С кем бы течку провести?

— Ёбанная течка, — болезненно скуля, протянул Феликс, жмурясь. Боль в животе была просто нестерпимой, и её не уменьшали даже обезболивающие таблетки, врученные Хёнджином, который, собрав вещи, на время переехал к своему альфе, недовольно ворча что-то наподобие: «Почему я должен испытывать неудобства из-за тебя?». Вообще, он благодарить его должен за предоставление возможности поютиться у Сынмина, ведь это хороший шанс для развития их отношений, которые продвигаются со скоростью старой хилой улитки. По крайней мере, таково было мнение Ли. Живот снова отдал тянущей болью, отчего Феликс стиснул зубы до скрипа, вытягивая шею. Всё же понимание собственного организма у него никакое, он просчитался, предсказав течку на несколько часов позднее, чем она началась. А ведь Ли распланировал, что придёт этот Чанбин, он затащит его в квартиру, они мило побеседуют за чашечкой чая, а там и течка начнётся, и всё получится, как бы, невзначай. Но не тут-то было. Из-за неправильно предугаданного времени начала течки план рассыпался в пепел, развеваясь по ветру. По крайней мере, теперь парень понимает, что в таких вещах нужно быть более предусмотрительным. — Где этот ебучий Чанбин? — безысходно захныкал юноша, ощутив очередную волну медленно накатывающей боли. — Хёнджин, я тебя прикончу! — озлобленно прошипел он, сжимая в правой ладонью простынь, что успела скомкаться, пока он ворочался. И так продолжалось ещё некоторое время. Пятнадцать минут, полчаса, час или несколько — Феликс сказать не мог. Потому что потерялся вовсе во всём. В том же времени; в собственных нестерпимо-болезненных ощущениях, приливающих к низу живота; в чувстве дикой влажности и неприятной скользкости в анусе, чему способствовало активное выделение смазки, как сигнал о готовности тела принять альфу. Только вот альфы этого не было. До сих пор. И из-за этого Ли, в перерывах, когда боль отступала, давая возможность, прикрыв глаза, взмолиться, посредством проговаривания «Господи, спаси-помилуй сына грешного» хуй-знает-сколько раз, проклинал и себя, за то, что в этот раз заморочился, а не поступил так, как всегда; и Хёнджина, правда, за что — непонятно; и Со Чанбина в самой большей степени, потому что тот шляется, чёрт возьми, непонятно где! Он сейчас, вообще-то, должен быть с ним и жёстко трахать, вбивая в старый твёрдый матрац! Хоть и не обещал, да что там, даже не знал о том, что на сегодня его главной миссией является ублажение неугомонного вредного рыжего смазливого омеги. И, о чудо! Как раз после проскользнувших в голове мыслей об этом раздаётся стук в дверь, теряющийся во всеобъемлемой тишине пустой квартиры. Чётких три раза. Ли медленно разлепляет глаза, не шевеля конечностями. Несколько секунд смотрит в посеревший от внезапно ухудшившихся погодных условий потолок, пытаясь понять, не послышалось ли. И, когда три чётких удара разрывают абсолютную тишину вновь, делает вывод, что нет, не послышалось. Омега, пересиливая дикие слабость и ломоту в теле, мысленно благодаря всех Святых за то, что приступы спазмов поутихли именно сейчас, поднимается со скрипящей односпальной кровати. Поднимаясь, придерживается за прикроватную тумбу, едва не сметая с неё кружку с недопитым кофе и гору упаковок со съеденного рамёна. Приудерживаясь за стену со сдёртыми местами обоями, парень достигает дверной рамы, оттуда, продолжая опираться о стену, добирается ко входной двери. Тихий щелчок, и она открывается. Феликс возводит затуманенный, усталый, томяще-похотливо-безудержный взгляд. Столбенеет, сталкиваясь с утягивающей чернотой глубоких глаз напротив. Они, словно омуты, таящие в себе множество загадок, манят неизвестностью от