Нарушение правила

«Ну что ж, бери» эхом разносится в голове, а Лиса стоит на месте, словно вкопанная, не зная, что предпринять, с чего начать. Происходящее кажется ей лишь сладко-горьким сном, приятное которого в начале, а неприятное в конце. Ведь если сейчас Дженни доступна, позволяет к себе прикасаться, на себя смотреть, это не значит, что она будет позволять и после. Но отступать уже поздно. В любом случае, поздно, и Манобан сама в этом виновата. Она сама не сдержалась, сама покорилась воле Дженни, сама поддалась соблазну испробовать её. Мысль, что Ким склонила её к принятию данного решения, признавалась категорически неверной и опровергалась всеми знакомыми Лалисе аргументами. — Ты медлишь, — вдруг послышался мягкий голос Дженни с явными нотками недовольства, скользящими в нём, как осенняя листва по ветру, опадая. Лиса шумно сглотнула, плавно поднимая на неё взгляд, концентрируя всё своё внимание на её особе. Красивая, такая красивая, прекрасная, воздушная, сладкая и тягучая, словно топлёный молочный шоколад. Манобан готова повторять это вечно. Смысл предложения вновь дошёл не сразу, мозг плавился от чарующего голоса, от ангельского образа и исправно работать отказывался. — Эй, — Дженни легонько щёлкнула девушку по лбу, надув губы, а та здорово отшатнулась, смотря на объект своего обожания удивлённым, нет, прямо-таки ошарашенным взглядом, приложив ладонь к месту, по которому щелчок пришёлся. Такой невинный жест, за собой никакого посыла не несущий, но Лалиса вспыхнула, словно спичка, щедро политая бензином. Ким на это лишь широко усмехнулась, чуть склонив голову набок, а Лисе хотелось пищать от восторга, а ещё внутри трубило чувство досады, потому что камеры под рукой нету. Если бы была, она бы обязательно запечатлела этот момент: Дженни, купающаяся в лучах садящегося солнца, чья половина лица эстетично затемнена. Великолепно. — Ты так внимательно меня рассматриваешь, — вновь этот искушающий голос. Лиса сдерживает шумный выдох, ловко облизывает верхнюю губу, подавляя внутреннее желание записать его на диктофон и поставить на режим повтора, воткнув наушники в уши. И слушать, пока не надоест. Но Манобан знает, ей не надоест никогда, потому что ничто, что связано с Ким, надоесть не может, — и краснеешь так сильно, когда я тебя касаюсь, — девушка проводит тыльной стороной ладони по щеке Лалисы, и та, будто в подтверждение ранее произнесённых Дженни слов, заливается краской до самых кончиков ушей, всё ещё продолжая смотреть на Ким. А та бесшумно смеётся и тянет Лису за щёку. — Ну я же говорю, — молвит, прекращая мучить Манобан. После выдерживает недолгую паузу. А Лалиса наслаждается временем относительного спокойствия. Нет, близость с Дженни ни в коем случае ей не противна, не есть не желанной или что-то другое. Просто, когда Ким касается… это заставляет напрягаться так сильно… Заставляет забывать обо всём на свете. И это так странно, на самом деле, потому что так, вроде бы, быть не должно, но так правильно, потому что рядом с Дженни по-другому нельзя, рядом с ней всегда нужно думать лишь о ней, только о ней. Потому что, по сравнению с Ким, всё такое незначимое, такое… неважное, такое, на что можно забить. — Слушай, — наконец, затянувшуюся тишину прерывая. Лалиса вновь послушно выбирается из раздумий, переводя внимание на девушку. А та смотрит на неё взором нечитаемым — для Лисы он нечитаемый всегда, потому что она его расшифровать и не пытается, ей не положено знать о Дженни больше, чем та позволяет сама. — Так сильно любишь меня? — Да, — отвечает Манобан резко, необдуманно, тут же закрывая рот ладонью. В который уже раз собственный язык не слушается? В третий? Но… сказала Лалиса всё же правду, ведь действительно любит. Любовь — это не что-то простое и понятное. И, прежде чем осознать, любит ли, Лиса долго копалась в себе, задаваясь вопросом о собственных чувствах много-много раз и пытаясь выискать в подсознании ответ. И он нашёлся: любит. Любит, любит, любит. Больше, чем свою жизнь, чем своих родителей, чем саму себя. — Тогда я правда не понимаю, почему ты медлишь, — честно, Манобан и сама не понимает, почему. Но отвечает, вытягивая ответ из глубины. — Я боюсь, — чистая