Ломка любовью

      День, на что же ты похож для меня? Скомканное подобие бытия, рвущее каждую стёжку с заправкой былого садиста, жалящий щупальцами с совершенно неожиданных углов и в самые негаданные части тела. Чаще всего — сердце. Ведь так, это твоё любимое место, в которое ты так любишь впиваться острыми зубками воспоминаний? Откусывать кусок за кусками, щёлкая словно пультом да и по телевизору — каналами; нейронами головного мозга — в память. Щелчок — отец, обнимающий и кружащий меня. Отец, который был для меня просто папа, не грозный Эддард Старк, нет, а всего лишь родной и близкий человек. Больно? Да, как будто ножом в живот. Бран, который так часто спрашивал меня всё и обо всём, срывая с меня одеяло с заливистым смехом. Тошнотворно? Топором в грудь. Рикон, любивший залазить ко мне на кровать с ногами, вечно барахтаясь на ней, как на горячих углях, любивший вечно играть «в домик» и во многие другие игры, так мною ненавидимые. Потому что — глупо, потому что — «Рикон, я взрослее тебя, неужели ты не понимаешь, что у меня есть масса более важных дел, чем детские игры? Давай, сладкий, ступай, поиграй с нянечкой». Сейчас хочется дать себе оплеухи. Много, много оплеух, так, чтобы голова закинулась назад, а красное пятно несмываемой краской расплылось на щеке. Клеймом того, что я не додала ему хоть чуть-чуть, но счастья. Того счастья, которого у него никогда в жизни не будет. Ни у кого из нас уже не будет.       День, зачем же ты дан мне? Зелёный, как болотный ил. Так хорошо идти по краю водоёма, смешивая белые кроссовки с грязью, балансировать на твёрдых носках, закрыв глаза и желая раствориться. Из реальной превратится к аморфную, изменить агрегатное состояние и больше никогда, никогда не осознавать жалящей остроты потери и неверия в будущее. Будущее, где не будет почти что никого.       Крича, я вытравляла из себя всю боль, но ведь до конца никогда её и не вытравить. Я не вижу рядом людей — как призрачные тени с нечётким белёсым ореолом они бродят вокруг, затмевая солнцем и загораживая луну. Где ты, Арья, моя любимо-бесящая сестра? Где ты, Робб, мой правильный и верный брат? Где ты, Джон, мне не родной по крови, но всегда подставлявший плечо поддержки? Почему вы разрозненны, кажущиеся изначально вместе, но — вот, возьми вас, как и эту мутну-гадкую жижу под ногами, то вы растворитесь, не желая задержаться между моих пальцев? Хочу тепла вашего, жмусь, плача, желая одного — поддержки. Но вы сами по себе. Разве так нас учила мать и так разве мы должны быть? Семья, семьёй — вот, как говорил нам отец, вот как поучала мама. Разве заветы выветрились из вашего разума со сбивающими с ног порывами северного ветра? Он душит, соглашусь, но не вырезает. Он должен сплачивать нас вместе, своими смертельными потоками въедаясь под кожу, но — важная деталь — заставить нас бороться с горем единым фронтом.       Так где же вы? Почему вас нет?       Я присаживаюсь на корточки, заткнув телефон за пояс; включаю музыку. Наушники бьют удары одновременно с сердечным ритмом и каждый толчок поднимает что-то внутри меня. Словно в дурмане, я запускаю пальцы, загрязняя ногти, в изумрудно-тёмную гадкую вязость ила. Закрываю глаза, перестаю чувствовать своё тело, полностью отдаваясь восприятию окружающего мира. Делаю я так теперь часто — это дает мне возможность воссоединиться ближе с природой, расслабиться, вырваться из круга напряжения, слиться с Матерью и Отцом, будто чувствовать их, но, в одночасье, соприкасаться с родной землёй, с чем-то, заставляющим меня дышать чище, яснее.       Загребая полную ладонь, я закрываю глаза, перетирая субстанцию между пальцев, а затем, замахнувшись, забрасываю её в воду. Открываю глаза только для того, чтобы понаблюдать и отсчитать, сколько кругов появится на совершенно ровной глади. Раз, два, три, четыре. Хорошее число. Вторя словам из наушников, я перестаю чувствовать их вес и наличие, чувствуя, что у меня будто бы открывается неизвестное второе дыхание. Необъяснимо, правда. Запускаю две ладони в воду. Чувствую прохладу, чувствую покой.       