Драко Малфой и Неизбежность

      «Истинное величие заключается в чистоте крови».       Так всегда утверждали родители и родственники линии Блэков, приговаривая, что грязнокровки не более чем мусор под ногами настоящих волшебников. Это было что-то вроде девиза. И Драко впитал это с молоком матери и был таков. Он мог поклясться, что его родители были примером небывалого совпадения мнений и идеально дополняли друг друга; что-то сроду истинно предрасположенных, и может быть Драко даже осмеливался называть это любовью. Очень странным её проявлением, конечно. Хотя откуда ему знать, как должно быть и как бывает у обычных волшебников? Драко покачал головой в задумчивости — так презирать всех вокруг и так лицемерить как чета Малфоев. Пожалуй, до шестого года обучения он был истинным сыном своих родителей, а дальше… полным разочарованием.       «Они могут учиться в Хогвартсе, шить себе лучшие мантии и надевать магические артефакты, приобретенные в сомнительных лавочках Лютного, читать великих и вторить им ежесекундно, они могут даже колдовать сколько им заблагорассудится, но истинное величие не в этом и им никогда его не достичь и не стать выше магглов — только кровь имеет значение, Драко, кровь дает власть, а она есть всё».       Оглядываясь назад, он был отчасти согласен с мнением своей семьи — власть и кровь всегда шли рука об руку. Но лишь отчасти, взросление внесло коррективы во многие его мысли. Сейчас он был уверен, что они не просто «шли рядом», дорога к власти буквально была густая и темно-красная, а пахнет она тяжело и жилисто, и он не был готов платить ту цену, которую стоило заплатить дабы пройтись по ней.       Крики Грейнджер до сих пор иногда снились ему в кошмарах: крики, безудержный смех Беллатрисы и собственное бессилие, сковывающее мышцы; после пробуждения его привычно выворачивало желчью. Сначала — каждое утро, сейчас, слава Моргане, гораздо реже. Узнай такие подробности его повседневности безумная тетка Беллатриса, и он был бы уже мертв. Она терпеть не могла слабость и была чрезмерно строга в случае её проявления, и как только умудрялась проглядеть, что Драко весь и есть сплошная слабость — концентрат в чистом виде.       Следовало согласиться с тем, что Уизли не так уж и бесполезны. Драко спал гораздо спокойнее, зная, что она мертва. Он не в первый раз думал об этом и каждый раз вместе с этими мыслями о спокойствии и смерти Беллатрисы его лицо пересекало отвращение к самому себе, с легкостью делая его почти уродливым. Они были семьей. Для Малфоев семья всегда была на первом месте, но… Циником он был всегда, но настолько ли? Война здорово ударила по его жизни, и он был почти благодарен тому, что она лишь ударила, а не добила его. Что не прихлопнула его как муху.       Лето 1998 года проходило словно в тумане: нескончаемые суды, потерянные нервы, убитые поцелуем знакомые, выживание его семьи. Выживание в плане того, что их выживали. Ошибки совершают все, но некоторые возводятся в ранг фатальных и никогда не забываются. Драко даже нашёл в себе силы признать, что презрение общества ко всему роду Малфоев было оправданным всегда, а сейчас и подавно. Заслуженным. Он не собирался признавать это вслух, но врать себе тоже не желал. Снейп — его крестный отец — был мертв, его кровный же отец был заключен в Азкабан, Дамблдор — практически единственный, кому Драко мог бы… он не знал, что мог бы, будь директор жив, но это в любом случае уже не имело значения. У него оставалась только Нарцисса, и по всем законам всего на свете именно Драко должен был стать ей опорой и защитой, а не наоборот, и видит Мерлин, — он по-настоящему хотел этой опорой стать. Но пока получалось только вымучивать ухмылки да топить себя в горечи, читая заголовки газет и отбрыкиваясь от министерских псов.        Они просят — требуют — публичных извинений за выбор неверного пути. Они требуют извинений и наказаний за совершенные проступки, за сотни неправильных действий и за все сказанные слова. Они ждут раскаяния. И Драко кипел от переполнявшей его злости — никто не хочет заставить извиняться тех, кто сделал его таким. Его никто не понял и не принял, Драко вынужден был ненавидеть. Возможно, он был глупо создан, но он ничего не забывал, — ничего! Отец, Лорд, тетка, обстоятельства, Поттер. Да, это было малодушно и низко, но Драко винил всех вокруг в отсутствии выбора.       Если бы Поттер это услышал, он бы наверняка сказал, что выбор есть всегда и у всех. Что у каждого внутри есть светлая и темная сторона, что мы есть выбор этой стороны. Драко мог в подробностях представить этот диалог, разыграть его в своей голове, имитируя поттеровские интонации, проговаривая всё, что мог сказать ему новоявленный герой — спаситель магического мира. Только всё это не имело ровно никакого смысла, Драко всё это знал. И не был согласен. Может быть, Поттер и живет в таком сахарном мире, где всё происходит именно так, как ты мечтаешь и хочешь, но у Драко немного иные реалии. В них мировоззрение, увы, навязчиво закладывается с детства, не формируется — закладывается семьей; и шанса противостоять ему нет. Ты не знаешь ничего другого и ничего другого не видишь. Всё, что ты слышишь — это чистая, ничем не прикрытая ненависть ко всем, кто якшается с магглами и имеет отклонения в родословной. Всё, что ты видишь — лоск и величественность, аристократизм, взращиваемое самолюбие, привилегии, доступные лишь десяткам. Драко не знал, как в таких условиях не поддаться предрассудкам и сохранить простоту, которую так ценят гриффиндорцы. С взрослением, конечно, появляется иллюзия выбора — открывается многогранность мнений. С жизнью в Хогвартсе распахнулась дверь в иную реальность, но как принять то, что твоя семья — и ты сам — оказались в меньшинстве (и речь отнюдь не об элитарности), что такое мировоззрение, оказывается, порицается и зовется заносчивостью, снобизмом, мудачеством? Как понять, что есть правда, и как потом пойти против годами выстроенных устоев? Они с Поттером никогда не заведут такой разговор. Драко мог бы придумать столько оборонительных доводов в свою пользу, что становилось действительно жаль, что они, возможно, больше вообще не заведут никаких разговоров. Потому что после всего… после всего, что Поттер сделал, Драко даже не знал, как элементарно смотреть ему в глаза.       