невозможности прочитать в них что-либо. Язык юрко проходится по верхней губе, зубы прихватывают край нижней. Теперь уже начало казаться, что доверить Хёнджину выбор альфы было не такой уж плохой идеей. А Чанбин смотрит на Феликса неотрывно. Хёнджин ведь наплёл ему о протекающих трубах, он-то думал, что его запрягут сантехником. Но не тут-то было. Похоже, здесь он для куда более развращённых дел. Это можно было понять, лишь взглянув на омегу, открывшего ему дверь. Тот весь взмокший, на лбу испарина, белая майка, еле прикрывающая хоть что-то, видимо липнет к телу, а в зоне внутренних сторон бедёр на спортивных штанах заметны пятна — заслуга обильно выделяющейся смазки. А ещё его запах. Дурманящий. Едва лишь принюхавшись, Чанбин в этот дурман попал, дурман густого тягучего мёда, отбирающий чувство почвы под ногами, принуждающий медленно, но верно терять рассудок. Со натягивает уголок, свезло же ему. — Так вот, какие трубы у вас протекают, — вымолвлено со слышимой насмешкой, всё также не отводя взора от изящного смуглого тела, пожирающих обольстительных глаз. До Ли сначала не доходит, он склоняет голову набок, забавно хмурясь и моргая несколько раз подряд. Потом же, наконец осознав, ругает Хвана в мыслях всем знакомым чернословьем, потому что «Ну сука, можно было ещё мозгожопее!». — Как видишь, — произнёс парень на выдохе, проходясь языком по губам и обессиленно прислоняясь головой к дверному косяку, придерживаясь за него левой рукой, правой всё ещё держась за ручку входной двери, почувствовав новой силы прилив слабости к телу. Вот блять, о Создатель, только не это! Только не очередная вспышка острой боли! Но нет, Создатель этот, будто намеренно, издевается, и спазм колюче сдавливает низ живота, вынуждая согнуться пополам, издавая сдавленный болезненный стон, теряя равновесие. И Феликс бы поцеловался с полом, осел бы на колени, в лучшем случае, сдирая их о неровную выемчатую древесину порога. Однако Чанбин вовремя успел подхватить его, придерживая за плечи, позже и вовсе подняв на руки, потираясь носом о вспотевший висок, идя на поводу у инстинктов. Чем дольше альфа находился в поле ощутимости аромата этого омеги, тем больше его способность самоконтроля сходила на нет. Расстояние от входной двери до кровати было преодолено в мгновение ока, без малейших затруднений. Когда распалённое грациозное тело легло на кровать, та прогнулась под напором веса. После того, как на неё приземлилось ещё одно, коленом упираясь между худых омежьих ног, расставив руки, согнутые в локтях, по обе стороны от золотаво-рыжей головы, жалобно скрипнула, предсказывая предстоящую проверку на прочность. Феликсу было жарко, безумно. Будто его окунули в лаву с головой, будто запустили внутрь полыхающего нестихающим пламенем дома. Температура тела подскочила резко, с ощущением того, что на несколько градусов, под самые сорок два, указанные максимально на ртутном термометре, оставшемся ещё со времён его бабушки, валяющемся сейчас где-то в непонятно где находящейся аптечке, которая отыскивалась только при надобности. Чужое горячее дыхание на шее, в области правой ключицы, раззадоривало лишь сильнее. И заставляло гореть с ещё большей силой, до сотления. Стойкий запах сладких ломких сушёных слив кружил голову, заставляя теряться в своём же сознании. Ли на данный момент уже соображал совсем плохо и туманно настолько, насколько после поглощения нескольких рюмок крепкого самогона покойной бабки. А Чанбин? Чанбин… он наравне с омегой. В том смысле, что его соображательные процессы так же приобрели некую заторможенность, отказываясь идти исправно. Грудная клетка с каждым вдохом вздымалась всё больше, потому что альфа каждый раз