Ломка любовью

      Психотерапевт, к которому я пришла сказал: «Расскажи. Кто ты?» Закрыв глаза, я затруднились с ответом. Проще простого было предложить ему показать свои картины — там разберешь кто я и кто со мною рядом, кто вечной тенью и главным сомнением живёт в моей душе. Душа ведь — искусство, а искусство — полотно с его портретом. Нарисован пейзаж? Плевать, для меня и это тоже Петир Бейлиш. Петир, чьи глаза отражаются в старательно нарисованных ею болотах и изумрудных дождевых деревьях. Где-то я уже это видела, вот только не может вспомнить, где…       «Там — твоя изнанка. Мне нужно знать, как ты видишь себя с лица», — сказал мне врач, скрещивая пальцы и косясь на огненные ошмётки моих волос.       Психотерапевт спросил: «Зачем ты сюда пришла?» Я сказала, что мир настоял: знакомые и посторонние, друзья и почти бывшая семья. Особенно, формальный и неформальный, собственно тоже, опекун. Говорят, что потеряла себя; говорят, что её как будто выключили и собой она является лишь когда рисует: абстракции, ассоциации, модерн, акварель, гуашь, масло, холст… Они есть, а я — где?       «Санса Старк?» — прищурился, кивнул. Ну кто же эту девушку не знает. Теперь я и его заинтересовала. Историю изнутри, не с изнанки, так сказать, а со всеми подробностями и тонкостями — кому знать не хочется? Но есть такой принцип, как конфиденциальность. Тот принцип, который тонет, когда появляется такое слово, как деньги.       Врач, который по душам, помолчал. Покурил. Мне ужасно хотелось попросить у него сигарету, но, вот загвоздка, нельзя: голос сядет. Сдержалась. Замкнулась. Врач уточнил, вздёрнув бровь изломом: «Твоё тело, ты считаешь, оно для тебя ничего и не значит?» Я уточнила, ответом: «Пустота? Не больше, чем всё остальное». Он вздохнул. Ему казалось, что я имела вес. Словесно, конечно. Весы говорили обратное. Он сказал: «Напиши о своей семье. Обо всём, что случилось. Или расскажи. Или нарисуй. Как хочешь, но — выплесни. Перестань плутать в трёх сосен иносказаний, сделаю это прямо. О том, как ты была счастлива и несчастна. О том, как ты осталась одна. Заведи блокнот и напиши». Этому мужчине явно хотелось истории. Особенно, истории о королевском семействе и не только. Как вы там говорили, конфиденциальность? Ну-ну.       Вот я и подумала: «От меня не убудет». И взяла у него сигарету, стрельнув из портсигара и даже не спросив. Ручку, к слову, тоже.       За креслом, где помещался доктор, закинув ногу на ногу, стоял Петир. Смотрел в телефон, отправляя документы. Работал, как и обычно. Усмехался, вздёргивая уголок рта, приравнивал ладонью маленькую бородку клинышком, заставляя увязнуть в болоте его глаз. Запах мяты, хвои и виски долетал прямо до Сансы. Откинувшись назад, она подняла полную воздуха грудь, стараясь вобрать в себя всё, что есть тут от него. Психотерапевт обернулся и, конечно, никого не увидел.       — Пиши, пиши, — я бросила злой взгляд на Петира. Его уже не было. На голубых глазах появился тающий лёд слёз.       «Итак, — сказала про себя я, вспоминая всё с самого начала в попытке вести логичную линию уже до конца. — Вот, к примеру, столько-то лет назад…»       И началась невсказка. Эту привычку — конспектировать происходящее в формате своеобразного литературного дневника — я забрала с собой ещё на долгие годы вперед.       На следующий день после моего разговора с психотерапевтом мы с Петиром покинули Винтерфелл, укатив в Королевскую Гавань навстречу моей самостоятельной жизни, что планировала попеременно быть не такой уж самостоятельной и обнадёживающей.

