даже факт того, что в его безупречно белой и пустой палате каждую ночь горел свет, не позволял ему расслабиться и перестать видеть в углах темную фигуру с безумной улыбкой и слышать шепот знакомого голоса, обещающего вернуться.       — Хосок, я вернусь. Ты только мой.       Чон был готов биться в агонии, лишь бы все это прекратилось.       Чон Хосок. 23 года. Пациент психиатрической больницы при Сеульском исследовательском медицинском центре. Диагноз: хроническая форма посттравматического нервно-психического напряжения, как посттравматическое стрессовое расстройство развилось полное забвение аспектов травмы, трудности при засыпании и нарушение продолжительности сна, социальное избегание, нервное истощение, сексуальные нарушения.       После обеда медсестры провели Хосока в комнату, в центре которого находился стол и два стула. Его усадили за него, предварительно вколов лекарственный препарат в руку.       Чон не понимал, что происходило, в комнату вошел крупный мужчина средних лет с темными потрепанными волосами, в простой одежде: белая рубашка, темно-синие джинсы, обувь была скрыта под большими синими бахилами, серое длинное пальто, поверх которого был накинут белый медицинский халат, прикрывал широкие плечи. Мужчина хмуро посмотрел на Хосока и стал быстрыми шагами приближаться. Чон испугался, дернулся, чтобы убежать в угол, но только заметил, что руки были прикованы к столу наручниками. Юноша беспомощно осел, наблюдая, как мужчина сел напротив, откинув назад полы своего пальто.       — Добрый вечер, Чон Хосок. Меня зовут Пак Чанель. Я детектив по делу Мин Юнги. Вы знаете, кто это? — Мужчина говорил достаточно быстро и четко, изредка поглядывая в папку с делом об маньяке-убийце, лежавшей раскрыто на столе, и как юноша ее не заметил раньше. Хосок вроде видел лицо этого человека, но не мог рассмотреть, словно небольшая близорукость его глаз за столь короткий промежуток времени стала большой дальнозоркостью, не позволяя разглядеть близко расположенные объекты, в том числе и лицо этого человека.       Чон молчал, сердце его билось как бешеное, готовое разорваться в любой момент, все звуки были слишком громкими и пугающими, а слова детектива эхом отражались внутри головы юноши, в глазах наоборот все плыло, напоминая кашу, которую ему скормили во время обеда, та еще гадость, свет комнаты медленно тускнел, все большое превращая происходящее в нелепицу.       — Чон Хосок? Как вы? — Теперь голос детектива был слышен как сквозь толщу воды, даже не разберешь, что он говорил. Пациент помотал головой, чтобы прояснить ее, но получилось только хуже, не сдержав равновесие, Хо упал со стула, благо успел ухватиться за цепь наручников. Теперь он сидел на полу, не замечая боли вывихнутой щиколотки и натертых кольцами наручников кистей рук.       Офицер полиции и с места не шелохнулся, своим хмурым взглядом следя за состоянием Чона, которого даже в таком более-менее устойчивом положении водило из стороны в сторону, словно его до помрачения рассудка заставляли кататься на американских горках.       — Чон Хосок, вы слышите меня? — снова спросил детектив Пак, но поняв, что препарат уже начал действовать, лишь взглянул на свои наручные часы, показывающие без пяти минут восьмого вечера. — Надеюсь препарат не убьет его.       Как по часам ровно через пять минут Чон начал дергаться в страшных конвульсиях, отчаянно крича:       — Прошу прекрати это!       Хосок сейчас желал лишь одного, чтобы его голову снесли, желательно полностью, желательно пушкой. В одночасье все пропало: весь тот страх, в потемках души, все те мысли, что никогда не покидали пределов его головы. Это словно вознесение на небеса. На несколько секунд, а затем его сбросили с небес в ад, как падшего ангела.       Открыв глаза, Чон оглянулся вокруг, вокруг было белым-бело, как будто серый мир полностью обклеили чистыми альбомными листами, а он — грязный рисунок. В панике Хо задавал себе одни и те же вопросы.       — Где я? У-умер? Я же не умер?       Не выдержав этого, он сорвался с места. Тело было таким легким, а бег не давил на легкие, что двигаться вперед было даже весело, но бежал ли он вперед или назад, вверх или вниз, а может он бежал на месте, ведь не было никаких ориентиров. Пробежав достаточно, Чон мог сделать вывод, что здесь ничего и никого не было. Он находился в пустоте, что был подобен вакууму.       Неожиданный прилив слабости и боли во всем теле сбил юношу с ног, сильный приступ липкого страха, захватывающего разум и тело, подступил к горлу, выворачивая все внутренности наружу. В голове вновь появился ненавистный звон в купе с чьим-то омерзительно знакомым смехом, что звучал сначала еле уловимо, но постепенно, казалось, заполнял собой все существующее пространство внутри и вокруг Чона.       В очередной раз открыв глаза, Хосок увидел перед собой бетонную стену сероватого оттенка, на поверхности которого висели оковы с цепями, они слабо блестел при скудном освещении, возможно, единственной лампы в этом помещении. Юноша превозмогая адскую боль спины, перевернулся на другой бок. Тело охватила невидимая паутина, не позволяя двинуться и на миллиметр. В этом небольших размеров комнате находились двое, с Хосоком — трое. Или правильней будет, с двумя Хосоками их было трое?

