Вишнёвое мороженое со льдом

Энни и Микаса после того случая поступили до точности одинаково, решив не приходить на следующее занятие. Преподавательницу это немало удивило, но что поделать. Две самых сильных ученицы не явились и не принесли весь этот проработанный материал. Пришлось как-нибудь заполнить это время, которая она рассчитывала выделить на практичном занятии на их ответы. Чудесно просто. Но не была бы мисс Джонс таким чудесным педагогом, если бы не нашла способ продолжить занятие и виду не подать, что что-то пошло не по плану. Девочки же остались обе у себя, а те моменты попросту не выходили из головы. Жаркие минуты и мутные, размытые образы в головах обеих сменяли друг друга фрагментами каждую секунду, не покидая даже на ночь. Обрывками Микаса видела уже совсем не холодные голубые глаза, тоненькие губы, всегда поджатые, сейчас они чуть раскраснелись на бледном личике, а пучок блондинистых волос чуть растрепался. Энни в глаза бросались эти её припухшие губы, красноватые и такие сладкие, эти её затягивающие, серые глаза-омуты, в которых можно было медленно утопать на протяжении веков, стоило только взглянуть в её глаза и найти там солнечные блики. А как темные пряди падали ей на лицо, мешаясь… Энни натянула одеяло аж на голову, плюнув на жару и на то, что делала так в далеком детстве, когда приближались сильные грозы и буквально ломали деревья на улицах. Правда, в детстве можно было спрятаться под своим тёплым и приятно пахнущим одеялом надолго. А потом бы пришел папа и утешил, вытащил оттуда и рассказал бы сказку, уложив спать и велев не бояться, потому что он здесь. А если он и не будет сидеть рядом, на краю небольшой кровати, то он всегда во-о-о-о-о-от здесь — обычно мистер Леонхарт указывал на её грудную клетку. Так оно и было — он всегда был с ней. Как бы сложно не было. А прятаться вечно теперь было нереальной задачей. Рано или поздно пришлось бы собрать учебники и тетради, взять и пойти наконец на занятия. Увидеть там случайным образом пристальный взгляд серых глаз. И чуть пухлые губы, которые девушка облизнёт через какое-то время. А потом откинет эти мешающиеся ей черные, как смоль, волосы. Пора наконец было пересечься с Микасой. Даже если и было устойчивое чувство, что первоначальная цель была совершенно изменена. Ведь Энни сделала это только ради того, чтобы спугнуть Аккерман, вынудить её посчитать Леонхарт какой-то ненормальной извращенкой и прогнать из дому. Но в итоге блондинка сама не заметила, как не захотела отталкивать Микасу. Как захотела…продолжения. Но была абсолютно уверена, что это уж точно отпугнет Микасу. Правда, отец всегда говорил, что самое неразумное — это загадывать наперед, если у тебя нет даже почвы в виде фактов или сведений, чтобы так думать. Какой же все-таки умный человек. Одно занятие, к слову, сменилось вторым, а второе — третьим. Их до конца августа должно было быть еще предостаточно и столько же знаний должно было появиться в голове каждого ученика, посещавшего данный курс. Однако у Микасы и Энни в головах образовалась скорее тотальная пропасть и гулял ветер. Сфокусироваться на учебе теперь было сложно — никакие правила или грамматика в голову попросту не лезли, как бы эти волевые девушки не заставляли себя сесть за учебники и запомнить хотя бы пятерку новых слов. Словно прокляли, ей Богу. Хотя так оно и было. Они прокляли друг дружку, а кто-то свыше — их обеих, растопив сердца сразу двоих. Девушки не признавали и не желали, но это чувство было их сильнее и стремительной лавиной катилось на них, обезоруживая. Теперь отступать было некуда. Оставалось только признаться себе, что Леонхарт позвала её сходить на прогулку, а она и не отказалась. Оставалось только признаться себе, что Аккерман предложила как бы невзначай сходить в кино и Энни не