Белая музыка революции

испепеляющие годы! безумья ль в вас, надежды ль весть? от дней войны, от дней свободы — кровавый отсвет в лицах есть. есть немота — то гул набата заставил заградить уста. в сердцах, восторженных когда-то, есть роковая пустота.

Полина слышит чужие шаги в коридоре, звучный мужской голос, смех отца. Значит, снова гости. Всего неделя прошла после того приема — все, что было услышано, что могло быть полезно, было передано товарищам. Иногда Полину, конечно, пугала излишняя кровожадность и отчаянность товарищей, но она разумно полагала — это малая кровь, и убить пару разжиревших аристократишек ради общего блага — не такая уж большая жертва. Так что Полина с жадностью ловила любую возможность быть полезной для собрания — не только умом, но быть боевой единицей, человеком, на которого можно положиться, человеком, который может свою жизнь без раздумий отдать за дело товарищей. Но пока она лишь молотила языком — в их группе было слишком мало образованных, так что она выступала, агитировала, распространяла листовки, помогала с химической частью. Удивительно, но большинство их товарищей совсем не смыслили в науках, и Полина вместе с другими делала гремучую смесь для бомб, реактивы, в которых необходимо переломить лишь стеклянную трубочку — и грянет мощнейший взрыв. И она бы бросила эти приемы, бросила бы родителей и этот дом, если бы только это не приносило пользу товарищам. Вот и сейчас наверняка пришел кто-то из важных шишек, которые обычно секретничают с отцом за бокалом коньяку, и если Полина постарается, она сможет присутствовать при этом разговоре. Наверняка выболтают что-то интересное и полезное, ведь никто не будет бояться дочери действительного статского советника, верно? Она выходит в прихожую, широкими шагами преодолевая расстояние между нею и князем Румянцевым:  — Доброе утро, князь, — она протягивает руку, но не для поцелуя — ладонь повернута ребром.  — Доброе утро, графиня, — князь Румянцев, после секундного удивления, жмет ладонь. — Ну и хватка у вас, мадмуазель Pauline, совсем не женская, — он смеется, от его глаз разбегаются веселые лучики-морщинки.  — Разве сила лишь мужской удел? — Полина улыбается, понимая, что отец и князь Румянцев вовсе не против, если она пройдет с ними в гостиную — от нее нет никаких секретов, она умна, она интересуется политикой, почему бы и нет?..  — Нет, но есть сила мужская, и она груба, а есть сила женская, и неизвестно, обладатель какой силы выйдет победителем. Голос у княжны Румянцевой тихий, но звучный, таким голосом, наверное, хорошо петь романсы.  — Здравствуйте, княжна, я вас не заметила, — Полина чуть насмешливо улыбается, раздраженно думая о том, как не вовремя эта девушка здесь. Ладно же, она может немного повеселиться. Полина подходит к Варваре, берет ее белую, тонкую руку, будто бы стебель увядшей лилии, наклоняется и целует — как целуют мужчины. Пачкает костяшки привкусом красного вина.  — Pauline, ну ты вновь принялась за свои глупости, — морщится вошедший отец. — Здравствуйте, Алексей Владимирович, — отец берет чужие руки в свои. — Девушки, а вы поговорите пока, Полина, займи гостью. От досады Полина едва не чертыхается вслух. Да что же это, наверняка они будут обсуждать что-то важное, а она теперь должна развлекать эту девчонку вместо того, чтобы заниматься действительно полезным делом! Просто превосходно, — думает Полина, угрюмо кивает девушке и следует в свою спальню, зная, что Варя идет за ней. Спальня пахнет французским табаком и кофием, а Варя пахнет пудрой, чем-то тонким и пряным, цветочным, и это так не подходит Полине, кажется таким странным и непривычным. Варя садится в глубокое кресло, и ее хрупкая фигурка тонет в нем. Полина подходит к письменному столу, вытаскивает из верхнего ящика папиросы, закуривает и опирается о подоконник. Вязкое молчание длится ровно полторы выкуренных папиросы.  — Ну, княжна, о чем станем говорить, пока наши отцы заняты, без сомнения, очень важными делами? — голос насмешлив и громок — Полина не из тех, кто шепчет.  — Ну, разумеется, о кавалерах, о чем же со мной еще можно разговаривать! Или желаете — обсудим фасоны юбок? Вы как предпочитаете — на фижмах или с подъюбниками? Полина морщится.  — Если вы рассчитывете, что я стану извиняться за тот разговор, то напрасно, это не в моих принципах. Потом, не я его начала. А желаете доказать мою неправоту — извольте. Давайте побеседуем о высокодуховном.  — Доказывать я вам ничего не намерена, а побеседовать — отчего ж, не молча же сидеть, — княжна высокомерна, уверенна в себе, и Полина едва сдерживается, чтобы не рассмеяться ей в лицо. — И о чем же мы с вами будем говорить? Музыка, публицистика, поэзия, живопись, политика? — Только не политика. — княжна брезгливо морщит нос. — От нее и без того никуда не скрыться. И, уж если спросить моего мнения, так барышням разговаривать о политике — моветон.  — Ах, моветон, княжна? — в голосе ярость звенит пламенем. — Значит, барышням не положено разговаривать о политике? Отчего же? Не оттого ли, что вы уверены — ни одна из дам ничего не смыслит в этом тонком искусстве, которое могут понять лишь мужчины, так, по вашему мнению? Так вот, княжна, — Полина привычным движением складывает руки на груди, будто спастись пытается, или спасти кого-то от своего яростного выпада. — Не судите по себе. Коли вы ничего не понимаете в политике, так и не думайте, что все подобны вам — глупым домашним птицам!  — А я, mon cher, убеждена, что кричать на каждом углу пошлые фразы из бульварных газетенок, которые и полиция-то не запрещает единственно по причине их ничтожности — вот это-то и есть не разбираться в политике. Политика и политес, в моем понимании, близки тонкостью своего искусства и стремлением к неприметности. Впрочем, вы только и существуете жаждой внимания к своей персоне, так что…  — Значит, вы ведете себя как напыщенная подстилка богатых господ, танцуете на балах, кокетничаете с молодыми офицериками, глупыми и ничтожными, а внимания к своей персоне жажду я?! — Полина не чувствует угрызений совести, когда перебивает. Полина давно не стыдится. — Превосходно устроились, княжна. Продолжайте закрывать глаза на ужасы режима в России, продолжайте закрывать глаза на то, как ваши отцы обходятся с рабочими, крестьянами, считая их людьми низшего сорта, тогда, может быть, в другое время и в другом месте, вас пощадят за вашу глупость — по-моему, по законам военного времени, слабоумных не наказывают? Казалось, если прислушаться, в комнате можно было отчетливо услышать звон стали. Но ярость в глазах обеих ранит обвинениями-пощечинами, холодными выпадами, как не снилось никаким шпагам.  — А как вы планируете их от этого режима избавлять? Легко кричать — долой помещиков, землю крестьянам! А что им делать с этой землёй, когда они ее в наше-то время плугом обрабатывают! Страну развивать надо, а кто этим будет заниматься? Вы и подобные вам выскочки, ничего еще не видевшие в жизни? Умники, от греха подальше сбежавшие на свои виллы на юге Франции и оттуда кричащие «Хлеба голодным!»? Полунищие головорезы из тех, что покалечили дочь Петра Аркадьевича Столыпина?  — Ох, но мы хотя бы что-то пытаемся сделать, хотя бы не сидим, сложа холеные руки, которые с детства к труду не приспособлены! Что вы умеете в жизни своей, княжна? Что вы в своей жизни делали без помощи отца? Способны ли вы на что-то, кроме высокомерных взглядов и жеманных слов? Нет, не способны, я сама отвечу на свой вопрос. Да, были люди во Франции, кто сбежал от революции и кричал «хлеба голодным» с безопасного расстояния, но вы, княжна, и такие как вы, даже хуже этих крыс — вы избалованная девчонка, которая не знает, что такое нищета, и как Мария-Антуанетта, узнав о том, что у людей нет хлеба, вы говорите: «Пусть едят пирожные»! Полунищие головорезы, да, княжна? А кто их сделал такими? Не вы ли, моя дорогая, не ваш ли отец и подобные вам оббирают их до нитки, а потом веселятся на балах в парче и шелках?! Не ваша ли эта вина, княжна?! Хоть раз выйдите из вашего крохотного мирка, полного счастья и света, посмотрите, что происходит в двух шагах от вас, как страдают и гибнут люди, пока вы рассуждаете