***

      В один момент тело начало трястись как ненормальное, глаза неестественно раскрылись, а рот стал жадно ловить такой необходимый сейчас воздух, но что-то не давало и капле его просочиться в легкие. Его душили. Хосок одной рукой, затем и второй до крови начал царапать свою шею, с мокрыми от слез глазами смотря, как Мин Юнги душил его, лежащего на столе, придавливая шею к поверхности обеими руками, сопровождая эти действия безумным смехом, приводящим в оцепенение любого.       — Прекрати, — истошно шептал Чон, пытаясь доползти до стола и помочь себе. Он схватил Мина за ногу одной рукой, а другой, не замечая этого, душил себя. — Отпусти.       Лицо Чона было полностью красным, вены вздулись, глаза были готовы выкатиться, но он продолжал трясти за ногу этого мерзкого человека, насколько позволяли истекающие силы, повторяя одно единственное слово — «прекрати». К безжалостно радостному смеху добавились и другие звуки, Хо отчетливо слышал кряхтение и мольбы о пощаде от другого себя беспомощного и обессиленного.       Как в самой страшной реальности Юнги резко взглянул на Чона своими дикими глазами. Хосок дернулся от страха, ощущения удушья испарились, но появились более пугающие. Знаете ощущение жертвы — сколько не беги, тебя все равно поймают и съедят. Безысходность и желание спастись. Потеряв всякий интерес к уже мертвой туше юноши, что была брошена как сломанная игрушка, Юнги взял лежавший рядом с трупом окровавленный нож и с умалишенной улыбкой приближался к пытавшемуся уползти Чону, не прекращая при этом раз за разом, подобно одержимому, шептать:       — Ты только мой.       Хосок даже не успел осознать, что делать и куда бежать, в его случае ползти, как мужчина его за шею схватил, и приложил к стене, приковывая его руки. Теперь Чон видел. Видел на столе свое бездыханное тело, истерзанное и брошенное остывать.       — Ты только мой, — шептал безумец, ножом разрезая одежду на юноше, задевая острием кожу специально.       — Хватит, — кричал парень в надежде проснуться, в надежде, что это лишь сон. Но осознание реальности ударило сильнее боли. — Я не сплю. Все это время я не спал.       Хосок без веры взглянул на стол, что был пуст и окрашен кровью. Его личной кровью. Затем на Юнги, он отошел к столику, стоял спиной и что-то невнятно бубнил. Этот голос сводил с ума, заставляя желать любой смерти больше, чем такой жизни. Юноша взглянул вниз, у него не было сил стоять, это тело было на грани, оно было в крови, растерзанное, и с каждой замеченной раной, Хо ощущал как их делали, как лезвие проходило по этим местам, разрезая кожу и мясо. Это чувство неизбежности и чувство ужаса, оплетающее все вокруг. Что могло быть мучительней, чем осознавать, что твой кошмар — это реальность.       — Соскучился, любимый? — Юнги походкой вразвалочку приближался, напевая мотив какой-то детской песенки, размахивая небольшим шприцем. — Я сделаю тебя окончательно своим.       Тело не слушалось и стало в разы тяжелее, он начал испуганно кричать, звать всех, просить спасти его. Но никто. Никто кроме Мина эти крики не слышал. И эти крики приводили Юнги в неимоверный восторг, от чего его лицо становилось в разы устрашающе.       Смех. Этот противный жуткий смех, преследовавший Хо все это время, который уже настолько въелся в ушные барабанные перепонки, что юноша был способен слышать его везде и всегда. Это как навязчивые мысли, только смех.       — От меня не сбежишь, Хосок, — произнес мужчина, опускаясь напротив Хо, который из-за пугающего давления перестал двигаться, смотря куда-то в пол. Юнги плавно приблизился, свободной рукой аккуратно приподнимая лицо Чона, всматриваясь прямо в глубину чужих наполненных ужасом глаз. Лицо Мина было безэмоциональным, буквально, ничего не выражало, как и глаза схожие с глазами мертвой рыбы. — Я не дам тебе умереть.       Когда Чон прервал этот зрительный контакт, вырывая свое лицо из чужого плена, Мин мягко улыбнулся, спокойно сказав:       — Мы всегда будем вместе.       А затем резкий укол в шею, и темнота.       