отказалась. Ей надолго запомнился этот классный ужас и тот соленый, сырный попкорн, за который и душу дьяволу было продать не жалко. Осталось наконец признаться себе, что поцелуи за трибунами после совместной пробежки на местном стадионе были желанными с обеих сторон. Осталось, чтоб его, признаться, что это не просто попытка насолить друг дружке. Что это нечто большее, чем просто обычные будни, проведенные вдвоем. Но как же сложно было сделать это. Намного легче оказалось сидеть за столом в кухне Аккерманов и кушать этот сочный-сочный арбуз, позволяя соку вот так просто стекать по рукам, минуя запястья, стекая ниже и достигая наконец локтей. Обе никогда не позволяли себе такого, никогда почти старались не пачкаться — это вошло в их привычки и в цельный образ. Но это было моделью поведения, которая соблюдалась для повседневной жизни, где присутствовали чужие люди. Здесь же, дома, в уютной небольшой кухоньке, сидя за столом, застеленным красивой скатертью, есть арбуз как хрюшка было даже весело. Незаметная улыбка Микасы вызвала такую же улыбку и у Энни, когда сок стекал даже по острым подбородкам. Стоит ли вообще говорить, что поцелуи после этого были такими же, как и этот спелый плод — сочными и сладкими. А какие сочные и яркие воспоминания останутся от ярмарки на одной из небольших площадей и аллее подальше! Эта большая ярмарка была в честь какого-то небольшого праздника, о котором Энни и не слышала, а Микаса никогда не придавала большого значения. Она даже не ходила сюда, даже если тетя и предлагала посетить эти места. Юную Аккерман совсем не веселили эти снующие туда и обратно люди, кричащие дети и куча-куча палаток, в которых такие же люди выжидали, когда смогут пересчитать полученные деньги. Но на самом деле, все совсем не так плохо, как вообразила себе девушка. Прогулка с Энни по этой аллее в тени деревьев оказалась тем самым приятным отдыхом, о котором Микаса так долго думала, но никак не могла найти идеальный метод — медитация или музыка были слабоваты для нее, а обычный здоровый сон был для неё самым обычным явлением. Вкупе со здоровым питанием, конечно же. Микаса никогда не сможет забыть, как перед этим сидела у Энни в общежитии и как случайно узнала о наличии у неё платья. Самого настоящего платьица, такого голубого, с широким пояском, в белую клеточку и с самой настоящей нашивкой в виде вишенки с левой стороны. Чем не прелесть? Пусть Микаса совсем не обращала внимания на такие платья и вообще скептически относилась к платьям, как и Энни — именно сейчас она сама же и уговорила Леонхарт примерить его. А почему нет? Пока Энни кое-как неловко стояла и ожидала, что Микаса поможет застегнуть ей платье, то Аккерман довелось услышать милую и коротенькую историю о том, откуда это платье вообще среди багажа голубоглазой появилось. Оказалось, её лучшая подруга вручила ей это платье перед поездкой, не приняв никаких отказов и сказала, что точно знает, что наступит момент, когда Энни наденет его. Обязательно. И вот, Хитч оказалась права — Энни смотрелась в нем отлично, словно шили на неё. Голубые глаза, в которых плескалось удивление и одновременно радость, прекрасно сочетались с этим платьицем небесного цвета. Микаса прикусила изнутри щеку, сама не заметила, как ее ладонь огладила плечо блондинки, скользнула повыше, к шее и наконец потянула за резинку на волосах Леонхарт — через какое-то время Микасе удалось заплести Энни две косы, на которые девушка совсем не нашла, что и ответить. Необычно и совсем непривычно, но нельзя было отрицать, что этот вид был таким…красивым? Энни и думать забыла о таком явлении, как красота. В последнее время она мысленно только и применяла его к своей партнерше по учебе, а вот к себе давненько. Когда к ним вошла соседка Энни по комнате, то сначала оценивающе оглядела