Белая музыка революции

Когда ты вернёшься — всё будет иначе И нам бы узнать друг друга, Когда ты вернёшься, а я не жена И даже не подруга. Когда ты вернёшься, вернёшься в наш город обетованный. Когда ты вернёшься, такой невозможный И такой желанный.

Сперва Полина — да нет, какая уж тут Полина — Люция делает все, чтобы найти княжну Румянцеву. Она пишет знакомым и незнакомым, шерстит всевозможные списки, подключает некоторых товарищей. Но результатов никаких нет, и Саша думает, что Люция успокоилась. Ведь и правда — теперь Люция всеми уважаемый товарищ, хотя смеётся все так же звонко, хотя носит все те же серебряные побрякушки, но ей ведь все так же это позволяют. Лишь ночью, когда Саше порой не спится, он заходит на квартиру к Люции, заранее зная, что она не будет спать. Она и правда сидит около стола, и пепельница подле нее полна окурков, а от дыма в комнате слезятся глаза. Саша ничего не скажет — он только подойдет и положит теплую руку на плечо, будто говоря безмолвно — ну что же ты, что же, вот видишь, бывает и так, вот видишь — иногда мы теряем всего лишь одного человека, а мир сразу становится плоским, тупым и ненужным, ну что же ты, не плачь. Люция не плачет — она смотрит сухими воспаленными глазами, трет белыми ладонями лицо, уставшая и тусклая, будто перегоревшая лампочка. А вот Полина говорит тихо и отстраненно:  — Знаешь, у меня даже фотокарточки ее не осталось. От этих слов у Саши невыносимо ноет сердце, и ему, может, даже хочется, чтобы Полина расплакалась, разрыдалась, может быть, ей бы легче стало. Но она только мотает головой от безумной, нестерпимой боли, утыкается на мгновение в его плечо, будто пытается хоть где-то — хотя бы у кого-то — найти сил на то, чтобы жить дальше. Саша тихонько гладит ее по темным, почти черным волосам, и они стоят так ровно семнадцать секунд — ритуал. Доказательство того, что завтра для Полины все-таки наступит. И она отстраняется на исходе этих семнадцати секунд.  — Я подготовила документы к собранию, ты прочитай и посмотри, что там не так, я могла пропустить что-то, — у Люции сухие тусклые глаза и дорогая французская тушь размазана.  — Конечно, — только и говорит Саша, забирает папку с документами из тонких дрожащих пальцев. Люция — уважаемая женщина, ценный партийный товарищ и одна из самых востребованных людей в партии социалистов. Она выступает на митингах, смеется звонко и громко, курит теперь крепкие сигареты и отвергает Пушкина, Лермонтова, природу и чувства. Люция совершенно серьезно спрашивает, возможно ли такое, что после революции невозможно будет купить красного карандаша для губ и драматично восклицает, что тогда жить ей будет незачем. Люцию сторонятся неопытные проститутки – за версту чуют разбитое вдребезги сердце. Полина зайдет в комнату после собрания, уткнется лицом в ладони и будет сидеть так — долго, не меньше получаса, и ненавидеть себя за то, что больше не может плакать. «Я чувствую ее на своей коже, — будет думать она, пока боль расчерчивает сухими раскаленными дорожками белые остроскулья. — Я чувствую ее на своих руках. Она не могла ведь вот так исчезнуть?» Это подкожно, это в мышцах и гниющих костях — Полине покажется, что мраморная девушка с злато-карими глазами льдистой водой течёт вместо крови по венам. Полина сидит так долго, а потом закурит в окно, не чувствуя холода. Она его больше вообще не чувствует. Потому что, кажется, лед у нее внутри.

***

Белая гвардия, белый снег Белая музыка революции, Белая женщина, нервный смех, Белого платья слегка коснуться. Белой рукой распахнуть окно, Белого света в нём не видя, Белое выпить до дна вино, В красную улицу в белом выйти.

