Не улыбайтесь соседям

Подбитая скула страшно горела. Наверняка к завтрашнему дню (если уже не сегодня к ночи) она нальется пестрым синяком. Бауэрс хоть и был отбитым мудаком, обещающим ему беспокойную ночку в самом грязном смысле этого слова, преследовать его дальше пригородной полосы не стал. Наверное, побоявшись взрослых. Тяжеловес Сильвер шел в ногу. Погоня порядком вымотала, и сил оставалось только на то, чтобы катить своего боевого товарища рядом, обходя знакомый район и чувствуя на себе взгляды соседей. Наплевать какие, сейчас любое дуновение казалось угрожающим, предвещающим, словно дыхание смерти в бритый затылок. Резкий треск заставил вздрогнуть. Билл замер, крепко сцепив ладони на руле и еще несколько секунд провел в оцепенении у лужайки с автоматическим разбрызгивателем. Осторожно покосившись в сторону дома, рядом с которым замер, Билл заметил соседа. Тот хлопнулся с Дэйном — крепким бритоголовым увальнем — по рукам, обнялся. Они перебросились парой слов, и Дэйн отпрянул. В пространстве между ними что-то скользнуло. Дэйн покосился на подростка недобрым взглядом (он по-другому и не умел), но Билл не смотрел на него, только на прижатую к бедру руку. Там секундой ранее блеснул нож с широким лезвием. «Я воспользуюсь им сегодня. Сейчас, если ты не перестанешь пялиться» — обещал этот жест. — Не торопишься домой, Билли? — А, д-да, мистер Грей, — боязливый взгляд вновь метнулся в сторону, где стоял Дэйн. — Я не д-думал… Охотитесь вместе? — Выпускать зверя — это мое законное право, как гражданина США, — грубо поправил его Дэйн прежде, чем скрыться на своем участке. — Ты не торопишься домой? — повторился Боб. Было в этой интонации что-то заискивающее. Билл все не мог оторвать взгляд от соседа. Тот явно забыл о поливе, и вода грязными стоками стекала вниз по каменной дорожке на тротуар, мимо выставленного у дома букета синих цветов, к сливу. — Остерегаю тебя. — Я буду дома этой ночью. — И не забудешь про самозащиту, конечно? — этот разговор приобрел нотку заботы. — Многих детей похищают прямо из постели на протяжении не одного года. Просто хочу убедиться, что ты будешь готовым. — Д-да… Да! Все эти похищения — это ужасно, все эт-ти вещи ужасны. — Ты совершенно прав. — Это п-просто бесч-человечно — нап-падать на тех, кто с-слабее. Не так, — он нервно облизнулся, — с-самых слабых. Мистер Грей понимающе покивал, в очередной раз завоевывая готовностью слушать. Билл знал, что он делал это не из вежливости: сосед Роберт — на удивление простой и чуткий человек, точно беспокоящийся родитель. — Беззащитных. У Роберта был мягкий и успокаивающий голос, тепло обнимающий Билла интонацией. Словно мед с молоком. Рядом с ним Билл становился слишком сентиментальным, потому что Роберт слушал. Даже больше — он слышал Билла. Что-то в его взгляде поменялось. Боб осторожно поправил съехавшие на переносицу круглые очки в тонкой чёрной оправе. — Что это? Роберт парой хлопков отряхнул руки и неторопливо преодолел разделяющее их расстояние. Билл растерянно вскинул голову, а затем хотел было обернуться назад, но его поймали пальцами за подбородок. Роберт поравнялся с ним лицами. — Нет-нет, на твоем лице. Что это.? Судя по тому, как у Билла заблестели глаза, он забеспокоился. — Я поймал твою улыбку, дружок. Теперь она моя. — О, — только и смог из себя выдавить растерянный такой близостью Билл. За короткий промежуток времени, пока Роберт смотрел на него, Билл успел напридумывать себе все, что только угодно. И после с облегчением выдохнул, только вот дрожь пока не унималась, ощущаясь горячей волной мурашек на спине, которая растекалась между лопаток и вверх по шее. — Улыбнись. Расслабься. Роберт и сам ободряюще заулыбался. Сомкнувшиеся на подбородке пальцы совсем не ощущались, в отличие от необходимости улыбнуться в ответ. — Потрясающе, вот так! С зубками, аха! — Роберт резко убрал от него ладони и сделал пару движений пальцами, будто щелкает эти кадры на память. Это все было так по-детски! Билл умудрился настолько сильно смутиться от наплыва заботы, что даже потерял дар речи, только и мог, что стоять и улыбаться. Но надо признать, чем дольше он это делал, тем сильнее повышалось настроение. Все беспокойства отпустили — не ушли, но притихли. Билла осторожно развернули за плечи, склонились к уху и дали наставление: — Не позволяй никому обижать тебя, Билл, тем более расстраивать. Потому что у тебя самая очаровательная улыбка, какую я только видел, поверь мне. — Х-хорошо, — улыбчиво кивал Билл. Потом, обернувшись где-то на полпути к дому, помахал рукой. — Безопасной вам судной ночи, мистер Грей! — Пока-пока, дружок. Пока-пока. Сильвер остался за стальными, отъезжающими с потолка дверьми. Билл в последний момент успел проскользнуть под ними, прихватив с собой отцовский зажим и, не сбавляя шага, поторопился к входной двери дома. Удерживая громоздкую деталь в одной руке, второй он шарил по карманам потасканных джинсов в поисках ключей. Руки сильно тряслись — (поэтому) ключ со второго раза вошёл в замочную скважину. Щелчок. Внутри Билли всколыхнулось смутно знакомое чувство. С чувством дежавю Билл медленно провернул ключ в замке. Один оборот, второй и дверь открылась, ее подтолкнули вперед, боясь, что… Раздался препятствующий звон. Родители закрыли внутреннюю дверь. Билл вновь засобирал пальцами по связке ключей, подбирая нужный. — Я вернулся! Стоило переступить порог, как его приятно обдало запахом родного дома, резко контрастируя с внешним строгим убранством. Он все еще чуть приседал в коленях, где-то глубоко внутри готовый к тому, что на него могут налететь с объятиями и крепко уткнуться лицом в живот. Джорджи делал так каждый раз. Когда-то, когда все было хорошо. Когда они были счастливы. До того, как все пошатнулось и рухнуло с протяжным детским визгом посреди ночи. Оно утащило его. Утащило его. Утащило. Билл словно видел бегом спускающегося к нему по лестнице брата и подыграл ложному чувству, идя навстречу. Ладони опустились на перила лестницы. Билл посмотрел вверх, будто видя перед собой того ребенка. Возникло странное ощущение: вроде хотелось плакать, но из этого ничего не получалось. Коварство рака в отсутствии симптомов, а тоски — в том, что нет выхода болезненным чувствам. Это уже не истерика, но еще не смирение. Шаг за шагом он поднимался на второй этаж, вышел в коридор и глянул на три двери. Налево — ванная, первая дверь направо — комната Джорджи, дальше — его собственная. Наконец опустив свой тяжелый груз, Билл еще раз оглянулся, не видят ли родители, после чего осторожно вжал дверную ручку до щелчка и толкнул ее внутрь. «Она не должна открываться так. Не внутрь». Эта мысль больно резанула по сердцу. Сама мысль, что в панике, Джорджи просто не смог открыть дверь — он успел только добежать до нее и сильно толкнуть от себя. Билл проснулся от этого грохота. Родители — от криков. Они поняли то, что Джорджи успел добежать до двери по брызгам крови и следам детских ладошек на ручке и косяке. Джорджи все-таки вспомнил, что она открывалась в другую сторону, но было слишком поздно. Эта заминка стоила ему жизни. Его подстрелили гарпуном и протащили за плечо через всю комнату. Он отчаянно брыкался, что было видно по следам, но его детских сил оказалось недостаточно. Последний известный факт о Джорджи — это то, что его утащили через широкие решетки на окнах, переломав плечи, иначе бы он просто не прошел. Тело так и не нашли. Несмотря на полумрак, Билл заметил, что здесь ничего не изменилось. Убранная постель, платяной шкаф забит под завязку всевозможными игрушками, деталями к каким-то конструкциям, на стенах развешаны рисунки и фотографии, письменный стол. И запах… запах! От вещей, от стен. Билл соврет, если скажет, что ему не становилось от этого удушья подозрительно беспокойно и хорошо. Этот аромат привлекал его даже больше, чем свежая выпечка — Джорджи пах молоком и кондиционером для белья, чем-то свежим. Память затиралась, но Билл все еще помнил, как нужно было обнять Джорджи, куда нужно щекотно подкопать носом, убирая пальцами волосы за ушком, чтобы вдохнуть этот теплый запах тела. Бог знает, чем бы обернулось это болезненное влечение к собственному брату в будущем, если бы Джорджи суждено было вырасти. В какой-то момент Билл выбежал из комнаты, подхватил зажим с пола и рванул к себе, хлопком закрывая за собой дверь.