с порога девушку, а потом щелкнула пальцами и отошла к шкафу, роясь на нижних полках — своих. — Вот так будет круче! — На голову Энни натянули соломенную шляпу, а затем быстренько нацепили самые обыкновенные очки в круглой оправе — незамысловатое и красивое украшение. Леонхарт хотела было отказаться от этого парада, но Микаса незаметно провела рукой по её талии, а уголки её губ потянулись вверх. Микасе нравилось. Сама Аккерман надела темную вишнёвую юбку, достающую буквально до лодыжек и розоватую, нежную и едва ощутимую блузку, перевязав волосы красной лентой. А затем обе девушки отправились прочь, искать аллею — искать праздник. Или, скорее, наслаждаться еще чьим-то праздником помимо своего собственного, который сейчас царил в их жизнях. Сладости, цветы и пестрые наряды, смеющиеся дети и гелиевые шарики, фокусники и голуби, танцующие парочки и уличные музыканты — все это сумело уместиться на небольшой аллейке и девушки, прогуливаясь туда-сюда, решили присесть, отдохнуть. — Тебе идёт. — Вдруг отозвалась Микаса, отпив из своего стаканчика немного лимонада. Дешёвый, но такой вкусный. Самое оно в жару. — Спасибо. — Энни неосознанно отпила следом, а потом вздохнула и чуть усмехнулась Микасе, приподняв край шляпки. — Тебе тоже. Очень. — Мм… спасибо. — Микаса словно не слушала её, отвлеклась на что-то и искала кого-то, что-то глазами. — Подержи-ка секунду. — Аккерман вручила спутнице стакашек и встала, отходя на пару шагов и на миг теряясь в толпе. Энни ничего и не оставалось, как ждать. Ждать, сидеть на лавочке и ловить на себе взгляды прохожих. Смотреть, как парни оборачиваются или дети искренне, от души, улыбаются ей. Но все эти взгляды оставляли Леонхарт привычно равнодушной — ей был приятен только один взгляд и внимание только одного человека, которое было бы лучшим комплиментом из всех возможных. — Пошли. — Вдруг возникла из ниоткуда Микаса, протянув девушке руку, чтобы та поднялась. Оказалось, что Аккерман заплатила за две полароидные фото и теперь на память у каждой осталось по одной — там, где они стоят в обнимку, чуть склонив головы в сторону друг дружки и там, где они вдруг посмотрели друг дружке в глаза. Это был случайный кадр. " Испорченный кадр " — думала Энни, но едва получила на руки маленькую фотокарточку, то чуть сильнее сжала в ладошке — такая живая фотография попадалась ей на глаза редко. Микаса носила свою в кошельке, вместе с паспортом и карточками на скидки. А Энни свою хранила дома, меж страниц книги, которую отец вручил ей еще в далеком детстве — такую потрепанную, но такую родную и хорошую… Сложно было сказать, когда время пролетело так быстро. Когда же это август, который только вчера начался, уже и закончиться успел. Когда последние жаркие летние дни улетели мимо, утекли сквозь пальцы, словно песок и оставили девушек наедине с тем, что приходилось разлучиться. Микаса не верила, что когда либо ощутит такую же сильную тоску, как после смерти родителей. Не верила, что ей так станет сложно отпускать Энни, смотреть на то, как наконец разрешают посадку на поезд и то, как Леонхарт нервно сжимает в руке свой билет, готовясь показать его. Не верила, что ей придется стоять тут, а уже холодные ветра будут трепать её волосы, хлестать по лицу и что придется провожать Энни прочь. Прочь это значит домой. Прочь это значит, что больше она не будет видеть её каждый день, сжимать её холодную ладонь в своей и целовать её губы. Не будет больше несдержанно улыбаться или свободно, уверенно танцевать под музыку вместе с голубоглазой. И не будет делать очередную презентацию вместе с ней для мисс Джонс. Н-е б-у-д-е-т. А Энни не верилось, что ей вот так приходится разрываться — желание вернуться домой, встретиться с Хитч и заглянуть ей в её хитрые глаза, желание крепко-крепко обнять уставшего