Просто от мыслей, что рано или поздно они столкнутся, что недоумок Уизли не сдержит при себе оскорбления, что придется ответить, и они с Поттером в итоге соприкоснутся взглядами… Внутри что-то дрогнуло от этих воображаемых зеленых глаз. Драко зажмурился и резко выдохнул. Неужто это стыд? Он качнул головой, отчего отросшая челка защекотала ему щеки. В конце концов, ему слишком повезло в том, что Поттер был конченным гриффиндорцем, который решил протянуть свою лапку помощи, а заодно и свои воспоминания на суде, выступая в роли защиты; защиты и свидетеля его невиновности. Драко даже нашёл в себе силы поблагодарить его. Мысленно. Он никогда не собирался проговаривать этого вслух. Ни слов благодарности, ни извинений Поттеру не дождаться, чтобы он ни сделал. От слов не изменится ничего, пустое сотрясание воздуха — совершённого уже не воротишь и другим человеком уже не родишься.       Драко Малфой мог позволить себе лишь топорное мысленное «спасибо», которое никто не услышит, которое не вызовет ничьего недоумения и ничьих насмешек. От этой мысленной благодарности Драко оставался самим собой, сохранял свою суть, и при этом узел в его животе чуть развязывался. Он не знал, каким образом непроизнесенная благодарность влияла на него, но с пульсом творилось что-то неладное и будто бы раскаленное железо бежало в нем вместо крови. Драко на несколько минут после чувствовал себя снова живым и почти беззаботным. Полноценным человеком, который ни в чём не виноват, который раздал все долги.       «Спасибо, чертов Гарри Поттер».        Потому что он — Драко — вовсе не его отец. И испытание Азкабаном ему было бы не пройти. Суд был одним из самых неприятных воспоминаний этого лета, и лишь эта короткая мысль благодарности была способна уменьшить тот жар, который Малфой начинал испытывать, вспоминая округлый зал, судей и Поттера, отстаивающего его невиновность. Мысль — оправдание; мысль, которой не суждено стать звуком.       Слабак и трус.       Поблагодарить Поттера публично значило бы признать… признать всё. Драко находил в себе силы согласиться, что он действительно является дерьмом, что годы оскорблений от Поттера и его прилипал вполне оправданы, что это даже и не оскорбления вовсе, а простая констатация фактов. Легче от этого не становилось, но он мог смотреть правде в глаза. Но только смотреть — не озвучивать. Хотя гнев его от этого никуда не девался, а только рос.       Всю жизнь он слышал от полукровочных гриффиндорцев и предателей крови, что каждый имеет право на существование. Они готовы были броситься на защиту всех униженных и оскорбленных, отстаивая их «права» с пеной у рта. Грязнокровка Грейнджер использовала слово «толерантность» из раза в раз так часто, что у Драко сводило челюсти от одного воспоминания этого «славного» времени. Слово было отвратительно маггловским, не применявшимся в волшебном мире у чистокровных волшебников, потому что противоречило самой идее Салазара о том, что только кровь делает людей равными. Драко помнил, что толерантность — это терпимость к иному мировоззрению, образу жизни, поведению и обычаям и прочее очень нудное перечисление всех аспектов жизни, он помнил, что толерантность не равносильна безразличию, потому что это, прежде всего, уважение к отличным от тебя людям. Уважение. Малфой еле сдерживал нервный тик каждый раз, когда думал, что должен уважать этих лицемерных уродов. Сейчас он только сильнее возненавидел всех, кто давно кричал о равенстве и терпимости. Грязнокровки говорили: «Каждый имеет право быть таким, каким он родился. Все мы равны, потому что все мы волшебники, магия не всегда передается по крови, магия сидит глубже». Драко хотелось узнать у них, таких толерантных, почему же всё, что они утверждают, работает исключительно в их сторону? И почему он — Драко Люциус Малфой — не может быть самим с собой. Да, презирающим. Да, ненавидящим. Да, трусливым. Да, глумливым. Да, заносчивым. Да, Моргана их забери, жалким слизеринцем в потрясающе плохом смысле этого слова. Почему толерантность грязнокровок не распространяется на него? Почему он должен принимать их, когда они сами не могут следовать своим же доводам?       Бессильная ярость набатом стучала в висках. Если Драко Малфой жалкий, то все эти лживые отбросы ещё хуже.       Драко мог признать свою вину в том, что он духовно слаб, что поддался и подчинился чужой воле, что пытался — и одно время хотел и намеревался — стать убийцей. И даже несмотря на то, что он не смог, Малфой был согласен с тем, что он причастен. Всё это было чистой правдой, без уверток, к которым он так привык. Хотя он не собирался говорить этого вслух, как и того, что он — Драко Малфой — просто такой, каков он есть. Не всем быть шрамоголовыми героями. Не всем бросаться на Авады грудью. Не всем быть порядочными и честными. Б-л-а-г-о-р-о-д-н-ы-м-и. Не всем быть толерантными идиотами. Хотя как раз с этим, по-видимому, проблем и нет, — действительно не всем.       Драко ударил кулаком по холодному черному камню стены. Злобно выдохнул и с силой зажмурил глаза. Когда мир стал таким отвратительным? Кулак прошибло холодом, ноги обдавало сквозняком, а в груди… куча пепла, и только вспыхивающая то и дело ненависть не давала ему зачахнуть в полуразрушенном поместье. Он хотел бы забыть все 17 лет своей жизни, потому что она, очевидно, была полным отстоем, а еще он хотел бы не знать чертового Гарри Поттера, ибо от этого знакомства осевший, казалось бы, пепел его души снова поднимался столбом. Он успокаивался и смирился со своей жизнью, а потом вспоминал Поттера и возвращался в извечный круг гнева, несправедливости и отрицания. Прямо сейчас эти мысли о герое выдохнули на его остывшие угли души горячий поток воздуха. Никогда такого не было и вот опять. Пепел поднимался по трахее, по гортани, оседал на языке и не давал дышать. Злоба и зависть, разочарование и унизительная благодарность душили Драко. Поттер спас всех ценой своей же жизни. И это не укладывалось в голове. В газетах писали, что Мальчик-Который-Выжил действительно умер, но потом — волшебство, не иначе — вернулся, чтобы закончить начатое. Драко уткнулся носом в согнутый локоть, и холод тут же сковал все предплечье и пополз дальше, разожженный в комнате камин никак не сдерживал его. Возможно, всё это было придумано прохвостами журналистами, а возможно, Гарри Поттер в самом деле пережил смерть. Это было очень даже в его стиле. Тонкая усмешка исказила губы Драко. Сочившаяся из него ненависть раньше всегда становилась в сто крат сильнее при упоминании ненавистного очкарика, но сейчас чаще всего… Невероятно, но факт: сначала он весь возгорался от воспоминаний о Поттере, а потом от них же и успокаивался. Драко смог это принять.       И Драко находил в себе силы признаться, что он до безумия и несмотря ни на что рад, что Гарри Поттер существует. Это была поистине самая постыдная мысль за всю его жизнь, но да, радость вместе с горечью, вместе с ненавистью, вместе с завистью и несправедливостью, вместе с постоянной, неукротимой враждой и неприязнью, вместе с тем, что Поттер полукровка и предатель крови, вместе с тем, что он — чертов постоянный везунчик и всеобщий любимчик, а на деле лишь придурок — уж Драко в этом точно был уверен — всё это переполняло его. Малфой сглотнул густую слюну, под веками пылало, и он открыл глаза, с силой всматриваясь в алеющие всполохи огня.       «Спасибо, Поттер, — подумал он, — что остановил эту войну, что спас от Адского пламени, что как мог помог моей семье в суде, что избавил от унизительного существования под ногами у Волдеморта. Спасибо, что ты просто есть. Спасибо, что благодаря таким идиотам, как ты, таким как я есть на кого равняться. Хоть это и звучит абсурдно, но…»       Драко Малфой никогда не произнесет этого вслух, но он хотя бы нашел в себе силы. ***       Кингс-Кросс оставался неизменным. Наверное, ему одному не было дела до пролетевшей войны, разномастная толпа волшебников всё также заполняла его, отовсюду слышались громкие окрики, изредка от стаек девчонок раздавались повизгивания и взрывы смеха, натруженные колеса скрипели под багажом, родители обеспокоенно переглядывались, держа первокурсников за руку. Серое небо казалось небывало далеким. Драко всматривался в него и чувствовал, как его изнутри раздирает стая диких псов, как по давно отравленной крови растекается смертельный яд. Время двигалось. И это казалось чем-то запредельным, он помнил каждый сентябрь, начинавшийся здесь — семь отличных друг от друга начал. Он думал, что больше никогда сюда не вернется. Не потому, что прошлый год был седьмым, а потому, что прошлый год — Драко был уверен — должен был стать для него последним. Возможно он был параноиком и трусом — левый уголок рта Драко иронично приподнялся, — но в прошлый сентябрь он чувствовал, как смерть дышала ему в затылок.       Нарцисса, крепко сцепившая пальцы в замок, стояла, высоко подняв голову — тонкая и прекрасная, её холодный взгляд медленно перемещался от одного окна поезда к другому, уголок крепко сомкнутых губ то и дело еле заметно подергивался, будто она сдерживалась от гримасы. Зная её, Драко думал, что это могло бы быть выражением презрения, или отвращения, или разочарования чем бы то ни было, хотя времена этих личин давно прошли. И если это не они, то Драко был счастлив, что она сдерживается — видеть её страх, или отчаяние, или боль было выше его сил. Смотря на её безупречный профиль, подчеркнуто небрежно обрамленный уложенными прядями светлых волос, на расправленные плечи, покрытые лучшей повседневной мантией из её коллекции, на по-аристократически безупречную осанку, Драко чувствовал силу. Всё-таки его maman была удивительной женщиной, она не переняла ни безумства одной сестры, ни магглолюбства другой. Драко гордился ей, считая, что именно в ней — в его матери — сохранилось всё лучшее от рода Блэк.       Рядом с ней страх и темнота, которые срослись с личностью Драко, став частью его характера, с неохотой отступали. Он не мог подвести свою мать, она и так пережила уже слишком много, чтобы еще и видеть, как её единственный сын превращается во что-то нелицеприятно жалкое.       Нарцисса повернула к нему голову, и он завороженно моргнул. Глаза у нее были грустные.       — Не забывай, кто ты есть, Драко.       Мама не любила несерьезности в отношении к её словам, но Драко едва смог сдержать в себе желчный смешок, лишь скривил губы, отворачивая голову. Он знал, что мама сейчас чуть сощурила глаза и, будь они одни, сказала бы сейчас, что он ведет себя нагло и неприлично. Но откуда взяться серьезности и приличию, если вопросы «кто я?» и «кем мне быть?», и «как теперь жить?», и «что теперь делать?» были как никогда актуальны. Драко думал об этом все лето, но так и не смог найти ответ. Мама наверняка имела в виду что-то вроде: помни, что ты чистокровный, помни, что ты Малфой, помни, что ты слизеринец, помни, что ты сын своего отца и мой сын, что ты жив, и что ты оправдан по всем статьям — тебе нечего бояться. На каждое предполагаемое слово своей матери Драко мог бы навскидку накидать с десяток «но»: ты чистокровный, но в нынешнем настроении общества это скорее минус, чем плюс, ты сын своего отца, но отец твой осужден на пару лет в Азкабане, ты слизеринец, но твой факультет сейчас ниже Хаффлпаффа, ты оправдан, но лишь с барской руки Мальчика-который-стремится-помочь-даже-своим-врагам. Всё это уже не котировалось, всё это было просто смешно. Драко не знал, кто он, но если бы все-таки знал, то непременно бы помнил и не забывал.       Тяжелая, намокшая под мелкой изморосью мантия давила на плечи, хотелось ссутулиться и исчезнуть, трансгрессировать на другой конец света, забиться в какую-нибудь лачугу и… Драко остановил себя: до чего же пустые и глупые мысли. Сырость пробиралась под мантию, прилизывала волосы, но он решил пренебречь водоотталкивающими чарами — он заслужил и холод, и дискомфорт. Он… он вообще больше не знал, достоин ли чего-либо в этом мире. Кто бы мог подумать, родственники наверняка переворачиваются в гробу.       За плечом матери мелькнула густая черная шевелюра в окружении ярких рыжих пятен. И Малфой против воли — по неискоренимой привычке — кривит лицо, когда до его ушей доносится крикливый голос старшей Уизли. На секунду кажется, что Поттер смотрит в их с матерью сторону, и холод от промокшей одежды отходит на глубокий пятый план — Драко задерживает дыхание. Он оказался позорно не готов к столь быстрой встрече, даже если это еще полноценной встречей и не стало. Он неслышно расслабленно выдыхает, когда старшая Уизли сгребает героя в свои объятия, пряча его допытливые глаза в несуразной шерстяной мантии. Малфой смотрит, как руки Поттера несколько раз успокаивающе проводят по её плечам. Плакать в ситуации старшей Уизли немудрено, но он не находит в себе даже отдаленно сочувствующего отклика. Наверное, черствость в нем все же неискоренима, и этот факт принес в его душу спокойствие. Просто Поттер, просто Уизли и просто он стоит в стороне и смотрит на них.        Было непонятно, откуда гриффиндорцы черпают свои неиссякаемые запасы доброты. Поттер, тем временем, мягко освободился, он выглядел смущенным, расстроенным и серьезным одновременно, он сжимал её локоть и губы его шевелились. Драко мрачно отметил, что уж у него-то точно никогда не возникало проблем с сочувствием, по-видимому, таким надо просто родиться. Родиться Гарри Поттером — звучит как диагноз. Настоящих героев трудно найти, а чтобы стать им, надо, оказывается, быть стукнутым идиотом на всю голову, кто бы мог подумать. Молли, тем временем, снова неловко приобняла своего приемного героя и переключилась непосредственно к членам своей семьи.       