Часть 1
5 сентября 2018 г., 17:06
Еще не сорваны погоны И не расстреляны полки, Еще не красным, а зеленым Восходит поле у реки. Им лет не много и не мало – Но их судьба предрешена. Они еще не генералы, И не проиграна война.
Отец был взбудоражен приемом — искренне хотел, чтобы все было идеально. Собираются ведь столько надутых персон высшего ранга — статские, тайные советники, генералы, князья, графы и даже еще зеленые молодые мальчишки с нафабренными усиками и набриолиненными проборами. Молоденькие, стоят и делают вид, будто они серьезные, занимаются здесь важными делами, а глаза так и стреляют по чужим юбкам. Офицеры, в белых кителях, еще совсем мальчики — ее ровесники, если не младше. — Ты собираешься одеваться, mon ange? — в комнату вплывает матушка в парадном платье — облако кружев, серебро и драгоценности. — Да, мама, — Полина принципиально не говорит с ней по-французски, хотя ее с детства учили этому языку. — Я сама справлюсь, не беспокойтесь. Да, более всего не хочется идти на этот великосветский прием, но выхода нет. Единственное, что она может сделать — заставить этих напыщенных аристократов немного понервничать. Такая звенящая пошлость, такая хрустальная, извращенная ложь змеится в каждом их слове, что поневоле откуда-то изнутри волной накатывает тошнота, приливом ощущается бешенство, до алой пелены в глазах. Она вздыхает и смотрит за окно. А на белом накрахмаленном снегу лежит чье-то изломанное тело, с неловко заломленной ногой. Живые так не лежат, — думает Полина, глядя на народ, потихоньку собирающийся вокруг. Через минуту тело уносят, и жандарм в синем мундире разгоняет людей, а единственное, что напоминает о переломанном человеке — яркое алое пятно на белом снегу. Алое на белом, какая пошлость, — морщится Полина, отходя от окна, и ее проворные пальцы скользят по ткани домашнего платья. Она не художник совершенно, не человек искусства, но что-то зверское и одновременно хмельное завораживает ее в этом сочетании — вульгарном и вечном. Она одевается, расчесывает волосы, смотрит на свое отражение в изысканном большом трюмо. Нет, ей не чудится — отец будет в ярости. И эта мысль ее веселит до бурлящего на губах темного смеха, до дрожи тугой белой груди. Она накидывает на плечи алый шарф, будто бы в насмешку, будто бы ожидая, что отец догадается, что стоит за этим цветом. — Mon ami, — слышится оклик матери из зала, и дыхание застывает на губах Полины. Она в последний раз глядится в зеркальную пустоту, поправляет волосы и улыбается своему отражению.***
При виде этой девушки Варя думает лишь об одном: «Существует ли что-то, что способно ее смутить?» На нее направлено столько взглядов, что, казалось, она должна была уже понять свое вопиюще неприличное поведение и хотя бы немного умерить пыл, но нет. Варя мельком смотрит на нее, когда девушка смеется над чем-то, поджигает очередную папиросу или вырывает ладонь из чужих рук: «Я не архиерей, чтоб мне руки целовать!» Варе кажется, что такое сравнение крайне неуместно, и украдкой прикасается к крестику на своей шее. — Кто эта девушка, papá? — спрашивает она у отца, что стоит и беседует с одним из серьезных молодых офицеров. — О, моя дорогая, это дочь хозяина дома, Полина Андреевна, — откликается отец с живостью. — Умная девушка, образованная, но очень уж подвержена влиянию этих новых течений. Впрочем, думаю, это юношеское. Пройдет. Вы с ней ровесницы, может, смогла бы повлиять на нее, ежели она так податлива чужому влиянию. — Конечно, papá, — улыбается Варя, и отец с нежностью целует ее в лоб. — Иди, дорогая, у меня важный разговор, — отец смотрит на нее бесконечно трепетно, с любовью, когда протягивает ей теплую ласковую руку. Пальчики Вари на мгновение сжимают его ладонь и отпускают. Эта девушка все — комок нервов, что-то резкое и пронзительное. На ней юбка — не пышная, по последней моде, но открывающая изящные тонкие лодыжки. Вырез белой блузы позволяет каждому взглянуть на грудь, едва скрытую тканью — неслыханно, подумать только! Вот уж одежда, не оставляющая