***

      Тогда тоже была осень. Как помню — было такое состояние, будто посередине моей головы кто-то стоял и разбрасывал все мысли из неё прочь, оставляя только скомканный клубок чего-то, отдалённо напоминающего сознание. Хотя и оно тогда было моей не постоянной гостьей.       К нам, на Север, должна была прилететь вся семья короля Роберта. Погостить, так сказать, и, насколько мне позже стало известно, Его Величество хотело сделать отцу деловое предложение: стать его Десницей, взяв уже наконец-то в руки ту бесовщину, которая творилась в Королевской Гавани. Но, правду говоря, бесовщина творилась в нём самом. Еще в пять лет, когда он приезжал к нам с подобным официальным визитом, я видела, как он трахал мою няню в моей же комнате, пока я со своими братьями и его детьми играла в приставку; ну как, играла: мы, практически все, безумно вопя, только и делали, что таращились в игры на огромном экране; Джоффри, его наследник, только и делал, что лупил всех нас одним из игровых пультов; Арья, только и тем и занималась, что кидала в него игрушки, что потяжелее. На что мальчик всегда говорил, что он-де принц, и если она сделает еще раз точно также, то он прикажет отрубить ей голову. Мило, не правда ли? А стоило мне побежать наверх, когда они сцепились в схватке не на жизнь, а на новую игрушку, как увидела Его Величество, сдиравшего с моей няни узкую юбку и вставлявшего в неё своё достоинство «по самое не хочу». Тогда я только и смогла, что с жуткими глазами и белым, как снег, лицом, спуститься вниз и, забившись в уголок, трястись. Странно, но после этого я стала бояться его, как никогда — соглашусь, глупо. Но в течение всех своих лет, смотря на этого человека, у меня всегда аберрацией воскресал детский шок и, хоть в лет тринадцать я понимала, что тут ничего такого нет, — всё вполне нормально — но никак не могла избавиться от чувства отвращения. Ни такого, чтобы прямо мутит, просто пыталась избегать его, а улыбаясь, делала это с усилием слащавости. Никто этого не замечал. Да и не знал.       Восхищала меня, помнится тогда, королева Серсея. С пышными волосами, не менее пышной грудью и всегда самыми дорогими платьями, чаще всего, выпускающимися от самых известных кутюрье в единственном экземпляре. Даже когда она ходила в джинсах, а не как обычно — в элегантных платьях-футлярах — сидела на ней эта одежда, как вечернее платье за миллион золотых драконов. Она была приветлива и наиграно порядочна, но это было всего лишь маской, плохо ей скрываемой маской. И когда я увидела, как она, словно последняя проститутка, давала лапать своему брату не только грудь, но и кое-что пониже, я испытала второй шок в своей жизни. Не из-за инцеста, конечно, хоть это и считалось в наше время дикостью, но я от своих друзей многое повидало: там и голубые, и розовые, и путающиеся в многочисленных оттенках, но желающие, в таком случае, попробовать и то, и другое. Но королева… Серсея была для меня чем-то вроде иконы. Не так, как один из наших Семерых, которым я молилась раз в семь лет, а что-то вроде идеала, на которого мне бы стоило равняться. А что случается с вами, когда вы видите свой идеал с изнанки, вывернутым тошнотворным мусором наружу? Правильно, разочарование. Я его вслух не высказывала — скажите-ка смысл. Умоляю, я не видела резона бежать к отцу и плакаться в слезах что-де Наше Величество имеет человека, нянчившего меня с младенчестве, и кричать матери в истерике, что королева Серсея раздвигает свои смуглые ноги перед кровным братом-близнецом. В первом случае я бы никого не удивила, так как о том, что Роберт Баратеон почитает только трёх богов: обжорство, пьянство и похоть, не знал только тупоумный, а, как мне потом сказал Петир, в Винтертауне* он за собой оставил шлейф из двадцати маленьких «вашевеличеств», имея в элитных борделях всех, кто хотел сниматься; кто не хотел — тех он снимал насильно. Не подумайте, я не хочу назвать этого человека злостным эгоистом, это совсем не так. У него было множество слабых мест и дурных черт, побороть которые он не мог и так в будущем и не смог. Более лёгким ему оказалось занять Железный трон, нежели перестать по-чёрному пить и колесить на кабриолете (при его-то преклонных годах) с красотками, на чьих титьках лежали обе его правящих