отца и вручить ему книги она противопоставляла желанию остаться и лежать с Микасой в её постели, глядя в потолок и обсуждая что-то. Обе они неразговорчивы, но такие минуты для обеих становились совсем другими, отличающимися от их обычной реальности, за что они были благодарны всему живому и друг другу в том числе. Ранним утром, тридцать первого числа, когда солнце ещё даже едва встало, а Ривай с тётей мирно спали по своим комнатам, то Микаса уже сидела на кухне с Энни, тихо и безмолвно черпая маленькими ложечками это самое вишневое мороженое. Кисловатое и тут же вкусное, оно казалось и сейчас особенным — слишком уж быстро оно исчезало и вот, в очередной раз Микаса опустила свою ложку в вазочку, чтобы зачерпнуть вкусности, а вместо этого раздался звон. Нечего было больше черпать. Как и нечего было больше тут делать Энни. По крайней мере, у нее были эти мысли в первые дни — что она станет делать после курсов? Вернется домой без каких либо целей и желаний? Вполне возможно, ведь город был не для нее — уж слишком сложный у него ритм. Но один только месяц и несколько дней сумели кардинально перевернуть ее жизнь с ног на голову, отчего девушке было теперь сложно что-то решать однозначно и навсегда. Что теперь она будет делать? Она хочет остаться и хочет тут же уехать. Хочет, чтобы это никогда не кончалось и хочет понять, почему же всё так, как оно есть. Последние крепкие объятья они дарят другу другу перед самой посадкой, а из окна поезда Энни глядит на Микасу таким грустным взглядом, что даже физически становится больно. Настолько глубоко печальны были эти голубые глаза, эти всегда холодные кристаллы сумели оттаять и теперь окунулись в безграничную, ранящую тоску. Слезу, одиноко покатившуюся по щеке Микасы, Энни уже не видела — поезд медленно двинулся с места, одна рука прижалась к стеклу и натянулась на её лице улыбка, а вторая рука замахала в ответ, а затем вытерла слезы с лица. Неужели эта маленькая история из их жизней была всего лишь обычной интригой, которая рассосалась так быстро? Не хотелось верить. Никто, к слову, и не вынуждал, но сил обдумывать еще и это попросту не было ни у одной, ни у другой. — На тебе лица нет. — Констатировал факт Ривай, пьющий на кухне кофе вместе с Эрвином, зашедшим в гости около получаса назад. — Выпьешь немного кофе с нами? — Предложил Смит, подперев голову рукой и глянув на девушку. Та только бездумно кивнула в ответ, присаживаясь напротив мужчин и Ривай через какие-то минуты поставил перед ней ещё одну чашку. — Подружка уехала? — Откуда ты знаешь? — Вдруг обронила Микаса, оторвавшись от теплого кофе. — Сама говорила. — Пожал плечами мужчина и отпил из своей чашки, вздыхая. — Она ещё вернется. — Вдруг подал голос Эрвин и Микаса наконец обратила на него внимание, чуть склонив голову набок — зачем говорить о том, чего не знаешь? — Вы ещё обязательно увидитесь, Микаса. Может, не завтра и не послезавтра, но однажды точно. И, думаю, ваша дружба продлится не только один месяц. — Заключил блондин свою бодрящую речь и Аккерман с благодарностью кивнула, допив свой кофе и встав, желая побыстрее оставить их вдвоем. Правда, когда уже вышла из кухни, то черт же дернул её обернуться, выглянуть из-за угла — Ривай, опустивший голову на плечо Эрвину и Смит, уткнувшийся в его макушку выглядели так органично и по-домашнему, словно Ривай вовсе и не был опасным букой, а Эрвин — представительным чужим дядей. Оттого Микасе тоже сделалось намного теплее на душе, вкупе с его словами — они с Энни тоже совсем не такие, совсем не привыкли к соплям и телячьим нежностям. Но можно и без этого быть вполне счастливыми. И юная Аккерман вполне была уверена, что однажды они и будут. А пока она не упустит свое счастье из рук — не будет она Аккерман, если не так станет бороться за то, что ей дорого.