Линзы очков героя мягко отбликовывают, когда он опять поворачивает голову в сторону немногочисленной четы Малфоев, и Драко даже с такого значительного расстояния видит, какой потяжелевший взгляд скрывается за этими двумя нелепыми стеклянными кругами. Резкий порыв ветра заставляет вздрогнуть, морозный вдох прорывает горячие путы. Уизел тычет чем-то Поттеру под руку и тот вынужденно опускает глаза, смотрит лишь секунду на нечто в чужих руках и внезапно озаряет погрязший в серости Лондон улыбкой. Кажется даже абсолютно такой же как и во все предыдущие года. Драко не может найти себя, чтобы отвернуться, смотрит и смотрит, не испытывая всякого смущения. Он хмурится, всматриваясь до глазной рези в поттеровскую улыбку и отстраненно думает: какой силой и мужеством нужно обладать, чтобы никогда в жизни не падать духом, чтобы продолжать так глубоко и заразительно улыбаться после всего, что с ним приключилось? Драко кажется, что под его ногами поехала кладка, потому что мгновение и Поттер рассмеялся так открыто, будто им всем здесь снова по 13 лет.       Малфой будто наблюдал за всем этим со стороны, будто видел свое мертвецки спокойное лицо, лишенное всяких эмоций, и в противовес этому открытость Поттера, его белые зубы, прищур глаз. До его ушей донеслись громкие возгласы Обноска и смех Уизлетты, но смотрел Драко только на Поттера и ему чудилось, что он попал в параллельный мир, в котором пред ним предстало это — живое воплощение неугасаемой души, оголенной и пульсирующей, яркой, как полуденное солнце, лишенной всякой таинственности и тени. Это — поразительное могущество и истина, сокрытая за незаурядной внешностью и нелепой одеждой. Это — его правда, которой он не стыдился. Драко казалось, что Поттер своим светом может похоронить его заживо.       Нарцисса резким отточенным движением достает из рукава палочку, и Драко даже успевает испугаться, сбивая с себя морок — он напрочь забыл, что мама рядом, — перед тем, как мягкая теплота её магии обдает его с ног до головы. Одежда тут же становится до хруста сухой, капли дождя, ставшие ощутимо крупнее, начинают биться в невидимый барьер, пружинисто отскакивая.       — Я сказала, — жестко выделяя слова, медленно проговорила Нарцисса, — помни, кто ты есть.       Голубые глаза матери смотрят настойчиво и испытующе. Драко знает, что она любит его, её нежная, плотная магия, коконом сомкнувшаяся вокруг него, вселяет в него уверенность и стыд. Совсем недавно он думал, что его мама не хотела бы видеть «нечто нелицеприятно жалкое», но она так давно видит бледную тень своего сына. Драко до острой рези сомкнул лопатки. Если гриффиндорцы где-то умудряются находить тонны добра и сочувствия, если они могут генерировать чертовы огненные шары в своей груди, становясь маяками, если они могут неустанно верить в незыблемость света, то он — Драко Люциус Малфой — уж точно сможет найти хотя бы немного былой надменности. Для начала. За материнским плечом всё ещё маячит Поттер, и Драко колет опоздавшее раздражение, ему больше не хочется смотреть на него, потому что хлесткая, как заклинание, мысль, пронзает его разум: «Даже если от меня остался только пепел, даже если я никогда ни на что не был способен, — он сглатывает и бросает на мать последний взгляд, моргая ей на прощание, — я соберу себя заново, потому что я Драко Малфой». Самые темные времена были уже позади, дело осталось за малым — повзрослеть и найти смысл жить дальше. Перед ним стояла его бледная усталая, но все еще гордая мать, за её плечом Поттер все такой же, но другой — с тяжелым взглядом потемневших зеленых глаз и с огненным костром вместо души. На почерневшие угли Драко снова что есть сил дунули, и в этот раз вместе с пеплом полетели ещё и искры. Очень скоро он тоже сможет разгореться, он должен был собрать себя заново.       — Конечно, maman, — он подарил ей легкую полуулыбку. — Я услышал тебя.       Поезд выдал оглушительный предупреждающий гудок, Драко сделал первый шаг к вагону. Ты либо маленький плачущий мальчик с наивной жалостью к себе — шаг, либо взрослый мужчина, который максимально хладнокровно принимает обстоятельства такими, какие они есть — шаг.       Драко уверенно подходил к компании Поттера, сердце его трепетало, несмотря на внешнее ледяное спокойствие. Чем ближе он был к Поттеру, тем тише становилось. Периферийным зрением он видел, как на него оборачиваются, слышал тонкий шёпот, удивлялся: неужели кому-то есть до него дело? Малфой сконцентрировал взгляд на раскинувшейся впереди пустоте. Мимо героя он проходил под ту неумолимую, натянутую тишину, что бывает лишь секунду перед тем, как сорвавшееся с палочки заклятие летит до цели. Тишина — звонкая неизбежность перед столкновением, смертеподобная пауза. В ней, казалось, можно было расслышать внутренние голоса людей, грани их эмоций. Она разливалась между ними, разбиваясь на части. Первая часть отдалась гулким, пустым до ушного звона, молчанием. Если бы тут была хоть какая-нибудь стихия, то слышно было бы легкий шелест ветра вперемешку с ворчливыми скрипами веток, пением звонких цикад и стрекотанием сверчков; но ничего этого не было, казалось, что все вблизи десяти метров замолчали, — но лишь казалось, возможно, у Драко просто заложило уши. Вторая часть была заключена в бесконечном мраке, она пряталась в складках их мантий и всеобщей осязаемой неприязни. Малфою чудилось, что эта тишина была сродни интимной, что она принадлежала только им с Поттером — их вымышленной, несуществующей связи. Тишина, годами пропитанная тоннами одиночества, выращенная в потемках, она была бездонной и безбрежной, словно конец осени, и тяжелой, как обкатанный рекой валун — тишина, принадлежавшая Драко Малфою. Но была и другая — тишина, как перед прыжком в бездну, такая же многообещающая и захватывающая, безрассудная и отчаянная, как и всё, что делает в своей жизни Гарри Поттер.       Драко так не рискнул даже скосить взгляд в сторону всеми обожаемого героя. Вокзал ожил, звуки наполнили и переполнили его, Драко дернул подбородок повыше и скривился одним тончайшим штрихом, его мантия чуть развевалась при каждом шаге. В голове стоял образ гордой, несломленной матери, за спиной был её острый взгляд, на плечах — её магия, и Драко казалось, что он почти вернул себе себя. Добраться бы только до купе и никогда больше не вспоминать образы, которые сейчас мелькали у него в сознании.       Шум от ринувшихся в поезд школьников был резко отсечен хлопнувшей дверцей купе. Драко перевел дух. Заранее занесенный багаж был уже помещен на верхнюю полку, шторы были наполовину задернуты, Филин высокомерно взирал на хозяина, медленно моргая круглыми желтыми глазами. Можно было наконец расслабиться, несколько минут за дверью слышались перебежки, хриплый смех, стук багажа и горячие приветствия. Резкий толчок, и поезд тронулся, коридор начинал пустеть.       