Спустя пару мгновений Хо вновь открыл глаза, его сильно трясло, тошнило. Когда чувства пришли в норму, Чон был потрясен происходящим. Он лежал на одной кровати с собой, которого Юнги, одним словом, ебал.       Отшатнувшись от них, Чон упал на пол, закрывая глаза и прикрывая уши, но он все равно слышал пошлые шлепки и свои высокие стоны и скуления, а еще просьбы, нет, не о пощаде, а «Юнги, ох, прошу глубже. Да, еще, сильнее»       — Прекрати, — сначала шептал Хосок, затем и выкрикнул, выбегая из спальни, громко хлопая дверью, но он попал в ту же спальню, насквозь пропитанную запахом пошлости и разврата.       — Ты такой ненасытный, Хосок-а, — шептал Юнги, вгоняя свой член между раздвинутыми ягодицами юноши, который так бесстыдно подмахивал в такт толчкам, выгибаясь как какая-то течная сука, прося еще и еще.       Юноша не мог на это смотреть, в очередной раз выбегая из комнаты. На этот раз он оказался в коридоре. Быстро двинувшись в сторону лестницы, ведущей на первый этаж, Чон замер, замечая, что на лестнице бесстыдно сношались две персоны. Мужчина активно двигался внутри парня, вызывая у него последовательность сухих оргазмов.       — Ох, — низко простонал Юнги, поцелуями покрывая чужую шею. — Хосок-а, мы созданы друг для друга, так ведь? — спросил он, медленно и опасно переводя взгляд на Чона, который стоял недалеко и не знал куда себя деть. Забежав в одну из дверей, парень испуганно огляделся, боясь еще раз увидеть этот кошмар. Он был в ванной комнате, и тут никого не было.       — Слава богу. Когда это закончится? — прошептал Чон, скатываясь по стенке вниз, ноги не держали. Он скрыл свои покрасневшие щеки ладонями, хотелось умереть, потому что Хосок заметил, что был немного возбужден, но прохлада плиточного пола усыпляла. Это был его предел, сильно клонило ко сну. Как иронично.       Было тепло. Звуки плескания воды.       — Я уснул в ванной? — Это было первой мыслью Хо, прежде, чем он осознал, что был в чьих-то объятьях.       — Хосок-а, ты хочешь спать? Может помоемся и ляжем спать? — Знакомый голос говорил прямо у уха, Чон не особо понимал, но тело было каким-то странным, было так хорошо. Парень застонал, сам того не ожидая, тело само двигалось в нужном темпе, насаживаясь на чужой член.       Чон пришел в себя, но делу это не помогло ничуть, по одной простой причине, потому что это был Мин Юнги, который прямо сейчас властно и жадно вылизывал его шею, порой маленькими клычками покусывая тонкую кожу.       — Хосок, твои слезы такие сексуальные, — полу рыком прошептал Юнги, поглядывая на раскрасневшееся и заплаканное лицо юноши, все быстрее вколачивая свой агрегат в растянутый анус Чона.       Парень хватался за чужие бледные плечи, неосознанно царапая их. Хо готов молить о пощаде, но из уст вырывались лишь противные пошлые стоны, а слезы текли из глаз сами собой. Потому что он не мог отказать. Потому что было приятно. Потому что было стыдно. За себя. Он уже осознанно получал удовольствие, потираясь головкой члена о напряженный живот Мина. Они бурно кончили, практически, одновременно. Пока Чон пытался придти в себя, Юнги со смехом толкнул парня назад.       Чон ожидал, что ударится головой о другой край ванной, но упал на что-то мягкое или точнее на чью-то грудь. Неприятный холодок прошелся по всему телу. Повернув голову, Хосок взглядом встретился со своими мертвыми глазами, с испугом он отскочил от тела. Его трясло. Хо смотрел на себя с перерезанной глоткой и вскрытыми венами на руках. Вода быстро становилась кровавой и холодной. Как труп.       — Ну, что, Хосок-а, заждался меня? — спросил Мин, на его лице вновь играла зловещая улыбка, а в руке блестел окровавленный тесак. — Готов принять ванну вместе со мной?       Он очнулся в мягкой и теплой постели весь в холодном поту. Без какого-либо знания о своем местоположении Чон неторопливо принял сидячую позу, оглядывая помещение, но было темно и тихо. И так спокойно.       — Детка, ты чего не спишь? — От неожиданности Чон дернулся, задевая локтем голову человека, который тянулся, чтобы приобнять Хосока. — Опять кошмар?       