простора для воображения, — думает Варя, с возмущением и толикой восхищения глядя на шарф цвета алых зорь, что-то среднее между кровью и исцелованными губами. Волосы девушки подстрижены коротко, не по-мужски, конечно, но Варя знает, что приличные девушки таких причёсок не носят. Полина затягивается французской папиросой, и ее лицо окутывает дым. В ней нет ничего от мужчины, — удивленно отмечает Варя. Обычно такие девушки стараются быть похожими на сильный пол, но у Полины полные губы с винным оттенком, над которыми явно постаралась помада, у нее тонкая талия, узкие запястья, а меж пальцев морской водой стекают серебряные кольца. — России необходимы светлые умы, — слышит Варя звонкий голос. Кажется, с манерами у этой барышни тоже не все в порядке, — неприязненно думает она. С такой манерой вести беседу ей бы впору работать на заводе, перекрикивая шум станков. — Неужели никто не способен понять, насколько узко мы видим нашу страну? Пока мы здесь едим устриц и пьем шампанское, дети в деревнях пухнут от голода! — Позвольте, — к Полине обращается пожилой мужчина, кажется, отставной тайный советник. — Но ведь не так давно уже было отменено крепостное право. — А что это дало? — к дискуссии начинают прислушиваться со всего зала, ведь голос у Полины громкий, и девушка явно не собирается молчать. — Мало того, что теперь крестьянам необходимо выкупать свою землю в такой короткий срок, так и земля у них в семь раз меньше, чем у их бывших хозяев, которые не делали ничего, при этом обжираясь и эксплуатируя крестьян, как рабов! Согласна, положение крестьян в правовом смысле улучшилось, но в экономическом… Это же катастрофа! Варя отводит взгляд и ловит себя на мысли, что Полина ей определенно не по нраву. Нет, мы не сойдемся, — уверенно кивает она самой себе. Крест на шее обжигает.***
Когда Полина видит эту девушку, то ее переполняет отвращение. Вот уж экземпляр избалованного поколения, что не задумывается ни о чем, кроме глупых сплетен, платьев и драгоценностей! Только и шепчется с подругами в будуарах об молодых офицерах, да щебечет о том, кто прислал очередное любовное письмо. Но надо признать — она так изысканна, так красива, и ее безупречный вкус вызывает восхищение. Платье цвета маренго — глубокая красота без претензий, а кружево на ней выглядит пеной морской. Густые волосы уложены в замысловатую прическу греческой богини, гордый изгиб шеи, вся она тонкая, хрупкая, будто статуэтка. Черты лица у ней тоже мраморные, будто высечены из камня — свет очерчивает высокий лоб, викторианские губы, чуть тронутые розовым, длинные темные ресницы. Она так нежна и легка, что Полина, откинув голову, невольно ей любуется, но потом осознает, кем является эта девушка из мрамора, и губы ей жжет язвительная усмешка. Младшая княжна Румянцева, ну надо же. Это о ней матушка без умолку твердила, когда просила бросить «неподходящие» увлечения политикой. Образец современной барышни. Отец подходит незаметно, его тяжелая рука сжимает плечо. — Ты нарочно выставила себя в таком свете, Pauline? — его голос низок и тих, но мурашки бегут по спине Полины, когда она слышит в его словах невесомую угрозу. — Я не страдаю ханжеством и не подвержена предрассудкам, как многие из присутствующих здесь барышень, отец, — Полина расправляет плечи и достает из портсигара папиросу. — Не угостите меня спичкой? — Да посмотри же, Pauline, все осуждают тебя, тут же мои сослуживцы, друзья, прекрати вести себя так вызывающе! — в голосе отца дрожь, но Полине не жаль. Ей давно его не жаль. Как ему не жаль было того мальчишку из крепостных, которого он насмерть запорол на конюшне. Его мать провела рядом с мертвым сыном всю ночь, а наутро упала с горячкой и умерла в два дня. Сгорела, словно свечка, вслед за сыном. — Это сборище лживых бессердечных фанфаронов, отец, и если я им не нравлюсь — значит, я вправе гордиться собой, — выплевывает Полина и вырывается из чужой руки. — Господа, что вы думаете о наследнике? Что ожидает Россию, когда на престол взойдет калека?. — громко