Вишнёвое мороженое со льдом

Последний месяц лета — август. Тёплый, атмосферный и самый сладкий из всех трёх. Микаса подтянула лямку своего небольшого рюкзака, поправляя его. Благо, что не тяжелый — в последнее время в школе приходилось носить с собой много всякой литературы и тетрадок с записями, а помимо прочего и другие необходимые вещи, и такая маленькая сумка не особо-то могла все уместить. Но сейчас уже всё позади, на эти курсы брюнетка рассчитывала носить только тетрадки и, возможно, одну-две книги, закинув сверху пенал для полного счастья. К слову, Микаса всегда отличалась спокойствием и уверенностью. Особенно через какое-то время после гибели родителей в той жуткой автокатастрофе. Это своего рода хладнокровие и порой даже циничность, помогли ей полностью погрузиться в учёбу и организовать себя, определить будущие цели и упорно идти к ним. Школа закончилась наконец, и юная Аккерман только поздним вечером пустила одинокую слезу, глядя на чудесный и тёплый закат. Ей хотелось, конечно, чтобы её семья это видела. Нет, не только тётя и брат, дядя. Но еще и мама с папой. Поэтому нужно было быть сильной. Потому что мамы с папой больше нет. — Алло, Микаса? Когда будешь идти домой, то купи, пожалуйста, чего-нибудь сладкого к чаю. Я совсем не заметила, как закончились пирожные. — Хорошо, тётя. Микасу этот звонок привел обратно в чувство. Тётя Кушель просила купить чего-нибудь к чаю. Ну и хорошо — та долго и тяжело болела, ничего не хотела ни знать, ни видеть и не желала и слышать о гостях. Но теперь, когда пошла на поправку (где-то еще полгода назад, помнится), то стала намного жизнерадостнее. Кушель вообще была чудесной женщиной. Пусть и большую часть жизни провела в нужде и нищете, но сейчас, когда работала не только она и был доход в семье — жить стало легче. Да и само наличие семьи уже значило для неё многое. Пусть своего сына, Ривая, та нагуляла в крайне молодом возрасте, она никогда не считала его ошибкой молодости. Своего сына женщина любила с самого первого дня. Так же, как и он её. Когда тот подрос, то взялся работать сам, помимо учёбы. А затем подключился его дядя, брат Кушель — Кенни. Он пусть и ворчал, что младшей сестрице стоило избавиться от детёныша — не пожалел поделиться своими доходами на лекарства тогда ещё больной сестре и племяннику на обучение. А ещё чуть позже к Аккерманам присоединилась и Микаса. Стеснительная, испуганная и безмерно грустная девочка, которая закрылась в себе. Благо, что тётя имела силы разговорить её и заняться воспитанием. Да и троюродный брат отнесся хорошо к новому члену семьи, пусть и не отличался эмоциональностью. Ему скорее было характерно позаботиться о ней на деле, чем шумно успокаивать её и плести о том, какая они крепкая и дружная семья. А дядя Кенни, периодически проживающий с ними, относился к ней едва ли мягче, чем к Риваю — подкалывал и дразнился, правда, не так уж обидно. Девочка подросла, пересмотрела свои взгляды на жизнь и в итоге стала тем, кем она есть. Пусть холодной и пусть закрытой, но все также питающей любовь к своей нынешней семье. Ведь они дали ей все после того, как ей некуда было податься. Они и сами жили, как могли, и не отказались взять к себе и Микасу — девочку, которая приезжала с родителями в гости едва раз в два-три месяца. Прокручивая в голове совершенно разные мысли, брюнетка заметила, что слишком увлеклась самокопанием — она уже поднималась по лестнице на нужный этаж. Дело почти в шляпе. Осталось только отыскать кабинет с нужным номером и там будут ждать очередные уроки, которые в этот раз принесут пользы больше. Она надеялась на это, конечно. Уже в кабинете та заняла место у стены, поближе к двери. Отсюда слышно хорошо и видно тоже. Однако, Микаса иногда все равно использовала свои очки — порой она могла и без них прочитать что-то. Надпись или цитату. Но вот большие тексты и прочую работу с информацией без очков выполнить было крайне сложно. Первое занятие было, как и всегда, ознакомительным. С небольшой кучкой учеников (кажется, всего 15 человек) познакомилась миловидная преподавательница, рассказав немного о том, что их ждет на этих курсах и чего они способны достигнуть за месяц. Конечно, при усердной работе. Микаса не тратила время на изучение других в классе. Позже. Все позже. Пока она хотела услышать информативную речь от преподавателя, а затем получить расписание занятий и уйти домой. Знакомиться с каждым присутствующим в планах у неё не было. Да и зачем ей это? И, возможно, она бы и не стала задерживаться. Ведь едва получила листочек с расписанием и рекомендованной литературой, то собиралась уже уйти. И ушла бы, если бы в коридоре её не привлек вдруг шум. Разного рода потасовки не её дело, конечно, но сейчас словно чёрт дёрнул. Выходя в коридор, Аккерман увидела невысокую блондинку, которая скрестила руки и другую девушку, намного выше её самой. Та что-то доказывала блондинке, которая молча слушала и совершенно не проявляла никакого интереса к беседе. Со стороны это даже не выглядело ссорой — скорее так, дружеская беседа на повышенных тонах. Когда девчонка повыше ушла, недовольно пыхтя, то блондинка вдруг уставилась на Микасу. — Чего-то хотела? — Выдержав короткую паузу, спросила девушка. Микаса наконец увидела её холодные, голубые глаза, выражавшие абсолютное безразличие ко всему вокруг. А ещё в глаза бросались её скулы — она и в самом деле была довольно худой. И этот нос с горбинкой тоже отвлекал брюнетку от незамедлительного ответа. — Ничего. — Кратко бросила Микаса, пройдя мимо. От незнакомки пахло каким-то шампунем и никакого намека на духи. Хоть сейчас и было сложно отыскать кого-то, кто не злоупотреблял ими. Сама же Микаса изредка брызгалась духами, правда, с довольно нейтральным запахом. Они чем-то напоминали мужские. Те, которыми пользовался её брат, Ривай. По пути домой, девушка купила сразу две упаковки разного печенья, обдумывая то, как нормально уместить в свой график подработку, обучение и свои спортивные разминки. Благо, ходить и мыть посуду она должна была после девяти часов вечера. А на курсы приходить в девять часов утра и возвращаться в час дня. Правда, вместо мыслей о распорядке дне, на ум пришли те самые глаза. Ледяные. Настолько ледяные, что в собственных жилах стыла кровь. Микасе этот взгляд напоминал что-то, а не напрягал, как остальных. Правда, вспомнить, что он ей напоминает удалось только поздним вечером, когда она бросила взгляд в зеркало — взглянув в свои собственные, серые глаза.