правда. Душа Лалисы перед Дженни обнажённая, — боюсь сделать что-то не так. У… у меня не было опыта с девушками… — под конец речь Лисы совсем затихла, но она всё же отметила про себя, что это, в любом случае, успех. Она ведь смогла сказать целое предложение, запнувшись лишь единожды! Сказать хоть что-то нормально при Ким и, вроде бы, даже в нужной манере! — А с парнями? — И… и с парнями?.. — это был ответ, истина чистой воды, но прозвучал он на манеру вопроса. Потому что в голове и правда возник вопрос: зачем Дженни об этом спрашивает? Лиса всё никак не могла понять. — Значит, ты девственница? — вопрос в лоб, теперь-то понятно, всё велось к этому. Однако… эта прямолинейность… Нет, Ким она не погубит, наоборот, подсобит в жизни, если, конечно, использовать её в нужные моменты, а вот Манобан добьёт. Прямо-таки добьёт, потому что её сердце в очередной раз совершило кульбит. Она искренне не хотела отвечать на этот вопрос, правда, не хотела, потому что было стыдно, дико стыдно и, а ещё Лалиса испытывала сгрызающее изнутри чувство вины. Потому что девственницей она не была. И как в этом признаться Дженни? — Не молчи, — в требовательном тоне. Лиса дёрнулась, она не может возразить, а молчание — то же, что и возражение. — Я не… н-нет-т, — голос дрожит, как лист осиновый, из-за жуткого волнения вперемешку со всеобъемлемым смущением. Грудная клетка вздымается часто-часто, а миокард сокращается быстро-быстро, он давно уже, наверное, перешёл черту нормы. — О-о, неожиданно, — и удивление не наигранное, доказательством этому невольно вскинутые брови. В правдивости слов Лалисы Дженни даже не сомневается, уже успела просечь, что та, по собственно установленным принципам, не может ей солгать. Почему-то именно сейчас Лалисе безумно хотелось оправдаться, рассказав, что совала в себя пальцы с единым образом в голове и именем на губах: Дженни. Но это ведь только усугубит ситуацию, Ким точно начнёт считать её конченной извращенкой, если уже не считает. — Смотрю, ты и на эту тему вести обсуждение не особо хочешь. Не парься, не буду расспрашивать тебя об этом, так уж и быть, — натягивая уголок губ, сообщила Ким. А Манобан не удалось, после этого, сдержать вздох, наполненный облегчением до краёв, коий вырвался из её грудной клетки совершенно неосознанно. Всё же, какая Дженни великолепная, она даже обходит не особо приятные Лисе темы… — У нас не так много времени, школа скоро закрывается. Поторопимся, — с этими словами девушка наклоняется ниже, руками опираясь о поверхность учительского стола, буквально вжимая в него Лису. А та замирает шокировано, хлопает глазами. Очень явно чувствует, как их бёдра соприкасаются. И те места начинают пылать, гореть и жечь так, словно их прижигают. Лалиса, продолжая находиться в натуге, кусает нижнюю губу, отводит взгляд, не зная, что делать, потому что прикосновения Дженни смущают безумно, но их хочется ощущать на своём теле. Они такие приятные, такие опьяняющие, заставляющие млеть, таять, словно тонкий лёд по весне. Ким же удовлетворённо ухмыляется. За этой девчонкой донельзя забавно наблюдать, в частности, за её реакцией на себя, очень бурной, очень яркой, такой сильной, какую, наверное, не проявлял по отношению к ней ещё никто. Дженни хочет видеть больше, потому бессовестно пользуется моментом, когда девушка напротив смотрит в пол и не может видеть, что лицо её объекта обожания становится к её собственному всё ближе и ближе… Поднять уже ошалелый взгляд, резко мотнув головой, заставляют лишь тёплые, мокрые губы Ким, плавно мазнувшие по разгорячённой щеке, оставляя влажный след. Взгляд, успевший приобрести некую расслабленность, какое-никакое спокойствие, будучи направленным в пол, вновь приобретает ошалелость. Лиса глупо моргает, мысленно убеждая себя в том, что это были галлюцинации, просто… Мысль обрывается резко, но не самостоятельно, её обрывают, обрывает Дженни, в крови которой забурлил азарт. Именно он и сподвиг её сжать челюсть Манобан в ладони, кончиками среднего и указательного пальцев проводя вдоль щеки и, приблизившись буквально за секунду, припасть к разомкнутым губам девушки, сначала плавно, нежно проводя мокрым языком по нижней губе, после очерчивая менее пухлую