хотел ощутить уволакивающий медовый аромат всё больше, всё сильнее. Пустить его по венам, как яд, и упиваться, умирая. Это всё на грани с безумием. А они ещё даже не коснулись друг друга развязным образом. Не почувствовали вкус чужих губ на своих, не ощутили степени мягкости волос партнёра на одну ночь. Или на несколько. Но оба не такие невинные, оба горят желанием данную ситуацию исправить, поменять кардинально, чтобы и на своём собственном, и на себе не принадлежащем теле не осталось нетронутого, неизученного грязными, влажными ладонями места. Вот, что называется абсолютным сумасшествием. Когда ты не можешь контролировать свои руки, и они своевольно лезут под чужую одежду, сейчас так бесящую, раздражающую дико, мешающую. Чанбин утробно рычит, разрывая белую тонкую майку в клочья, предоставляя собственному озверелому взгляду открытый вид на острые ключицы, на розовые бусинки сосков… Со не удерживается… Уже не осознавая собственных действий, припадает губами у набухшему ореолу соска, неаккуратно прихватывает зубами, прикусывая излишне сильно, отчего с искусанных к теперешнему моменту губ Феликса срывается болезненный полустон, теряющийся в пустоте комнаты. Альфа его даже не улавливает, от занятия своего не отвлекаясь. Продолжая вылизывать сосок, левой рукой доселе опираясь о кровать, правой он скользит по вспотевшему гладкому боку вверх, плавно переходя на мокрую совсем спину, и ещё выше, грубо хватая податливого мальчишку под собой за загривок и резко оттягивая. Тот скулит, почему-то совсем не болезненно, скорее, просяще. Просяще большего, гораздо. И это заставляет губы Со растянуться в улыбке душевнобольного. Нормальные люди так не улыбаются. Так дико, так страшно, так безумно. Ох, этот омега, омега, имени которого Чанбин даже не знает… Он просто сводит его с ума. Вещи обоих оказались на полу мгновенно. Руки Феликса были перехвачены на запястьях и крепко прижаты к твёрдому матрацу сильными руками Чанбина. Сухие и тёплые альфьи губы слились в крышесносном поцелуе с пухлыми, истерзанными, дико влажными омежьими. Совершенно обычный поцелуй, касание губ, однако… почему так хорошо? Почему Ли хочется стонать на всю квартиру, не боясь вновь выслушивать упрёки в распущенности от старухи-соседки снизу? Почему его тело и разум плавятся, растекаются в лужу, как лёд при скольжении по нему лучей солнца? Необъяснимо, но так великолепно. За долю секунды слияние губ прерывается, а из груди омеги доносится внезапный растерянный выдох, когда, сквозь мутную пелену, он видит, что теперь находится не под альфой, а на нём, седлая его бёдра; левой ладонью опираясь о его плечо, а правой о свод рёбер с левой стороны. Омега просто сидит сверху, шумно и часто дышит, ничего не предпринимая, смотрит в глубокие глаза напротив, напрочь не понимая, что от него требуется, что от него хотят. Хотя после грубого резкого шлепка по ягодице, в принципе, представление об этом появляется. Большего ожидания — этого от него не хотят честно-точно, а вот более активных действий — очень даже. Феликс не невинная девица. Лишившись девственности в давние-забытые четырнадцать, он, к сегодняшним девятнадцати успел научиться многому-разному, так почему бы не показать это Чанбину на практике? Правда, почему нет? И с этой мыслью омега решается. Выражение лица доселе расслабленно-отрешённое, однако самодовольная улыбка придаёт ему уверенность, что многозначимо. — Хочешь увидеть меня в действии, значит? — произносит парень высокомерно, но ужасно сипло, из-за сильно пересохшего горла. Сейчас бы воды, но это не волнует от слова «вообще». Волнует лишь усмешка, подобная его, растянувшаяся на чужих тонких губах, словно призывающая к действиям. И