длани. Всегда, приезжая к нам в Винтерфелл, он привозил с собой и подарки; не было в нём ни надменности, ни напыщенности. Король Роберт был простым, не рожденным для царствования, весёлым и разгульным мужчиной, которому для счастья хватало выпивки и девок. Именно поэтому он и хотел попросить моего отца стать его Десницей, отлично понимая, что стране нужен хоть один мыслящий головой, а не головкой, правитель, хоть и номинально не правящий. По сути, он думал о своём народе, желая, чтобы справедливый и честный Эддард Старк не дал разрушаться тому, что он так кропотливо хотел собрать в единое целое. Хотел, но, видимо, его хотелка была минутной, так как уже по её истечению, его повело на очередную пышнотелую красавицу. Уверенна, так и было.       Королева Серсея была другая: она отражала своими глазами то, что было в её разуме — что мы все пыль под её изумрудными лодочками на шпильке и ничего более. Она могла быть приветливой, милой, холодной и то реже; она скрывала то, что творилось в её душе, но по глазам можно было прочитать многое. Да, но я не читала. Я была достаточно наивным ребёнком, свято верившим в добро и носящим любимым элементом образа — розовые очки. Они начали потихоньку трескаться в лет пятнадцать, а полный крах потерпели только лет эдак через десять. Телохранитель Джоффри как-то назвал меня пташкой — не в это время, не в этом действии, но на ум сравнение пришло именно сейчас. Такая хрупкая и маленькая, видевшая, оказывается, многое, но не говорившая только потому, что не хотела выдавать чужие секреты, чтобы не сеять зло, а жить хорошо — как в тех цветных книжках, которые мне читала мама. Сказки, которые так хотелось воплотить в реальность. Глупо, до ужаса глупо, правда?       Интересно, а что бы было, если бы я тогда сказала, что знаю о связи львицы Ланнистер со своим братом? Наверное, всё пошло бы другим манером и многие остались бы живы. Мой отец и братья — однозначно. Моя жизнь была бы другой и никогда, никогда не завернулся бы такой искрометный сюжет, впору для исторического романа. Но ведь так и есть — я рассказываю вам сейчас историю, самую важную часть истории Семи Королевств, неприкрытую и нагую, как Серсея перед Джейме во время их совокупления. Знала бы она тогда, что первым из Старков её тайну разгадал не Бран, а я. Продолжала бы она и дальше считать меня за глупую, хлопающую глазами куклу? Нет, не думаю, неуверенна.       Но я молчала, улыбаясь, гоняя на велосипеде по необъятной территории Винтерфелла, думая, что мир во всем мире — самая простая истина и что жизнь у меня сложится, как у героини одной из детских сказок, впоследствии — любовных романов. Что я буду с Джоффри, черты которого я воображала совсем противоположными его истинным и поэтому складывалось ощущение, что я смотрю в кривое зеркало когда вижу реального Джоффри — злого, гадкого, жесткого. Всё это я списывала на белыми нитками шитые причины, всё продолжая и продолжая делать его идеальным. Единственно я могу быть благодарна богам, в которых верить мне становится всё сложнее и сложнее, за то, что отец так и не успел заключить договоренность с королём, подписав контракт. Глупо, но они собирались как щенка с сукой, связать меня узами брака с престолонаследником. Звучит сейчас отвратно, а тогда — это был предел моих мечтаний, выше грёз и облаков.       В том году, по Королевской Авиалинии должен был на частном самолёте совершить перелёт король Роберт, вместе со своей, с позволения сказать, свитой и детьми; раньше к нам прибыли королева вместе со своими братьями: блестящим красавцем, главою Королевской Армии Джейме Ланнистером и того, кто все красноречиво называли Бесом, не имеющего ни должности, ни красоты — ничего кроме фамилии Ланнистер, тогда, правда, это почти что приравнивалось королевскому титулу. Их отцу — крупнейшему нефтепромышленнику, денег хватило бы, чтобы забить ими весь наш Винтерфелл, да и ещё осталось бы. Но с Тайвином Ланнистером мне ещё предстояло свести знакомство, а теперь же, мы с матерью и Роббом должны были организовать достойный преждевременный приём гостей подобного ранга. Отец же, по просьбе самого короля, его давнего друга ещё со времен переворота, поехал к ним навстречу, чтобы встретить Роберта Баратеона прямо в аэропорту.       