верхнюю и пробираясь в ротовую полость, не сталкиваясь с препятсвием в виде ряда зубов, очерчивая нёбо, внутреннюю сторону щеки, бесцеремонно вырывая Лису из размышлений, принуждая её затаить дыхание, застыть подобно статуе давнегреческого скульптора в музее, одарять собственную персону изумлённым взглядом. Это было третьим нарушением собственно установленного правила «Я буду лишь наблюдать», потому что они поцеловались, а это гораздо хуже тактильного контакта, это переступление любых черт. Лалиса не верит. Не верит, и всё. Её глаза её подводят, как и остальные органы чувств. Они все сговорились и решили ввести её в заблуждение, заставив умереть от счастья. Потому что этого просто не может быть в реальности, не может. Дженни не может поцеловать её, да ещё и по собственной инициативе! Но когда Манобан бросает взгляд на Ким, уже отстранившуюся, тяжело дышащую, ощущая на языке горьковатый кофейный вкус, меняет своё мнение, отталкиваясь от того, что кофе она не пъёт вовсе, — хотя с сегодняшнего дня, наверняка, начнёт, дабы пробуждать воспоминание о первом поцелуе, поцелуе с объектом своего обожания — да и дыхание у Дженни просто так сбиться не могло. — Ну как? — вопрос выбивает из колеи, потому что Лисе не удаётся сконцентрироваться на нём, будучи опьянённой несколькосекундным соприкосновением их с Ким губ. — Поцелуй, — уточняет, и до Манобан, кажись, наконец доходит. — Эм… мне… — Лалиса мнётся, не зная, что ответить. Ну не может она в лоб сказать, что это был самый умопомрачительный, самый долгожданный и самый прекрасный, великолепный, изумительный, к тому же, первый поцелуй в её жизни! — Только не говори, что тебе не понравилось, — самодовольно ухмыляясь, произносит Ким, и легонько щипает Манобан за предплечье, а ту будто током прошибает, и она содрогается всем телом, шумно сглатывая вязкую слюну. — Тебе не могло не понравиться, — Дженни говорит это с уверенностью, сравнимой с той, что будет присутствовать в ответе на вопрос «Пять ли пальцев у тебя на руке?». А лицо её доселе обворожительное, превосходное, но вместе с тем такое… забавное? Лалиса удивляется собственным же мыслям, однако улыбки, растянувшейся на губах, сдержать не пытается. — Верно, — её голос даже не дрожит, взгляд направлен на выкрашенный пол классной комнаты, пересекая плечо стоящей перед ней Ким. — Мне… Понравилось. Мне, — после второго слова вышла неловкая заминка, Лиса всё ещё не могла чувствовать полной расслабленности рядом с Дженни. Дженни… Сейчас её выражение лица нужно было видеть, действительно, нужно было, потому что описать его сложнее, чем решить геометрическую задачу высшего уровня, а Манобан… Эх, Манобан! Она, всё ещё глядя куда-то в пол, упускает весьма занимательное зрелище, происходящее прямо-таки перед её глазами: Ким, полностью выбитая из колеи, наверное, впервые в жизни потерявшая контроль над ситуацией. Рот её невольно приоткрыт, взор намертво прикован к Лалисе, к её улыбке, которая… которая такая… невероятная? Притягательная? Дженни не может поверить, что такое приходит ей даже на ум. Очароваться улыбкой совсем уж неприметной одноклассницы — это совсем не характерно ей, а само понятие «очароваться» — неизмеримо далеко, потому что всегда, вот всю её жизнь очаровывались ею, никак не наоборот. Верно-верно, бред всё это! Кровь закипела, гормоны забушевали, вот тебе и на! Всё пройдёт… Да? Внезапный шум, возникший из-за открытия входной в класс двери ключом, отвлёк Дженни от дум, которые уже начинали выводить, и притянул её внимание полностью, собственно, как и Лалисы, также сконцентрировавшейся на нём, к слову, досели прижатой Ким к учительскому столу. Учительскому… Учитель… Точно, ключи от их класса ведь имеются лишь у директора и единого учителя — их классного руководителя. Но директор в такое время в школе уже не находится, значит, это… — Это Бо…гом-сонсэнним! — сбивчиво шепчет Манобан, панически расширенными глазами смотря на дверь, на этот раз запинаясь из-за волнения по поводу того, что их заметят. Потому что Дженни, это плохо отразится на ней! Если хоть кто-то прознает о их, хоть и незначительной, но связи, это явно не вызовет по отношению к Ким положительных эмоций. Такие отношения ведь