В прошлые годы Драко с Крэббом и Гойлом тратили кучу времени на то, чтобы найти купе Золотого трио. Сейчас же Малфой лишь устало опустился на сиденье, откидываясь и прикрывая глаза. Он скучал по этому мирному стуку колес, под него так легко представлялось, что всё произошедшее в его жизни — лишь иллюзия. Он чувствовал себя дряхлым стариком и одновременно наивным первокурсником с целым багажом амбиций. Но не успел он как следует погрузиться в бессмысленную меланхолию, как дверь со стуком отъехала. Драко вздрогнул, но в проеме стояла всего лишь старая-добрая Панси, за её спиной, скрестив на груди руки, нетерпеливо топтался Блейз Забини. Драко скосил губы влево, одиночество было приятнее и предпочтительнее компании, но оно и так слишком сильно забетонировало его душу. Если Поттер стал тем, кем стал, благодаря постоянному присутствию двух недоумков рядом, то и у Драко есть все шансы, если он чуть глубже впустит своих старых знакомых. Паркинсоны были представителями «Священных Двадцати Восьми», а Забини был просто неглупым и толковым. Они явно лучше грязнокровки и предателя крови.       — Ты всех друзей встречаешь выражением просчета и алчности, Драко? — усмехнулась Панси, не грациозно шлепнувшись на место справа от него.       — Он просто решает, есть ли в нас какой-то прок в его нынешней жизни, — мрачно заметил Блейз, прикрывая дверь.       Ухмылка на лице Малфоя стала шире, Забини обладал действительно недюжинным интеллектом и потрясающим чутьем. Несмотря на сомнительное происхождение, у Драко не поворачивался язык назвать его отбросом, ни в прошлом, ни, тем более, в нынешнем положении дел. Блейз был исключительным слизеринцем и, возможно, они бы могли бы стать настоящими друзьями, если бы Драко только знал, каково это.       — Ты не писал мне всё лето, — Панси закинула ногу на ногу. — Могу я поинтересоваться подробностями твоего досуга?       Драко еле слышно хмыкнул, Панси очень редко играла в аристократку, и сейчас как раз можно было бы разыграть забавный спектакль на пару-тройку быстрых актов, послушать, на какие ухищрения она готова пойти, чтобы выпытать всю нужную информацию, но отчего-то не хотелось мучить её и в сотый раз убеждаться в её нетерпеливости и нервозности. На плечах его лежала многомесячная усталость, он так долго варился в своих эмоциях, в своем беспокойстве и страхе, что кажется напрочь перегорел. «‎Точно старею», — подумал Драко и вполне себе дружелюбно махнул рукой, валяй, мол, что с тебя взять.       — Твоей семье не сладко пришлось, — Панси бросила на него острый взгляд из-под ресниц, — насколько правдивы газеты?       — Судя по тому, что среди нас нет Гойла, газеты нынче максимально правдивы, — тихо отозвался Драко.       — Увы, но Золотой мальчик вступается далеко не за всех Пожирателей смерти, — ядовито заметил Блейз, севший ровно напротив Малфоя. — У Грегори не было никаких смягчающих обстоятельств, впрочем, я ни капли не опечален этим известием.       Панси саркастично хрюкнула, вызывая на смуглом лице Забини чистое неодобрение её манер. Это была вечная война между ними. Панси Паркинсон — представительница древнейшего чистокровного рода, воспитанная в лучших традициях волшебной аристократии, позволяла себе гораздо больше вольностей в поведении, чем тот же Блейз — чистокровный, по утверждению его матери, но… даже он сам сомневался в том, кого стоит называть своим настоящим отцом в той череде мужей и любовников, которые прошли через их с матерью дом.       — Так это правда? Поттер действительно… — острое любопытство Панси было осязаемым, она сделала круговое движение кистью и чуть пожевала губу, — выступал как свидетель защиты? И все доводы, что он предоставил, тоже правда? Дорогой, ты сделал вид, что не узнал его и отдал свою палочку?       Узкие глаза напротив смотрели пытливо, Блейз явно строил цепочку догадок, сопоставлял факты у себя в голове, считывал мельчайшие эмоции с лица Драко. Он выглядел как азартный игрок, на кону у которого стояла, как минимум, тысяча галлеонов, как максимум — мировое господство. Блейз никогда бы не задал настолько прямой вопрос, он бы действовал исподтишка, обходными путями, по крупицам и полунамекам узнавал бы то, что ему интересно, нарочито небрежно и через других. Он бы действовал в сто крат хитрее, но на его счастье, у них была Панси. Панси, которая была стопроцентной представительницей змеиного факультета, но терпение было не её сильной стороной. Может быть, коварство? Или продажность? Или гордыня, зависть? Всего этого хватало с лихвой. Если выбирать между безумием и величием — две стороны одной медали, — которые всегда в большей или меньшей степени преобладают в слизеринцах, то Панси была явным ребром: немного безумна в одни дни, немного королева в другие, достаточно самовлюблённая и всегда себе на уме, она будто крутилась, выбирая нужную грань, но в итоге всегда предпочитала совмещать всё и сразу. Забини же был совсем из другого теста.       Драко был готов дать руку на отсечение, что Блейз — это слизеринская версия Грейнджер, а Панси, в данном случае, играет роль тупоголового Уизела. (Хотя она, конечно, стоила сотни таких как он). От такой параллели Драко стало смешно — слизеринская версия Рона Уизли пыталась встречаться с ним несколько лет. Кажется, он чокнулся.       — В газетах этого не писали, — он чуть повернул голову в сторону девушки, — откуда знаешь?       — Отец, — не стала скрывать Панси и подала плечами, — у нас остались друзья в Министерстве.       — Рад за вас, — кивнул Драко и тут же без обиняков добавил:       — Не совсем добровольно, он её нагло украл.       Одиночество и ложь — в жизни Драко Малфоя их было более, чем достаточно. В жизни Гарри Поттера, он был уверен, их почти не было, всегда и во всех приключениях втроем, всегда друг за друга горой, всегда только голая правда, даже если за этим последует жесточайшее наказание. Вывод напрашивался сам собой, нужно было попробовать пройтись по неизученной раннее дорожке. Но держа привычный путь в поле своего зрения.       — Поттеру стоило бы отдать должное — ни капли правды, ни капли лжи.       — Украл? — Блейз хохотнул. — Хотел бы я посмотреть на это, а сейчас, у кого чья палочка?       Драко молча достал из крепежа на предплечье палочку. Абсолютно новую, она была длинней и гибче предыдущей, но также с волосом единорога. Она была хороша, но он не любил упоминание того, что его прошлая палочка всё ещё у Поттера. Какого, спрашивается, черта он её не вернул? Это злило и грело его изнутри одновременно. Вещь Драко Малфоя — не просто какая-то, а палочка! — служила и помогала Поттеру, он нуждался в ней, возможно, он полюбил её. Это вызывало внутренний непонятный трепет.       — Поттер так и не вернул тебе старую? — Блейз окинул скептическим взглядом светлую и тонкую волшебную палочку в руках Драко. — Странно.       Панси тоже не сводила с неё взгляда, казалось бы, мелочь — смена волшебной палочки, но знать, что его старая палочка, возможно, была в этом же поезде в руках у Поттера. Это было ни с чем не сравнимое чувство. Драко спрятал её обратно. Несравнимое, но паршивое, Малфой даже смутился. Сначала он гордится тем, что его палочкой пользуется сам Избранный, а потом что, начнет землю под его ногами целовать? Омерзительно. Драко пообещал себе не вспоминать свою прошлую палочку.       — Почему ты никогда не рассказывал обо всем этом?       — Как-то случая не подвернулось, — Драко скосил глаза на Панси, она была явно недовольна таким ничего не проясняющим ответом, он закатил глаза. — Сама подумай, Темный Лорд был вне себя, и я… я не хотел, чтобы он увидел напоминания о моем проступке у тебя, например, в голове, когда посещал вашу семью. К тому же, распространяться о том, что я намеренно не узнал Гарри Поттера, — Драко плотно сжал губы. — Я не самоубийца, Панси. А про палочку вообще забудь, это, кажется, было уже так давно.       — Ладно, — легко согласилась она и лукаво улыбнулась, складывая руки на острой коленке. — А на счет Крэбба и Гойла в Выручай комнате?       — А что с ними?       — Ты еще спрашиваешь? Крэбб и Гойл. Они собирались убить Поттера, и, если я все правильно понимаю, такая возможность действительно была?       Панси была беспощадна, летом она писала ему пару писем и даже посещала его поместье, но тогда он грубо прерывал все её поползновения в сторону этой части его жизни. Он сам не был уверен, зачем тогда пошёл в Выручай комнату. Хотел ли помешать Поттеру завладеть диадемой, хотел ли помочь ему? Тогда всё происходило так сумбурно, так быстро, он совсем не успевал обдумывать свои поступки, действовал на глухом автомате и, спасибо, Мерлин, что всё получилось именно так, как получилось. Если бы только Винсент смог выбраться.       — Такая возможность действительно была, — передразнил её Драко, делая голос тоньше и выше. — И да, в Визенгамоте я, естественно, сказал правду, — быстро добавил он, видя, как она снова открывает рот. — Я сказал, что Темный Лорд сам хочет убить его.       Панси хмыкнула, наконец-то ненадолго удовлетворенная, хотя Драко был уверен, что это ещё не все. Слишком долго он открещивался от нее, слишком долго она варилась в своих вопросах, чтобы всё закончилось вот так быстро и относительно просто.       — И как ты думаешь, — медленно проговорил Забини, глаза его блестели, — Он действительно хотел убить его именно лично и никак иначе?       Драко посмотрел в хитрые глаза напротив. Если бы этот вопрос никто не озвучил, он бы удивился, и отвечать он решил опять же так же как в зале суда — правдой, которую думал. При большом желании он мог бы увернуться и сказать, что не знает, что ему нет до этого никакого дела, что тогда думать было некогда, и вообще, что привязались как навозные пиявки, отвалите! Но мысль на периферии сознания о друзьях — таких же настоящих и искренних, как у Поттера — не давала ему покоя. В конце концов, как ему пытаться дружить, если он начнет с утаек и вранья?       — Я думаю, что его устроила бы даже самая нелепая смерть Поттера, под шальным кирпичом, к примеру, — ответил Драко, в упор глядя на Блейза. — Всё, чего он жаждал, это остановки его сраного сердца. Неважно как и неважно от чьих рук.       — Когда же ты, в таком случае, сменил сторону?       Вздох застрял в горле, Малфой заторможено моргнул, смятенно поворачиваясь к Панси. Вопрос достойный 150 баллов Слизерину. Вот об этом он никогда не задумывался, но-о-о. Действительно, когда это успело произойти? Когда к простой ненависти к Поттеру добавилась ещё и надежда на то, что он действительно тот, за кого себя выдает — Избранный, который сможет покончить с постылой войной. Когда Гарри Поттер — надежда Магической Британии, стал, Мерлин упаси, ещё и его личной надеждой?       Единственное, что нарушало тишину, был синхронный стук колес поезда и сердца Драко Малфоя. Этим чувствам Драко не мог присвоить никакой логики, но мотив его поступков к Поттеру всегда был одинаков — насолить, чтобы жизнь медом не казалась. А потом он шагнул за черту юношеской зависти и стал… Стал что, надеяться, что, может быть, и ему Поттер когда-нибудь протянет свою геройскую руку помощи? Что сможет вытащить его из той откровенной задницы, в которую его забросила его семья и он же сам? Надеялся, что Поттер — невозможный герой из книжки — спасет его из той бесконечной темноты, которая много-много часов и лет стояла за их чистокровными спинами. Драко против воли вспомнил перекошенное, уродливое лицо Поттера в их поместье. Тяжесть выбора на плечах. Он знал, что должен выдать его, что тогда Темный Лорд смилуется, что тогда у его семьи будет хоть какой-то шанс. Но не мог. Не мог и не хотел. Выдать его — это больше, чем какое-нибудь мелкое предательство с первых трех курсов; это больше, чем почти отправленное в Поттера Круцио на шестом курсе в мужском туалете. Это было чистой смертью. Казнью. И не только Поттера, но его самого — персональной смертью Драко Малфоя, в нем бы умерло всё, он бы никогда не смог воспринимать себя как человека после этого. Так когда же он сменил сторону?       — Угомонись, — глубокий баритон Забини вывел Драко из оцепенения, Блейз всегда заставлял Панси вспомнить о правилах приличия.       В этот раз это тоже сработало, она надулась, но не стала вынуждать отвечать на поставленный вопрос. Драко чуть кивнул в знак признательности, потому что этот вопрос был сродни тухлому сырому яйцу, растекшемуся по макушке. «Когда сменил сторону?» И как смог это пропустить?       Блейз достал палочку и магией отдернул шторы полностью. Выцветшие дома Лондона к тому времени уже успели смениться блестящими от прошедшего дождя лугами. Облака были залатаны, кое-где прорывались тонкие солнечные ниточки. Наступило продолжительное молчание. Забини принялся читать учебник по Защите от Темных искусств, а Панси вскоре задремала, положив голову на плечо Драко. Постепенно начинало темнеть. Малфой подумал, что этот год, возможно, будет очень долгим и очень особенным. Он не знал почему, но что-то такое щипало его изнутри. Предчувствие оглушительных перемен.       