До сих пор помню его глаза, когда он обнимал нас на прощание — Арья повисла на нём, точно обезьяна, забывая, что ей уже минуло пятнадцать, а я, закончив старшую школу и будучи восемнадцатилетней девушкой, хотела поступить точно так же, но будучи сравнительно воспитанной, просто обняла его, крепко прижимаясь к могучему отцовскому телу, всегда меня защищавшему, не сдерживая слёз. Обычно, в такие моменты говорят, что было невероятное ощущение, что всё это в последний раз: так вот, скажу я вам, чёрта с два. Мы прощались так всегда, ведь семейная любовь наша была искренней и крепкой и никто, абсолютно никто не мог подумать, что в тот раз мы видим сдержанно, но тепло улыбающегося правильного отца в последний раз. Мама не удержала силком моих младших братьев, когда те, ноя и причитая, упросились доехать с ним до первой остановки, а потом сойти и добраться к нам обратно уже на одной из многочисленных машин кортежа. Может быть, если бы у Брана не было идеи-фикс стать в будущем одним из великий шпионов и в тот сентябрь он не дал бы себе установку следить за всем и каждым, равно как и за Серсеей с Джейме; если бы отец не был таким категоричным, представляя весомую угрозу при троне для Ланнистеров; и, наконец, если бы Петир Бейлиш не начал передвигать фигуры в своей отлично спроецированной шахматной партии уже с этой секунды, будучи серым и незримо главным кардиналом, то всё могло бы повернуться иначе. Но все шестеренки убийственного механизма сложились воедино, и ничего остановить уже было нельзя.       В тот день, как было нам сообщено позже, кто-то из оппозиции, поддерживающих власть Таргариенов по-прежнему, решил организовать убийство, главной причиной которой была фанатизм. Этот кто-то подорвал мост, убив пятьдесят с добрым человек, и не оставив в живых никого, превратив отца и моих братьев вместе с многими людьми Винтерфелла в кровавую, мёртвую и обгорелую массу. Ни одного из выживших, все погибли в адских мучениях. А, возможно, и нет — взрыв же произошёл моментально, но, говорят, те кто не сгорели заживо, те утонули в реке — тем не менее, никто не вернулся домой.       Я помню реакцию матери, когда она узнала об этом: не дай Дева кому-то пережить подобное. Она стояла пару минут, смотря совершенно безумным взглядом в пустоту, а затем переспросила пару раз, как это случилось. Мы с Арьей стояли рядом, Робба не было, он уехал в город. Я помню, что отключилась сразу же, услышав, что практически половина моей семьи погибла: неестественно высоко закричав, потеряла сознание, упав, как подкошенная молнией. Арья кричала, плакала и била всё, что ей попадалось под руку, матеря весь свет на чём стоит. Она лежала на ковре, раздирая его пальцами, пребывая в настоящей, громогласной истерике. У меня всё случилось по-другому — упав в обморок, я словно попала в транс. Когда я очнулась, то мне сказали, что мать сошла с ума, не выдержав. Нэн, няня Брана и Рикона, плача и причитая, повела меня под руку к ней. Зайдя в комнату, я увидела её лицо — всё в огромных кровавых пятнах, словно какой-то дикий зверь рвал ей кожу, отдирая, откусывая большими кусками. Я сползала по стене, чувствуя, что тоже схожу с ума — молча, я кричала внутри. Помню, что первые три дня я не могла говорить; мои руки и ноги онемели полностью и я лежала пластом, как овощ, плача и чувствуя, что сгораю внутри. Мой разум отказывался принимать четыре смерти — мамину я тоже беру в расчёт, так как-то, что с ней произошло, нельзя назвать продолжением жизни. Она ходила по дому, что-то напевая себе под нос, смотря на всех взглядом, лишённым осознанности и улыбаясь чуть ли не до ушей. Арья какое-что время пыталась ухаживать за ней, посылая всех врачей с их необратимым диагнозами на слово, которое отец ей всегда говорить запрещал. А моя младшая сестра свято верила, что это временно и скоро мама отправится. Но после того, как моя мама попыталась укусить её сестру, Арье всё-таки стоило признать, что мать нуждается в том, чтобы ей занялся мейстер-психиатор. Так мы потеряли и её.       