В кромешной темноте было невозможно разглядеть лицо незнакомца. Послышалось шуршание одеяла и копошение, в следующую секунду небольших размеров уютную спальню осветил маленький ночник. Чон весь сжался, тусклый свет освещал знакомые черты лица. Это оказался Мин Юнги, он выглядел сонным и потрепанным, из одежды на нем были лишь свободные белые удлиненные боксеры.       — Я принесу тебе воды, ты лучше ложись, — сказал Мин, уходя в темноту, шлепая босыми ногами.       Хосок тихо встал с кровати, судорожно осматривая комнату в поисках предмета, которым можно было бы защититься от психа. Нет. От настоящего психа.       Как гром среди белого дня в комнату прошел Юнги, он выглядел как-то по-другому, присмотревшись, Хо заметил, что на нем была разбрызгана кровь, а в руке был сжат небольших размеров осколок стекла. Чон стоял позади шкафа, веря, что его не заметили.       — Я убил его. Убил его. Убил, — вперемешку со смехом кричал Мин и резко повернулся в сторону Чона, пугая его. Шаг за шагом он приближался к испуганному парню, сжавшемуся в углу. Все повторяя свои слова: — Я убил его. Убил его. Убил.       Юнги упал перед сидячим Чоном на колени, смотря сквозь него, и только сейчас Хосок заметил, что он улыбался, но не как сумасшедший, скорее как потерянный человек, ищущий свой путь, который невозможно найти.       — Я убил его, Хосок. Убил себя. Убил.       Юноша не понимал, сути сказанного Мином, следя за каждым движением мужчины, чтобы в любой момент увернуться от удара.       — Я убил себя. Убил себя. Потому что нам никто не может мешать быть вместе. Даже я сам. Ты только мой, Хосок-а, — прошептал Юнги, протягивая осторожно окровавленную руку, чтобы потом мягко провести по чужой щеке. К удивлению Хосока это движение прогнало прочь страх, заменяя это чувство другим, противоположным ему, таким, как уверенность в том, что Мин Юнги не сделает больно своему соулмейту — Чон Хосоку.       — Хосок-а, ты только мой. — Это было последнее, что услышал Чон, прежде, чем Мин Юнги начал исчезать на глазах. Не веря происходящему, Хосок протер глаза, а открыв их увидел белоснежный потолок своей палаты.       — В конечном счете я только твой, Мин Юнги, — горестно подумал Хосок, вновь засыпая. И теперь ему не страшно.

***

      Хосок шел на поправку, питался хорошо, спал как все люди. Жил как обычный человек. Но было одно «но» — каждый вторник приезжал детектив Пак и спрашивал, не вспомнил, ли он что-нибудь о случившемся с ним, обычным парнем Чон Хосоком.       — Как только действие препарата начало вредить вашему организму, вас сразу увели медсестра, — четко говорил детектив, смотря на свой чистый блокнот. Дело никуда не двинулось. Местоположение Мин Юнги все также осталось неизвестным. — Что ж, спасибо за содействие. Прощайте, Чон Хосок.       Видимо, детектив решил сдаться. Юноша каждый раз отвечал честно, что он ничего не знал о случившемся с обычным парнем Чон Хосоком. Зато он навсегда запомнил историю пары Мин Юнги — Чон Хосока — парня с необычной судьбой, подарившей возможность любить и ненавидеть одного человека одновременно.       Вскоре, через пять лет, Хо наконец полностью излечился, и первым делом направился в гости к семье своего по сей день лучшего друга — Ким Сокджина, который оказывал непомерную помощь в излечении младшего, навещая его почти каждый день и даря ему возможность чувствовать себя по-настоящему живим.       — У вас замечательная семья, — тихо сказал Хосок Джину, смотря как трое малышей: старший мальчик и две близняшки-девочки играли на ковре с разными игрушками.       — И у тебя такая будет. Ой, надо пирог уже разложить, я скоро, — весело и задорно пропел старший, уходя на кухню, дети как только услышали о пироге, сразу ринулись за папочкой. В гостиной остались двое: Чон Хосок и Ким Намджун.       Хо громко поставил чашку на столик, привлекая внимание друга. Намджун хотел что-то сказать, видимо, что-то о добром и не очень прошлом, сделавшем из них тех, кем они являлись сейчас, но Чон опередил его, говоря вслух свое единственное желание на всю оставшуюся жизнь:       — Отведи меня к его могиле. К могиле Мин Юнги.