Поезд чуть покачивается, мерно и спокойно, в такт стуку колес. Варя сидит, вытянувшись, будто бы струна, нервно сжимая тонкими пальцами ручку саквояжа. Ей страшно, до одури страшно вновь возвращаться туда, где были прожиты лучшие годы ее жизни, и туда, где сейчас разрушено все, что ей дорого. Страшно, что ее разоблачат, что ее убьют, узнав о происхождении, и тогда она никогда не увидит солнца, никогда не обнимет матушку, не сможет прожить свою жизнь — бессмысленную и никчемную, но все-таки жизнь. Первый год во Франции дался ей тяжело. Отец остался в России, а мать все больше и больше кашляла, все меньше и меньше ела. Все, что могла делать Варя — ухаживать за ней, читать книги и, порой, когда невнятная скука совсем не давала покоя, выходить на улицы чужой страны и бродить, думая о своем. Все лица были чужими — люди улыбались, смеялись, кивали ей, Варе, и девушка пугалась их доброты. Боже, ни одного русского слова, ни одного знакомого взгляда! Иногда Варя закрывала глаза и представляла, как извилистые улочки французского городка Монпарнаса превращаются в статные улицы ее родного Петербурга. Представляла, как валит снег, извозчики щелкают кнутом, подстегивая лошадей, вспоминала свой дом — такой знакомый, выученный наизусть. Столько деталей в голове, столько дорогих сердцу секунд, всего и не упомнить. Порой ее душа замирала, когда против воли ей виделся тот вечер — незамысловатая песенка, дым, звонкий голос, простые и улыбчивые лица, слова, полные яростной жажды справедливости, и губы, чужие губы, пальцы, что прикасались к ее коже, будто выжигая клейма, которые легко и незаметно разрушили до основания все твердого и разумного, что было в голове, а потом построили заново. Жар чужих пальцев. Вкус пепла, французской помады и вина на губах. В такие секунды Варя останавливалась, прижимала ледяные пальцы к пылающим щекам, чтобы хоть немного успокоить бушующую внутри бурю. Въелась ты мне под кожу, Полина, внутри ты, в крови, костях и в сердце, и раньше я была ключом — чистым, стылым, что бьет из-под земли, и так холодно подойти к нему, что зубы стынут. А теперь внутри меня лишь пожары да хмельное пламя, что же ты со мной сделала? Когда мы так быстро, так резко поменялись местами? Варя качает головой, убирает со лба темную прядь, которую нещадно треплет холодный, чужой, незнакомый ветер, совсем иной, нежели в Петербурге. Варя закрывает глаза и представляет, как она стоит на Невском, как родной, знакомый северный ветер ласково касается ее щек, плечей, обнимает ее, кружит, словно снежинку. И Варе кажется, что если она не откроет глаз, то сможет коснуться чужих тонких жарких пальцев. Пальцы нащупывают лишь пустоту, и Варе до безумия, до крови в пересохшем горле хочется заплакать. Каждый день похож на предыдущий. Каждое утро Варя видит голубое, равнодушное небо и ненавидит каждую секунду, проведенную здесь. И сейчас она трясется в холодном, промозглом поезде, смотрит, как лепится ранняя зима в окно мокрым снегом вперемешку с каплями дождя. Ровно пять лет прошло с того момента, как она уехала из России. Ровно три года прошло, как умер ее отец. Когда Варя узнала об этом, было чувство, будто ее ударили. Но хуже всего было матушке — известие о смерти отца ее подкосило. Теперь она почти не вставала с постели, и Варя понимала, что вряд ли состояние ее