Остальная часть поездки прошла в молчании, на выходе из поезда он мельком увидел Святую троицу, и довольно спешно ретировался. Рассаживаясь по каретам, Малфой задержал взгляд на фестрале. Мрачное и до крайности уродливое создание, обладающее очень своеобразной притягательностью. Драко протянул руку к шее животного — кожа была прохладной и шелковистой. Когда он впервые увидел их, то пришёл в настоящий ужас, он знал об их существовании, но дело было не в этом; они — вечное напоминание о первой смерти, которую Драко увидел — какой-то маггл в поместье его дома, которого притащили просто чтобы накормить змею. Младший Малфой тогда не должен был присутствовать, просто дурацкий случай, очередная смерть для его поместья, и первая смерть для его психики и глаз. Он безуспешно и очень долго надеялся, что никогда больше не будет присутствовать в такого рода мероприятиях. Надежды его конечно были глупы.       Панси высунулась и окрикнула его. После битвы за Хогвартс фестралов видел каждый первый, в них уже не было ничего удивительного. Драко последний раз провел по жилистой шее и залез в карету.       — Что мы будем делать? — спросила Панси после того, как карета тронулась.       Блейз вопросительно поднял бровь. Они расселись точно так же, как в поезде: Паркинсон по правую руку от Драко, Забини — напротив, и Малфоя не покидало чувство, что Блейз изучает его как вшивого таракана — неспешно и со смаком отрывает по лапке и рассматривает под увеличительным заклятьем. Отвратительно.       — Нас, конечно, никогда не любили, но это не тоже самое, что нас всегда ненавидели и презирали за службу Сами-знаете-кого.       Драко с Блейзом переглянулись. Один взмах палочки, и приоткрытые окна кареты захлопываются. Несмотря на туманный и сырой вечер, почти мгновенно стало душно. К ночи, скорее всего, разразится гроза, и с каждой прошедшей минутой воздух становился всё более влажным, но такие беседы лучше вести в максимально приватной обстановке, несмотря на дискомфорт. Малфой зажег слабый Люмос.       — Будем делать то же, что и всегда, — пожал плечами Драко, Панси сегодня определенно блистала — каждый вопрос, как ледяной кинжал в спину.       — О-о-о, — манерно протянула она, — это что же, например? Будешь опять докучать Золотому Трио однообразными оскорблениями? Строить козни и думать, как бы смухлевать в квиддиче и вырвать снитч прямо из-под носа Поттера? Или заранее придумывать разные паскудные шуточки, чтобы потом, при роковой встрече в коридоре, блистать остроумием? Или придумывать, как подбросить Поттеру в зелье что-то, чтобы тот все похерил? Ничего не забыла? Ах, можно ещё ставить магические подножки исподтишка и наколдовать значки, да? Ну и залезть на дерево в образе дементора, нестареющая классика.       Она поднесла заостренный темный ноготь к надутым губам в притворной задумчивости, как бы показывая «что же выбрать?» Блейз улыбался, переводя взгляд с неё на Драко.       — Я думаю, что нам следует просто учиться и не отсвечивать, — сказал тот угрюмо, Панси очень точно описала его шестигодовой род деятельности. Обычный, но бесконечно далекий.       — Что? — Панси перевела недоуменный взгляд обратно на Малфоя. — Это вообще ты? Мы что, будем просто скучно существовать?       — А у тебя есть какие-то варианты?       — Мы вполне могли бы влипнуть в какую-нибудь мега-крутую историю и стать заслуженным Серебряным Трио, — Панси пару раз хлопнула ресницами и мило, завлекательно улыбнулась.       — Серебряное Трио? — Блейза явно не прельщала участь быть вторым и «серебряным». — Фу, какая пошлость.       Драко с Панси рассмеялись от выражения явной брезгливости на смуглом лице Забини. На самом деле, Паркинсон просто заскучала и хотела завести устойчиво нейтральную, но при этом интригующую и оригинальную тему разговора, Драко почти оценил. Он стянул с себя мантию и закатал рукава рубашки и расслабленность мигом улетучилась из их кареты. Панси бросила неоднозначный взгляд на его правое предплечье, туда же устремились и пытливые глаза Забини — Черная метка выцвела, но не исчезла, отчетливо выделялась на бледной тонкой коже Драко. Набухшие синие вены делали её ещё капельку безобразнее, создавая иллюзию неестественной гнилой неровности. Девушка не сдержалась и самым кончиком пальца провела по застывшей змее. Драко скрестил руки на груди, одарив девушку недовольным взглядом. Она тут же отзеркалила этот жест. Но, видя, что это не произвело никакого эффекта, цокнула и, наоборот, подняла ладошки вверх, восклицая:       — Просто интересно, что с ней стало. Если ты открываешь руки, будь готов, что туда уставятся все в радиусе, как минимум, мили.       Блейз хмыкнул:       — Она права, опрометчивый поступок, — губы его изогнулись насмешливо и иронично, прищуренные глаза сверкали остро. — Хотя это может быть интересно…       Драко закатил глаза и с недовольством развернул руку, чтобы Панси было удобнее смотреть, но той было мало и она аккуратно перетащила его правую руку к себе на колени, рассматривая недвижимый рисунок. Несмотря на то, что это было напоминанием прескверных событий, Панси всё-таки находила её симпатичной. Черный, необычайно реалистичный череп с разинутой пастью и гибкая, тонкая змея, которая как бы язык. Метка занимала всё предплечье: от самого сгиба локтя, до тонкого запястья. Наконец, она оставила руку в покое и тихо стала поглаживать костяшки чужих пальцев.       — Что? — нетерпеливо спросила Панси, её глаза бегали меж двух сосредоточенных хитрых лиц одноклассников.       — Посуди сама, — начал Блейз, с комфортом откинувшись назад и задрав голову. — Газеты не писали прямо, что Драко — Пожиратель смерти, уж не знаю, по какой причине, но они решили это утаить, были лишь сплошные прозрачные намеки да недомолвки, никаких реальных фактов. Возможно, этому поспособствовал Поттер. И если Драко будет ходить вот так — открыто и, должен заметить, весьма и весьма вульгарно, то это будет очень… любопытно. Я бы с удовольствием посмотрел на лицо нашего нового директора, кто знает, может Макгонагалл даже запретит ему показывать её, а может молча это проглотит. А еще, конечно, Поттер, как это отразится на репутации Избранного? И что он будет отвечать на, я уверен, целую кучу вопросов от недоумевающих фанатов. «Ты что-о, осознанно помог Пожирателю?» А если молчание газет и правда его рук дело, то… как он поведет себя, зная, что ты — Драко — не то что не стесняешься своего прошлого, но еще и можешь его открыто показать.       Блейз улыбнулся, его белые зубы блеснули в полумраке кареты. Зачем это ему Драко не понимал, зато понимал, что выход с открытой меткой это не то чтобы очень дальновидный поступок, который может аукнутся ему многими неприятностями. Раньше, ему было плевать на неприятности, лишь бы только Поттеру досталось больше, но сейчас… открытая метка это один процент веселья от перекошенных рож вокруг и девяноста девять процентов почти стыдливой неприязни к самому себе. Это не было умным поступком, это даже не было смешным поступком, он бы многое отдал, чтобы отмыться от нее, но судьбу не повернуть.        