презирают, хоть у них и не отношения… А-а, у них вообще непонятно что, потому что они, будучи практически незнакомыми людьми, только что целовались на учительском столе! И это печалит, радует, восторгает, захватывает и приводит в замешательство одновременно. Дженни, в отличие от Лалисы, в панику не впала, потому что прекрасно понимала, что вторая ей уже поддалась, и дело придётся брать в свои руки. Какая же эта Лиса всё-таки бестолковая. Точно, ни капли не чарующая, просто бестолковая! Входная дверь с тихим скрипом открывается. Внутрь неспешным, усталым шагом входит учитель, но, заприметив Ким, которая уже успела отстраниться от Манобан, мало того, отдалиться на десяток шагов, сейчас стоя возле своего места, с наигранным усердием копаясь в рюкзаке, стоящем на парте, выискивая ничто, и Лису, которая всё ещё опирается на учительский стол, глазами с монету пять копеек глядя на сонсэннима в ответ неотрывно, останавливается. На сей раз окидывает их не изучающим, вопрошающим взглядом. — Вы что тут делаете? — вполне уместный вопрос. Лалиса всё так же молчит, а Дженни натягивает на лицо привычную милую улыбку, отрываясь от своего «больно важного» занятия. — Мы к проекту по английскому готовились, Богом-сонсэнним, — услышав речь Ким, Манобан отрывает взор от учителя, переводя его на девушку, что ведёт себя так, будто ничего и не случилось, будто не было того поцелуя и вжиманий в стол. Всё же она великолепна, не впадает в растерянность даже в такой непредсказуемой ситуации, мыслит здраво и правильно, находит нужный подход. Точно, великолепна. У Лисы никогда так не получится, ей остаётся лишь восхищаться, и она целиком и полностью довольна своей позицией. Потому что восхищаться Дженни, восхищаться, наблюдая, — её излюбленное занятие, от которого она вовеки не сможет отказаться. — Простите, что не осведомили Вас о том, что займём класс, — вежливо поклонившись. — Ничего, это пустяки, — отмахнулся преподаватель. Ким в очередной раз убедилась в превосходности своей актёрской игры, Лиса вновь испытала прилив восхищения, — но школа уже закрывается, пора разбегаться. — Конечно, — в подтверждение своих слов Дженни слабо кивает. Накидывает на плечи рюкзак, что уже был собран и плотно застёгнут, после опять одаряет учителя лёгким поклоном. — До свидания, Богом-сонсэнним, — говорит. Тот в ответ кивает. Ким изящной, мягкой походкой направляется к выходу из класса. А Лиса вновь принимается пристально наблюдать, оставаясь на прежнем месте. Но перед самой дверью Дженни внезапно останавливается. Поворачивается, глазами встречаясь с Манобан, которая взгляд-то отвести хочет, но попросту не может, потому что на лице Ким сейчас такая прекрасная улыбка и, судя по тому, что смотрит девушка на неё, она адрессована только лишь ей. Лиса убеждает себя в том, что размечталась и навоображала себе всякого, однако всё равно не может поверить своему счастью, коим для неё является простое созерцание. — Пока, Лиса-я, — бархатный глас, полностью отвлекающий на себя. После слышится негромкий хлопок двери. А Лалиса чувствует тёплую радость внутри, охватывающую нутро тягучим восторгом. Ведь Дженни, её ненаглядная Дженни попрощалась с ней лично! Это позволяло ощущать значимость, мизерную, сыпучую, словно песок, но всё же значимость. — Манобан, ты тоже поторопись, — обращается уже к Лалисе преподаватель. А та вздыхает, прикрывая глаза и отлипая от учительского стола, с которым у неё будут связаны лучшие в её жизни, никак не забываемые воспоминания. — Да, — коротко отвечает она, теперь, после ухода Ким, уже не испытывая такого неимоверно сильного, буквально сдавливающего, отбирающего и речь, и возможность плавно, расслабленно двигаться, напряжения. Однако она понимает, что облегчение временное, потому что натуга накроет с новой силой, когда она придёт домой и погрузится в размышления о том, что будет дальше. А будет горькая часть сладко-горького сна... Избегание своей персоны со стороны Дженни... Манобан искренне надеется, что ей удастся всё это выдержать, не накинув на шею петлю, однако осознаёт, что будет очень тяжело. Но, как не посмотри, она, только лишь она сама виновата во всём. Никто ведь не заставлял её нарушать правило.