Уже неделю так — кричу, ломаюсь, агонизирую. Но не чувствую того, что должна чувствовать. Не могу ничего объяснить. Нахожусь в вороньем гнезде, настолько запутанном, что умрёшь — не вылезешь. Жизнь разрушилась, словно карточный домик, со всей похабной грубостью обнажив передо мною реальность, сколь прискорбно бы и не было это. Будучи под крылом у родителей, как же всё было легко и как мне теперь сложно выйти из суши на воду — и не утонуть среди бушующей массы волн.       Перестала чувствовать себя, как это было раньше. Чаще всего вижу Сансу (себя) словно издалека — рыжие волосы до талии, глаза резкие, голубые, нос ровный, слишком ровный, губы почти бескровные, припухлые. Высокая. Сломанная. Или нет? На чём я держусь до сих пор, не увязая в болоте? Почему мне кажется всё еще возможным, хоть я и понимаю, что многое летит в тартарары? Не знаю. Держусь. Цепляюсь, хотя и не подозревала в себе такого. Сложностью на сложность отвечаю и путаюсь в мыслях. Из чёрного и белого всё перекрасилось в серый. И, наверное, изумрудный.       Я становлюсь на бортик колыхающейся под лёгким шёпотом ветра воды. Она кажется чертогами моего разума в нынешней момент — пустота мыслей и, освобождаясь от всего, я чувствую гармонию. Как я дошла до этого, не пойму даже сама. Почувствовала, наверное. Да. Точно, так.       Раскинув руки в сторону, я вдыхаю настолько сильно, насколько позволяет сила лёгких и их глубина. Гармония в музыке соединена с гармонией в теле. Я разуваюсь, стараясь как можно сильнее ощутить почву под своими ногами и, вообщем, окружающий мир, пытаясь оставить своё тело в стороне действия. Со мной было такое однажды — до того, как не убили Леди, мою волчицу. Я чувствовала, что была ненадолго ею. Один, всего один раз, и я осязала лес вокруг меня сквозь её нюх и лапы. Через пару дней ее казнили и какая-то нить внутри меня оборвалась. Но почему спустя два года я чувствую нечто похожее, такое же лёгкое и, одновременно…правильное?       Я иду по илу, чувствуя мокрую и вязкую поверхность под ступнями, ощущая почву как никогда ярче и отчётливее, запоминая субстанцию. Надо слиться с природой, надо стать частью этой природы, надо быть её покорной рабой. Боги, как же легко мне, как же неотступно уходят призраки прочь. Я уже практически не чувствую своей оболочки, когда начинаю двигаться, слушаясь велениям изнутри, извне. Под каждый удар и каждое слово, каждую строчку и ритмичный оттенок, двигаюсь. Изгибаюсь, маяча полотном белого сарафана, поднимаю руки вверх, сгибая у локтя, кружусь на носке, отлично видя всё вокруг меня даже со смеженными веками. Как назвать это, Семеро, как назвать это?       Опираюсь, скользя, поднимаю подошву вверх, а за ней и всю ногу вверх, как балерина; приседаю, расстелив лепестками юбки, подхватываю кусочки ила на крылья платья и кружусь, кружусь, кружусь. Одновременно чувствую себя везде и сразу же нигде — с природой; единая, свободная. Я практически замираю на завершающих аккордах, практически не думая, практически отключая разум…       — У вас невероятно получается, Санса. — я слышу тихий, вкрадчивый голос позади себя и дёргаюсь, словно от шланга с ледяной водой, дёргаюсь в сторону, чувствую, что вылетаю из «того самого состояния», которое я не могу определить словесно, со скоростью пущенной пули. Оступаюсь, теряя равновесие, дёргаю нелепо руками из стороны в сторону, теряя вес и кренясь вниз, в сторону водоёма…       Внезапно жёсткие мужские руки подхватывают меня, держа крепко и настойчиво. Я оборачиваюсь, смотря на него, как на диковинку. Всё сейчас кажется настолько чётким, что становится страшно — я вижу, словно в замедленном, хорошо отредактированном кино, все его черты. Прочерченная резко и вдоль морщина на лбу, а также и между бровей, словно залёгшие глубокие мысли запутались там. Плавным изломом выделяются брови, такие же чёрно-смольные, как и его волосы, как и его остроконечная маленькая борода. Ярко-выраженные черты — виски, отбеленные снегом, седые, цепляющие глаз, отчего-то пугающие. Нос, со слегка уловимой горбинкой; выразительные, мимически активные губы с плавными чертами и то, что во мне сразу же вызывает целый поток ассоциаций, несущихся стремительным водопадом.       