о тонкости искусства! — Да как же можно помочь, неся хаос, ужас и тьму? Разве не свет есть созидание?! — в обычно ровном голосе Вари волнение, почти что буря, она будто бы в ужасе даже. — Княжна, не говорите красиво! — пренебрежительно улыбается Полина, а в голосе — каменная глыба. — Жизнь и есть хаос, ужас и тьма, только вам этого не понять. Мы разрушим, да, а уж потом начнем на чистом месте созидать — будьте покойны. — Да кто же вам дал такое право? А впрочем… — княжна умолкает, не найдя в себе сил отвечать, раскрасневшись от возмущения или смущения. Она отворачивается от собеседницы к трюмо и выдыхает. Вдруг схватив со стола какую-то книжку, она смеется картинным смехом и вновь оборачивается к Полине. — Так вот где источник всех этих глупостей! Герцен, Александр Иваныч. Боже мой, как банально! Ледяное презрение льется из нее, будто ручей — тот самый, к которому даже подойти стыло и холодно, тот самый, от чистоты которого ломит руки и зубы. Она вся — будто ключ из земли, чистый да ледяной. Полина же полыхает огнем буйного, веселого, хмельного пожара, который не унять.  — Вы читали Библию? — задает Полина вопрос, и он так неуместен, так глуп сейчас, что Варя непроизвольно вздрагивает. Полина закуривает папиросу, выдыхает дым в распахнутое окно — с улицы тянет морозцем и свежестью, извозчики покрикивают на неповоротливых пешеходов. Полина оборачивается к Варе, смотрит в недоуменные карие глаза, что янтарней настойки, которую пьет порой отец за обедом. Ждет ответа.  — Разумеется, что за вопрос, — Варя вздергивает четко очерченную бровь. — Читала, и верую всем сердцем, ибо слово Господне порой — все, что способно успокоить нас в тяжкие минуты. Но я не совсем понимаю, mon cher, какое отношение…  — А вот такое, моя дорогая, — Полине доставляет истинное удовольствие сбивать спесь с этой напомаженной барышни. Стоит признать, конечно, что она умна — о, весьма и весьма, и спорить с ней приятно. — Вы называете источником глупостей книгу мыслей Герцена, что для меня — святыня, но при этом верите в Бога и чтите Библию, так кто же из нас глуп? Возмущение в чужих глазах сродни глотку воды. Так смешно, так весело видеть эти чувства, эту беспомощность — попирая чужие святыни, быть недосягаемой — вот истинная сила.  — Вы совершенно не имеете права сравнивать эти вещи! — растирает Варя немеющие пальцы, стремительно встает из глубокого кресла, порывисто делает шаг вперед. — Ваш Герцен всего лишь человек, со своими недостатками и пороками, коих у него слишком даже много. Как можно сравнивать слово Божье и эту ничтожную книжонку?!  — Вашу Библию тоже писали люди, княжна, верите ли вы в это или нет, — усмешка горчит на губах. Из жара — в озноб. Из проруби в пламя огненное, жаркое, почти кровавое.  — Не смейте так говорить! — впервые, кажется, Варя настолько распалена, и ее лицо близко, и румянец на щеках — лихорадочный, жаркий — заставляет вспомнить об поцелуях, какими девушек терзают на прощание — мысль неуместная, бесстыдная…  — Ну что же, Варенька, пора идти, милый друг, — голос графа Румянцева слышен будто бы издалека, и Полина, опомнившись, делает шаг назад. Глупо полагать, что Алексей Владимирович зайдет сюда, тем глупее думать, что он что-нибудь заметил, ведь бесстыдство не здесь, не в стылой комнате, а в голове мелькнуло, будто острием ножа. Они выходят в парадное, и Полина снова целует руку Варе на прощание, обжигая белую кожу насмешливым горячим дыханием.  — Было приятно побеседовать, княжна. Взгляды сталкиваются. Без предупреждения — сталь на сталь. Звон клинков все отчетливей.  — Это взаимно, мадмуазель, — Варя от гордого изгиба шеи и до кончиков длинных музыкальных пальцев сплошная льдистая волна. Даже движется так же. Полина думает, что не хочет больше видеть княжну Румянцеву. И льдистая волна ей ни к чему — пламя внутри все равно не потушить, не унять. В спальне она следит, докуривая папиросу, как княжна садится в крытые сани. Ее лицо обрамляет темный мех горностая, ее руку придерживает отец, и Полине чудится — перед тем, как отправиться, княжна смотрит в ее окно.