улучшится. То же самое сказал и врач, печально складывавший инструменты в кожаный саквояж. Все пять лет Варя тихонько, исподтишка следила за тем, что происходит в России. Она убеждала себя, что не хочет ничего знать, убеждала, что хочет запомнить свою родину такой, какой она была, но она тайком выписывала газеты, спрашивала тех немногих знакомых, что недавно приехали из России. Известия были неутешительны. Крах Временного правительства, приход к власти большевиков и — боже! — расстрел царской семьи. Массовое уничтожение людей дворянского происхождения, и страшная, ужасающая Гражданская война, которая поразила и всколыхнула Варю до глубины души. Единственное, что неизменно тревожило Варю, и в чем она боялась признаться самой себе — ни в газетах, ни от знакомых она ничего не слышала о Полине Морозовой. И сейчас она понимала, что зря так долго тянула с тем, чтобы навестить могилу отца. Ситуация в стране все больше и больше накалялась, и Варя постепенно теряла надежду, что сможет вернуться в Россию тогда, когда напряжение немного рассосется. Напротив, слухи, которые приносили люди, недавно приехавшие из России, становились все ужаснее. И Варя опасалась, что если она затянет со своей поездкой еще на полгода, то она совсем не сможет вернуться на родину. Так что она собрала небольшой саквояжик, купила билет и, собрав все свое мужество, поехала. Проводник с пышными седыми усами и блестящей лысиной улыбнулся Варе, принес стакан горячего чаю в медной узорной подставке и два кусочка сахара, обернутые в салфетку.  — Возьмите, гражданочка. Варя, с трудом скрывая брезгливость, взглянула на гнутые медные ложки, окинула взглядом бурые пятна на скатерти.  — Спасибо, — поблагодарила она. Ей не пришлось стараться сдерживать себя — эта выдержка была уже в ней с молоком матери.  — Откудова едете? — словоохотливый старичок окинул Варю любопытным взглядом.  — Да так, я навещала маму, — с усилием проговорила Варя, интуитивно понимая, что если она скажет, что она из Франции, то все ее пребывание здесь будет поставлено под угрозу.  — Какая вы…барышня, — протянул проводник, и Варя вздрогнула. — Что вы, я вас сразу узнал, княжна. Варя испуганно вжалась в спинку купе, стиснула пальцы на ручке саквояжа. Старик не был ей знаком, но она смутно понимала, что сейчас ее судьба в ее руках — стоит ему лишь сказать о ней в управлении, и ее могут убить.  — Ну что же вы, барышня, — засуетился старик, заметив ее ужас. — Я не хотел вас напужать, думал, вспомните. У ресторана «Deux roses» я служил, швейцаром был, неужто не признали?  — Боже, — выдохнула Варя, только сейчас осознавая, как близко она была к провалу. — Да, я помню вас. Столько лет прошло, я уже и забыла ваше лицо, — выговорила она с извиняющейся улыбкой.  — Да, барышня, пять лет уже, — вздохнул старик, присаживаясь напротив. — А вы изменились.  — Да? — рассеянно переспросила Варя, машинально наблюдая за тем, как пробегают мимо перелески. — Что же изменилось?  — Старше вы стали, барышня, — взгляд проводника был серьезен. — Помню я вас, какой девочкой были, легонькой, будто пушинка. И смеялись много. И не ходили вы — летали. А сейчас, э-эх, глаза у вас пустые, и вся вы будто из стали выкованы, как прут железный.  — Нас всех поломала революция, — шепчет Варя почти неслышно. Ей кажется, что даже у стен здесь есть уши.