***

Роберт осторожно раскладывал на своей постели пустые кассеты полароида. Рядом лежал распахнутый альбом с пестрыми изображениями в два ряда по три снимка. Фотографии разные, задействованные на них лица ни разу не повторяются, и каждая любовно подписана: «Имя. Дата». Коллекционер — так он называл себя. И это было его коллекцией. По правое бедро лежала выпотрошенная коробка из плотного серого картона со сложенными в ней деталями костюма и гротескная белая клоунская маска. Он любовно провел кончиками пальцев по альбому, состоящем из двусторонних листов, касался фото и внимательно их рассматривал. Охваченный в этот момент трепетом, он откинулся назад. Рухнул на постель и сгреб к себе все, что было разложено на постели, вместе с мягким покрывалом. Закрыл глаза и вновь увидел события, приведшие к этой коллекции. Он находился на пике блаженства от охватывающего его духовного подъема. И в своих мыслях был уже далеко от сюда. Прежде, чем закрыть альбом, он его перелистывает в последний раз. Четыре листа заполнены с двух сторон, но остальные три пусты. Последняя страница заполнена только с левой стороны и одним кадром на обороте. Роберт страдал, глядя на незаполненные страницы. Там же находились вкладыши — вырезки из газет на иностранном языке. Боясь покрошить уже порядком истончившуюся бумагу, он осторожно ее развернул и принялся вчитываться, стараясь вспомнить, какой ужас внушало его имя тогда, в другой стране — в прошлой жизни. Несмотря на то, что бумага истлевала буквально в его пальцах, он до сих пор помнил, сколь могущественным ощущал себя в ту пору, впервые вычитывая эти вырезки из статей. Ему очень нравилось то, кем его нарекла пресса — Клоун. Оно ему льстило, в отличие от Детоубийца, коим его нарекли поначалу. Если бы не наводка одного из членов их сомнительного «сообщества» — анонимный пользователь под ником _Manitou_, с которым у Роберта были неплохие отношения, построенные на взаимопонимании, и его немедленные действия, то гнить бы ему, Роберту, сейчас в тюрьме.* Немного успокоившись, он оставил вырезки, возвращая их за обложку, напоминая себе о том, что коллекцию нужно завершить. Холодный взгляд блеснул озорством, стоило только заметить в отражении зеркала новости с телевизора.

«Это не проверка. Система экстренного оповещения объявляет о начале ежегодной судной ночи санкционированной правительством США….»