Когда вернулся наш старший брат, я поняла, что упускаю, словно жёлтый песок сквозь пальцы, ещё одного человека. На разрушенном алтаре нашей семьи все оставшиеся были порознь — вот я это к чему. Никто даже не пытался сплотиться, стараясь вспомнить, что горе надо переживать вместе, а не раздельно. Наверное, об это думал только Робб, но мы с сестрой — две дуры — даже не предполагали, что сейчас самым необходимым было не замыкаться в себе, а попытаться отстроить хоть на немного ту поруганную крепость, которая когда-то называлась «семья Старк». Моя колючая, как ёж, сестра, стала совершенно дикобразом, срывая злость на каждом, ненавидя всех и сразу, вырывая и метая. Она не стеснялась посылать брата туда, откуда он приехал, правда в менее литературных выражениях, обвиняя его в том, что он не был рядом с нами в тот день. В то время я так и продолжала пребывать в практически коматозном состоянии, не в силах реагировать ни на что вокруг. Я просто не отвечала Роббу, как он не пытался меня прибодрить или ограничивалась краткими и односложными ответами. Мне казалось, что невидимая сила выпила из меня всю душу и все жизненные соки. Включая телевизор я не слышала голоса и не видела действия. Питаясь, не чувствовала вкусов, а смотря, не видела цветов и оттенков. Робб скитался по дому, как окаменелый призрак, что должен после отцовских похорон стать наместником Севера.       Найдите еще одну семью с подобной трагедий. Поищите таковую среди всех Семи Королевств и не сможете отыскать. Королева Серсея пришла выразить нам своё соболезнование, лживо улыбаясь, когда Арья, выслушав все, сказала, что меньше всего нам надо ее участия. Думаю, ещё с того самого дня, если не раньше, уйдя с натянутой улыбкой и ровной спиной, львица решила, чтобы было бы просто отлично сгноить всех Старков — кроме меня, конечно, иначе кто тогда, выйдя замуж за Джоффри, станет залогом её успешного Северного правления?       Семейное кладбище Старков за рощей чардрев в тот день мне казалось и моей собственной усыпальницей тоже. Хотя какая, собственно, разница? Умереть сейчас или потом, когда нахлебаешься ещё больше боли? Но жить хотелось, дико хотелось. Я не могла понять почему, искренне говоря, в тот момент я ничего не могла понять, меряя ногами в ботфортах каменную дорогу, следуя за пышнейшей процессией с тремя гробами. По прошествии двух недель после случившегося, мой шок был практически прежним, с тем лишь различием, что я слегка, но начинала реагировать на людей, в отличии от Арьи, которая на них реагировала слишком негативно и Робба, который казался невозмутимым. Я слышала в первую ночь, как он плакал и душу его я тоже практически слышала — нельзя было быть глухим к её стонам. Но снаружи он скорбил молчо, достойно. Не то, что моя сестра — ненавидя всех и крича; не то, что я — болезненно закрывшись в себе.       Белые хлопья серебристыми мотыльками клубятся в воздухе, попеременно залетая в глаза, запорашивая нос и уши; неприятным холодом обдают бледноватую, почти детскую кожицу. На Севере всегда так — только осень, а уже и холод тут как тут. Хруст мерцающего в скудных солнечных лучах снега, слово ножом по тишине — разрезает грубо, будто бы прорезает кожу до мяса, вплоть до кости. Я неприятно ёжусь, передернув плечами. Намертво цепляюсь тонкими пальчиками в большую, широкую ладонь Робба, пытаясь найти…поддержку? Понимание и утешение? Хоть что-либо, что сможет вывести меня из того транса, в котором я пребываю уже лишнюю неделю. Он молчит. Покрытый ледяной блестящей кромкой снег, празднично голубеет. Проглядывающая сквозь мои ступни черная земля угнетает. Я чувствую, как начинаю плакать. Слёзы катятся, смывая все черты лица, как кажется мне.       Полированные углы заколоченного намертво гроба противно отблескивают на редких иглах солнца, немилосердно вкалывающихся под кожу. Переминаясь с ноги на ногу в вязкой земле, я неверящим взглядам смотрю вокруг нас: жужжащим полукругом около раскрытого семейного склепа собрались все, знающие покойных —Ланнистеры всем семейством, весь кабинет министров, называть поименно которых желания нет и, конечно, король Роберт. Он-то остался жив. Некоторые одели искреннюю или временную маску скорби и горя; их слезы текут застывшими льдинками. Но у меня они по-прежнему словно каленные въедаются под кожу.       