***

Когда ты вернёшься — всё будет иначе И нам бы узнать друг друга, Когда ты вернёшься, а я не жена И даже не подруга. Когда ты вернёшься ко мне, Так безумно тебя любившей в прошлом Когда ты вернёшься — увидишь, Что жребий давно и не нами брошен

. Россия. Варя вдыхает холодный, свежий, такой знакомый воздух всей грудью и не может сдержать счастливой улыбки. Какой разительный контраст — теплый, ласковый воздух Франции, запах трав и чего-то неуловимо пряного, но все равно чужого, тысячу раз чужого, и воздух Петербурга — нет, уже Петрограда, но Варе все равно, в ее сердце этот хмурый, но любимый город навсегда останется Петербургом! Варя ходит по улицам крадучись, будто вор, пытаясь отыскать то место, где был их дом. Находит. Теперь здесь живут совсем другие люди, и в комнатах, которые принадлежали ее матери, отцу, ютятся по пять человек. Варя с трудом сдерживает гнев, когда видит, как радостные ребятишки гурьбой вылетают из здания и, помахивая сумками, перегоняя один другого, спешат куда-то. Мой, мой дом, — бессильно шепчет Варя, не в силах поверить. Она закрывает глаза и видит будто бы наяву, как она спускается по мраморной лестнице своего дома, как отец кружит ее, смеясь низко и гулко, а она стучит маленькими кулачками по его груди, с серьезным личиком требуя поставить ее на место. Она видит, как матушка вкладывает маленькую руку в надежную, большую ладонь отца, а тот смотрит на нее с восхищением и удивительной нежностью, и играет музыка, которая рвет в клочья ее, Варино, уставшее и измученное сердце, когда Румянцева с болью вспоминает, как кружились ее тогда прекрасная матушка и такой сильный, такой улыбчивый отец. Как papa подхватывал ее ладошку, и они танцевали втроем, и смеялись, смеялись, смеялись… Варя опирается о стену и бесслезно всхлипывает, чувствуя, как дрожат пальцы. Отца расстреляли через три недели после того, как он вернулся в Россию. Через три недели после начала революции. Она торопливо идет по извилистым, знакомым улочкам, ощущая, как ноги начинают подмерзать, а пальцы и вовсе коченеют. Где остановиться, она не знала. Обратный поезд только ночью, вернее, рано утром, потому Варя не знала, куда идти. Пересидеть в каком-то кафе или ресторане — интересно, при социализме есть рестораны? — было слишком рискованно, и Варя просто шла, не давая себе права думать о том, что будет дальше, когда она найдет могилу отца. Куда она пойдет? Нет, нет, эти мысли только пугали ее до сведенных пальцев, и потому Варя старательно гнала их от себя. Она не заметила, как вышла на главную, широкую улицу. Память мгновенно подсказала ей, куда идти дальше, но Варя взглянула вперед остановилась, прижавшись к стене. Везли раненого — кто-то, наверняка, очень важный для Советской власти. У мужчины было разбито лицо и пробито плечо, и алая, венозно-темная кровь капала прямо на снег.  — Черт побери, да быстрее! — услышала Варя звонкий, раздраженный голос и застыла. Она стояла, нетерпеливо постукивая ботинком по мостовой и громко переговариваясь с каким-то молодым человеком. На плечах было строгое темное пальто, чуть отросшие волосы она теперь убирала под кепку, на манер французских передовых барышень. Но кожа белая, но губы — пухлые, будто бы исцелованные, но темные глаза, в которых все еще горит то пламя, которое полюбила еще пять лет назад Варя.  — Я даже не знаю, мне кажется, ситуация гораздо сложнее, — Полина чиркнула спичкой и с удовольствием затянулась.  — Нет-нет, я уверен, товарищ Морозова, все именно так. Вам бы сейчас какое-нибудь дельце, может быть, дворянчика какого-нибудь захудалого, и все — вас в центр отошлют, вы ведь ценный кадр. А этих дворянинов да аристократок сейчас много, куда ни плюнь, в высокородного попадешь, — юноша расстегнул первую пуговицу на белой рубашке, ослабил галстук.  — Да уж, расплодилось их, — с отвращением сплевывает Полина. — Все давим, а передавить никак не можем, как тараканы, ей-богу.  — Другое дело, что эти дворянины вам хорошую службу сыграть-то могут, — настойчиво произнес молодой человек, чуть склоняясь к Полине. — Вы ведь тут который год, и дел для вас подходящих нет. Вам бы в Москву, тогда и карьера у вас сложится, и на благо партии сможете послужить.  — Да, верно, — Полина снова вдохнула дым. — Вы бы знали, Александр, как сильно я хочу в Москву! Это ведь центр, это же… Ну черт побери, скоро вы там?! — уже совсем нетерпеливо повысила голос Полина и, повернув голову, застыла. И время тоже застыло. Их взгляды столкнулись, будто бы два поезда на одной ветке, и Варе почудилось, будто бы прогремел взрыв, и ее опалило жарким, пьяным пламенем. Глаза Полины были совсем такие, как запомнились ей — темные, только безнадежные совсем. Варя в уголках глаз заметила морщинки, что паутинкой разбегались до самых висков, и поняла, что это не исправит никакой отдых. На мгновение Варя испугалась, до ледяного ужаса, до застывших ног, которые все никак не могли двинуться — она испугалась, что сейчас Полина ее выдаст. Вот так вот, закричит звонким и громким голосом, и Варю заберут, расстреляют так же, как отца, и Варя незаметно стиснула в пальцах подол платья и саквояж, готовясь бежать. Нет, она не была трусихой. Варя просто очень не хотела умирать. Но Полина молчала. И время молчало, замедлило свой бег — ради них. Ради вот этого мгновения, чтобы прошептать чужое имя, и этот шепот кажется громче горького, отчаянного крика. Полина, будто во сне, делает шаг вперед. Варя замечает, как из тонких знакомых пальцев выпадает сигарета. Видит Бог, более всего сейчас Варе хотелось сделать всего каких-то пять или шесть шагов — пускай порывисто, пускай глупо, пускай опасно — и прижаться к Полине, но Варя только могла глядеть, глядеть жадно, неотрывно, будто пытаясь напиться, утолить тоску внутри, которая царапала, съедала все внутри эти пять лет, чтобы только запомнить черты, которые Варя никогда и так не забудет, и вспомнит, кажется, перед смертью. Варе оставалось лишь шептать ее имя, застревающее на сухих, обветренных губах, скребущее горло, переламывающее грудину. И Полина смотрела в ответ. Варя видела все — и горькую складку губ, и дрожь белых пальцев, и дыхание, в одну секунду ставшее прерывистым, быстрым, и губы, вздрогнувшие лишь один раз, почти незаметно, и глаза. Господи, ее глаза!.. Будто во сне Варя увидела, как раненого наконец-то оттащили, как людской поток вновь двинулся по улице, а она так и стояла — будто бы обледенела, примерзла к грязной стене. И в последний раз она так близко увидела любимое лицо, и в последний раз почувствовала жар чужих пальцев на своей коже. Глаза Полины — темные, тоскующие, умоляющие — внезапно оказались почти вплотную.  — Я готова всю жизнь свою положить на дело освобождения своих угнетенных соотечественников, а вот вы, княжна, ради этого не расстались бы ни с одной из ваших побрякушек!  — Было приятно побеседовать, княжна.  — Я бы лучше провела остаток жизни на каторге, чем еще хоть месяц с вами!  — Не могу я без тебя…  — Варя, Варенька, ты только помни, прошу тебя, помни, что я.! Помню, Полина. Помню. Я тоже. И Полина проходит мимо. Молча. Будто услышав безмолвное обещание. И не нужны тут слова, и никогда не были нужны. Они нашли друг друга слишком поздно, и эта страна, судьба, Бог, называй, как хочешь, сломала их, и то, что они полюбили друг друга, стало единственным, что у них было. Они не были подругами, но были чем-то большим — людьми, что понимали друг друга так просто, будто были единым целым. Будто две стороны одной монеты. Будто две части расколотого надвое сердца. Варя долго, так долго стоит у грязной стены, не двигаясь, с трудом смаргивая слезы. Ее глаза прикованы к снегу, на котором виднеются алые пятна крови. Алое на белом, — думает Варя, стирая белыми онемевшими пальцами слезы с остроскульев. Это самое красивое, что она видела в своей жизни.