Поттер видел метку, его не удивить такой демонстрацией, хотя его вполне могло задеть такое поведение. Драко как-то грустно ухмыльнулся, совсем недавно он думал, что Гарри Поттер имеет не душу — костер, что он отличный пример гробовой дружбы, что, смотря на него, можно попытаться стать лучше и собрать себя заново, что он — Драко Малфой, который не прогибается под обстоятельства, сможет вернуть себя прошлого, но нового. И что же? Он трусит. Щеголять с закатанными рукавами, подтверждая статус Пожирателя Смерти, тыкать правдой в лицо всем мимо проходящим. Это было смехотворно и ничего не доказывало. Ничего, кроме…       — Хочешь, чтобы он заявил: «Да, я — Бывший Пожиратель смерти, но за меня вступился сам Поттер, так что отсосите все в сторонке»? — Панси смотрела скептически, голос ее звучал глухо. — Слишком безрассудно и смело, совсем не в нашем стиле, и это не то, что нам нужно.       Этот поступок не доказывал абсолютно ничего, потому что он был до безрассудности смелым. Драко смотрел на свою метку поблекшую, но все еще чертовски заметную. Да, это было смело, свежо и ново, не имело никакого смысла ни для кого, кроме самого Драко, и было потрясающе не в стиле Слизерина, а может быть, именно из-за этого было потрясающе в их стиле? Открытая метка могла потрепать нервы Поттеру, хотя с ним Драко откровенно не хотел больше серьезно враждовать, а еще кричала что Слизерин остается Слизерином — что они, несмотря на ошибки, не теряют своей гордости и могут нести свое прошлое с гордо поднятой головой. Для этого нужна была смелость, Драко поджал губы. Столько смелости, сколько он никогда не имел. «Не отсвечивать» после всего что произошло было по-малфоевски, а открытая демонстрация своих ошибок… вроде как и прерогатива гриффиндора. Драко запутался.       — «Отсосите», — передразнил её Блейз. — Мерлин, Паркинсон, сколько можно?       — Я бы не советовала, Драко, — она посмотрела на него серьёзно, с долей опасения. — Этот, с твоего позволения, выпад, может выйти боком. Огромным боком. Все в Министерстве знали, что ты… Пожиратель, значит это не попало в газеты только из-за вмешательства кого-то… кого-то.       — Иногда невозможно предугадать, что выйдет после того или иного действия — результат может получиться выше всяких ожиданий. Приехали. Лично я считаю, что Драко нужна встряска, как никогда, чтобы вспомнить, кем он является. Пора вытащить голову из песка.       Карета начинала замедляться, внутренности Драко скрутились в тугой жгут. Панси одернула занавеску, глянула на приближающийся Хогвартс и нахмурилась, проследив как Драко раскатывает рукав. Блейз презрительно хмыкнул, встретившись с тяжелым взглядом Малфоя. Тот смотрел в черные непроницаемые глаза и вспоминал другие. Зеленые. Которые шептали, что это трусость. Карета остановилась, но некоторое время никто не шевелился.       — И кем же? — спросила Панси.       — Драко, чертовым, Малфоем, кем же ещё? Вспомни, каким он всегда был заносчивым засранцем, да, иногда непроходимым идиотом, не видящим ничего кроме Поттера, но всё-таки первоклассным аристократом, за которым следовали даже такие великолепные люди, как я. И посмотри на него сейчас. Раньше он выходил ночью ради слежки, бросался громкими словами и не боялся общественного неодобрения.       Панси качнула головой, потом сказала:       — Он был ребенком.       — А сейчас он практически мужчина.       На этом Блейз резко распахнул дверцу и проворно выскочил на улицу, подав руку девушке. Панси бросила предостерегающий взгляд на Драко, и начала неспешно выбираться. А Малфой все лето убивающийся о фразу «у меня не было выбора» внезапно осознал, что вот он — выбор. Прямо перед его носом. Он мог потеряться в сырых углах слизеринского подземелья и мимикрировать, сделаться незаметным. Тенью.       «Помни, кто ты есть».       А мог быть собой. Как всегда и хотел.       Загвоздка лишь в том, что он —  Пожиратель смерти. Драко снова глянул на метку, выглядывающую из полуопущенного рукава. «Бывший», твердо сказал он себе и закатал рукав обратно, удобнее перехватил мантию и выбрался следом. Забини только обворожительно ухмылялся и нагло подмигнул. Из ближайшей к ним кареты вылезли Грейнджер, пара Уизли и Поттер собственной персоной. Драко старался на них не смотреть, его опять пронзила мысль про палочку, не отпускала мысль про метку, его душила неуверенность и такой привычный страх. Забини же, видно, решил, что близкое соседство с Золотым Трио — знак, и никак иначе. Одним слаженным движением он завел левую руку за спину, выкидывая правую чуть вперед и опускаясь в полупоклоне. Темные раскосые глаза цвета самой черной ночи встретились с зыбким сомнением полированного серебра. Изумительная игра на публику, Драко заметил боковым зрением, как грязнокровка легонько толкнула своих спутников, кивая в их сторону, и тяжело сглотнул, каменея.       — Я готов побыть лакеем для Слизеринского принца, — сказал Блейз, не меняя позы. — Но только на один вечер.        Драко еще не сделал ни одного шага от кареты в сторону. Он чувствовал чужую заинтересованность и слышал постепенно появляющуюся тишину от тех, кто находился поблизости. Драко медленно набрал в легкие морозного воздуха. Он хотел найти немного былой надменности? Что ж, мечты иногда сбываются очень быстро. Ухмыльнувшись четко выверенным движением лицевых мышц, он подал Забини свою мантию правой рукой. Предплечье открылось, Черная метка вызывающе блеснула в свете огней Хогвартса. Драко услышал поражённый вздох Грейнджер и увидел всеобщее оцепенение. Панси оказалась права — все, кто мог уставиться, уже уставились, а остальные настойчиво искали причину. Драко был рад, что они смотрят на Метку, а не на его лицо.       Блейз выпрямился также внезапно, как и поклонился, и удобнее перехватил мантию, взмахнул волшебной палочкой и отправился к ступеням Хогвартса с видом человека, в жилах которого течёт, как минимум, королевская кровь. Забини, несмотря ни на что, всегда знал себе цену. Редкостный нарцисс. Драко никогда бы не признался себе, что в чем-то проигрывает ему, но иногда такой червячок все же грыз его. Мимо него неспешно проплыл его с Панси багаж. Филин недовольно ухнул в сторону хозяина. Драко подал Панси локоть, сомкнул лопатки и отправился за Блейзом под оглушительную тишину. Сердце в груди танцевало чечетку, Драко знал, что Поттер пялится на него и стоило бы потом посмотреть этот момент в Омуте Памяти, чтобы увидеть выражение лица шрамоголового. Драко не знал, почему его это волнует, но он надеялся, что там не будет сильного отвращения.