Кто-то сзади сжимает мои ссутулившиеся плечи сильными руками, словно ища поддержки. На данный момент, я ее уже не ищу, так как понимаю, что уже ничто не способно меня поддержать. Матери нету. Рядом нету никого. Вокруг меня глухая прострация, в которой никого невозможно ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать. Даже эмоции бьются о глухой барьер с упорством слепой мухи, пытающейся разбить толщу стекла, которое сильнее ее во сто крат. Я не чувствую ничего, кроме глухой пустоты, снедающей гидрой меня изнутри; выжигающей внутренности, выедающей сердце и разрывающей душу на сотни клочков, причиняя ужасную, разрушительную и колотящую дубинками боль.       — Бедные сироты, Джейме, бедные дети… — я слышу глухой шепот позади, идя вперёд.       Сироты. Я чувствую какой-то толчок изнутри, который, будто бы удар в самый мощный и сильнейший колокол, бьет по моим барабанным перепонкам, отдает сильным качанием крови в сердце и мощными ударами в виски. Я широко распахиваю бездонные глаза, словно очнувшись после долго сна. Нет. Нет. Нет! Я хватая недостающего воздуха, с ясной четкостью и твердостью происходящего, осознавая то, что случилось со мною. Все мои окончательно подтвердившиеся домыслы подтверждают следующее действие — закрытый гроб помещается служителями кладбища в самый мрак склеп, в вырытую предварительно яму. Еще один взмах и все покрывает чернеющая смертельным одеялом земля.       Из под ног словно выбивает всю почву и я задыхаюсь в немом стоне, пытаясь дернуться навстречу моему отцу, который…действительно умер. Человек сзади сдерживает меня, понимая, что ничего доброго из этого не выйдет. Впрочем, это становится лишним, когда я понимаю, что это и так бесполезно.       Словно выныривая из тяжелого сна, продлившегося целую вечность, я захватываю воздух во всю полноту легких, с головой вырываясь из душащей меня призрачной мутной жидкости и начинаю громко плакать, кричать, оборачиваясь в сторону того человека, который всё это время сзади сжимал моё плечо. Перекосив рот донельзя и сдвинув брови на переносице, я утыкаюсь в грудь абсолютно незнакомого мне мужчины, сжимая его лацканы и плача, плача, плача…       Отца нет. Брана нет, как и Рикона. Матери тоже. Нашей семьи тоже больше нет.       — Успокойтесь, Санса, будьте мужественной. — я чувствую, как рука незнакомца начинает бережно подглаживать мои волосы. Подняв глаза, которым всё-таки наконец стало интересно, к кому на плечо я попала, я пересекаюсь с его глазами. Изумрудные, болотные, сочетающие в себе губительное разнообразие всей тёмно-зелёной палитры. Блестящие, как металл. Мужчина слегка усмехается мне, а на лице его я читаю то, что, в принципе, и хотела — искреннее сожаление, никакого притворства. Чудно встретить это сейчас и здесь, среди безразличных масок.       Я всхлипываю, слегка дёргая грудью; мужчина, чьё лицо я вижу расплывчато, выделяя только теплеющие глаза, усмехается мне, убирая с лица рыжеющую прядь. Аккуратно, как…как это делал отец.       Вспыхнув, я, так и продолжая плакать, высвобождаюсь, пожалуй, слишком резко из объятий мужчины, продолжая плакать. Виновато смотрю на него, думая, что это, наверное, слишком неучтиво по отношению к человеку, в котором я нашла поддержку:       — Простите… — вопросительно вздёргиваю бровь вверх, сжимая руки в кулаки и сгибая-разгибая пальцы.       — Петир Бейлиш. — он слегка кивает головой, и я наконец вижу его полный, зрительный портрет. Внешность, и так далее. Что-то вспоминаю, мама говорила о нём… — Преданный друг вашей матери и, — она запинается, — вашего покойного отца.       Я закрываю рот ладонью, начиная содрогаться, словно в агонической клетки слёз. Мистер Бейлиш ненавязчиво касается моего плеча, сжимая его, как тогда, в начале пути.       — Мои соболезнования, Санса. — когда я резко оборачиваюсь, он смотрит вдаль. Далеко, за пределы полей, орошённые белой порошей и за деревья, унизанные бордово-грязными листьями. Я секундно сжимаю его ладонь в благодарность и разворачиваюсь, бегу, бегу прочь, ступая каблуками и подошвами ботфорт на лужи, желая провалиться и раствориться прямо здесь и сейчас. Бегу прочь отовсюду, а если именно: с кладбища. Даже не слыша, как вслед он говорит мне: «Надеюсь, мисс, мы ещё увидимся.»       Я надеюсь лишь на то, что встав завтрашним утром, пойму, что это было ничто иное, как не страшный сон. ____________________________________________ *Винтертаун — модернизированное название Зимнего городка близ Винтерфелла