Феликс слушается, идёт на поводу, как самый преданный, скользит небольшой ладонью с длинными красивыми пальцами вниз, царапая пресс, подаётся тазом вперёд, потираясь бедром о чужой стояк. Игриво обводит языком нижнюю губу, когда с уст альфы срывается первый слышный стон. Дальше тянуть не хочется, потому что ожидание, правда, становится болезненным. Органы обоих уже налились кровью. Оба уже теряются в похоти и желании, оба хотят ощутить друг друга, почувствовать жар чужого тела максимально близко, максимально ярко. Инициативу Феликс берёт в свои руки, он всегда был решительным и действующим резко, опрометчиво, необдуманно, поспешно, на эмоциях. И теперешний случай не исключение. Он привстаёт, стоя на раздвинутых коленях, ногтями царапает пресс, спускаясь вниз, к паху, обхватывает ладонью большой твёрдый член, про себя восхищаясь и загораясь в предвкушении. После медленно, тягуче насаживается, прикрыв глаза и откинув голову, будто смакуя момент, когда член плавно входит, чему способствует огромное множество смазки, что уже испачкала всю простынь, Чанбина и самого Феликса в том числе. Когда Со входит полностью, Ли томно выдыхает, приоткрывая глаза, из-под полуопущенных ресниц смотря на альфу, что одной рукой придерживает его за талию, второй сжимая бедро до синяков. На лице того напряжение, язык его бессознательно проходится по сухим губам. Феликсу вполне нравится такая реакция, нравится, что этот сладкий альфа отзывается на все его манипуляции. И появляется резкое желание увидеть больше, гораздо больше, чем открыто его взору сейчас. Потому омега начинает двигаться, сначала размеренно, сильно сжимая Чанбина в себе, вызывая сдавленные вздохи и более крепкое сжатие собственного бедра его рукой. Насаживаясь, парень неотрывно наблюдает за партнёром, улавливает каждое поднятие-опущение его грудной клетки, его приторно-выдержанный запах, забивающийся в ноздри, отбирая возможность дышать, кружащий голову, увлекая безвозвратно, движения его красивого точёного тела. Тихое «малыш», неосознанно сорвавшееся с губ Со, сводит с ума. Наверное, не только Феликса, но и самого Чанбина. Оба тянутся к друг другу, жаждая получить поцелуй, словно сговорившись. Уста сливаются, а темп внезапно ускоряется, становясь резким, дёрганым, неаккуратным. Ли уже стонет в голос, прыгая на большом толстом члене, за эти несколько минут так полюбившемся, Чанбин вколачивается в него что есть сил, дыша куда-то в область его шеи. Шея. Метка. Эти два слова проскальзывают в голове юрко и неуловимо, но, видимо, оставляют на корке головного мозга огромнейший отпечаток. Потому что метка на шее рыжеволосого омеги появляется. Её ставит Со. Ставит, будучи не в силах сдержаться. Ставит, грубо вколачиваясь в него, уже на грани с самым-самым пиком, и его, и Феликса, который, почувствовав острые клыки, внезапно впившиеся глубоко в нежную кожу, громко вскрикивает, при всём этом кончая. Кончает и альфа, внутрь Феликса. Завязывается чёртов узел. Но и альфа, и омега осознают это слишком поздно, уже тогда, когда он успевает образоваться и закрепиться. — Блять, — сквозь зубы шипит Со, выдыхая натяжно. — Ты же залететь можешь. — Об этом не беспокойся, — реплика, после которой протяжный долгий выдох, за которой следует подобный вдох. — У меня есть противозачаточные. — И они помогают в течки? — недоверяюще вскинув бровь. — Пиздюки по квартире не бегают, как видишь, — в привычном самоуверенном тоне, ёрзая на альфе, в попытках найти удобную позу. Ведь отцепиться друг от друга они не смогут ещё час, как минимум. Это физически. Феликс просто ещё не знает, что с этого момента они связаны навеки. Двумя доселе неразгаданными и такими сложными вещами.