спрашивает она, привлекая к себе внимание. Она ловит на себе неприязненный взгляд чужих карих глаз и усмехается про себя. Непривычно слушать правду, да, барышня? Слишком нежные ушки? Ее зовут Варвара, она получила лучшее образование во всех сферах, она прекрасно музицирует, танцует и поет. Пишет неплохие стихи, и она самая желанная невеста в этом высоком кругу. Полина не знает, к кому она может испытывать столько презрения. Это не ненависть, нет — слишком сильное чувство для таких, как княжна Румянцева, она его не заслуживает. Полина просит извинить ее, стремительно покидает в одно мгновение ставший душным зал. Выходит на террасу, кутаясь в шарф, опирается о каменную колонну и желает остаться совсем одна. Чтобы никого больше в этом мире — кровавом и слишком жестоком. Жестокость на жестокость дает тишину и спокойствие, а это то, что необходимо Полине хотя бы в это долгое, отчаянно невыносимое мгновение, ставшее вечностью.***
Варя слышит сзади чьи-то шаги. На веранде свежо и прохладно, и она надеется, что это не будет один из неуклюжих глупых мальчишек, что весь вечер приглашали ее танцевать. — Боже милостивый, да когда все это кончится? — слышится недалеко чей-то горький шепот, и Варя понимает, что лучше бы это был офицер с пошлыми комплиментами. Полина стоит, прислонившись к колонне, ее лицо бледное и уставшее, а тени под темными глазами кажутся глубже и придают девушке вид больной. Слова горькие, будто деготь, не удержишь на кончике языка: — По-видимому, интеллектуальные беседы вас очень утомляют? Не привычны к такой деятельной работе ума? Полина открывает глаза, и ее полные губы кривит едкая усмешка. От былой хрупкости не осталось и следа. — Княжна, ну что же вы, — ее глаза полны неприязни и презрения. — Я, конечно, утомлена, но, боюсь, под интеллектуальными беседами мы с вами имеем в виду разные вещи. Для вас, вероятно, поговорить об любовях и платьях считается вершиной умственного напряжения? Варя чувствует ярость, что отдается в ее руках дрожью. Эта девушка, которая ничего не знает о ней, не смеет судить! Все, что она делает — попирает святыни, в том числе, саму Россию, которая, должно быть, будет благодарна, если избавить ее от вот таких вот выродков. Как я могла ей восхититься? — думает Варя, ощущая в виске тупые удары мигрени. — Да, а вы только и можете, что кричать на весь зал о том, как дать необразованному мужику права и свободы, которые ему не нужны и в которых он ничего не понимает, — голос тихий, и это превосходно — пусть эта пародия на женщину поймет, что такое истинные манеры! — Конечно, а вы делаете из крестьян рабов, предпочитая вовсе не знакомить их с понятием прав и свобод! Массы великого русского народа страдают под гнетом нескольких десятков отъевшихся дворян-бездельников, а вы будете лишь танцевать на балах! — А разве вы сама не из числа бездельников-дворян, как и все мы здесь? — презрительно кривит губы Варя, охваченная праведным возмущением. Неужели эта барышня решила, что способна понимать судьбу страны, прочитав несколько бульварных книжек? — Я готова всю жизнь свою положить на дело освобождения своих угнетенных соотечественников, а вот вы, княжна, ради этого не расстались бы ни с одной из ваших побрякушек, — с отвращением выплевывает Полина и быстрыми шагами выходит за дверь. Варя дышит тяжело, бессильно кусая губы. Нет, какая наглость — никаких манер, не попрощавшись, даже не маскируя под светское превосходство свою неприязнь, что эта девушка себе позволяет, а еще дочь действительного статского советника!.. Ночью, засыпая на облаке подушек, Варя вспоминает чужие белые руки, звонкий голос и тонкую гибкую фигуру в алом мареве полупризрачной шифоновой ткани, темные губы, искривленные в едкой усмешке и удивляется, почему же эта очередная радикально настроенная молодая особа вызывает в ней такой взрыв чувств. В попытке найти успокоение, Варя сжимает теплый крест. Господи, сохрани и вразуми, — шепчет она уже в дреме, да так и засыпает, и снятся ей отблески кровавой зари в чужих глазах.