Зелёные шпили елей, хвойных и ледяных, подернутых мрачной лесной дымкой, словно туманом-спецэффектом, как в клипах, как в фильмах (ужасов ли?); ласкающе-жёсткие солнечные нити, пронизывающие насквозь и вплетающиеся в мои волосы ярким дополнением; болотная зелень озера, голубизна, словно прозрачная, как и сама ткань тишины, натянутая тут — донельзя сильно. Лёгкий ветер, веселящий сознание и полная свобода души, так, что вздохнуть легко. Только тут. Только здесь. И он — его глаза. Сливаются с общей массой перводевственной природы, никем не тронутой. Почему-то именно так кажется в эту секунду, почему-то в это хочется верить…       Я смотрю на него, как загипнотизированная; в моих глазах, кажется, плескаются испуг и удивление. Большие такие, отражающие в себе небо, глаза. В уголках его губ таятся искорки смеха, в глазах — еловый лес Средневековья. Колючий и наполненным тысячью рыцарей в железных доспехах. Они скачут и скачут, иллюзорно соприкасаясь с моими фантазиями.       Боги, я не в себе? Что со мной стряслось?       — Вы отлично пели, Санса. — говорит он, хрипя. Улыбается, но слегка не контролирует себя — сразу чувствуется, ведь получается его запланировано тёплая улыбка слегка скомкано-дёрганной; и сглатывает мистер Бейлиш — поспешно. Странно.       Я до сих пор чувствую, что не до конца вернулась в физическую оболочку:       — Простите, мистер Бейлиш? — синхронно мы высвобождаемся друг от друга, уже чувствуя под ногами твёрдую почву, по крайней мере, я. — Вам почудилось, я не пела, я…       — Танцевали. — он утвердительно кивает, уже возвращаясь на колею самообладания, прячась в маске учтивого тепла. — Но вы и пели, мисс Санса. — он задумывается на секунду, слегка приподнимается уголок его чётких уст. — Как сама Дева.       Я смущаюсь, улыбаюсь, с удивлением чувствуя, что меня не покрывает краска. Между лесом, мерещащимся вдалеке просторным раздольем и его глазами различий совсем мало или практически нет.       — Правда? Я…я совершено не заметила этого, мистер Бейлиш. — я на секунду задумываюсь, но тут спохватываюсь, осознавая, что стою перед ним совершенно босая, да и еще, скорее всего, в грязи. Вспыхнув алым цветом, подхватываю туфли, понимая, что одевать их — глупость, а вот нести в руках — ещё куда ни шло, хоть дорога так камениста. — Прошу простить меня, но…как вы тут оказались? — я резко оборачиваюсь, смеряя его поражённым взглядом. — Вы следили за мной?       Вначале брякаю, затем осознаю. Гениально.       — Нет, что вы, Санса. — тихо смеётся и я вижу в его чертах чуть больше тепла, чем обычно. Искреннего, надеюсь? Ну что ж, надейся, Санса. — Я просто предпочитаю утренние прогулки, они дают голове необходимую свежесть перед тяжёлым днём грядущим, способным привнести в нашу жизнь какие-то изменения и не всегда в лучшую сторону.       Я киваю, закусываю губу и слегка улыбаюсь, смотря сквозь мужчину и одновременно, соглашаясь с ним. Мою попытку объясниться он берёт на себя:       — Я знаю что вы делали тут, мисс, можете не утруждать себя объяснением — вам это покажется сложным. — он протягивает ко мне бережно руку, как к дикому зверьку, способному скрыться за чертогами леса ежесекундно. Как к лани? Касается моей щеки, проводит большим пальцем, унизанным кольцом с изумрудом, вверх, сближая меня с ледяным камнем. Я на секунду прикрываю глаза, но тут же открываю их и отхожу назад на пару шагов. Зачарованно смотрю на восходящее солнце за ним — лес и человек, отличающийся от него лишь своей телесной оболочкой.       Я молчу, кристально, закидываю голову наверх и, отчего-то, оставляю его в недоумении, как и себя, к слову.

***

      Между пальцев путается тонкая цепочка, вся желтеющая, словно лучи ласкового солнца. Наконец-то дождю пришёл хоть какой-то рациональный конец и он перестал сносить всё на своём пути мечущейся бурей; осень чувствуется кропотливо и нежно, мне кажется, что я могу постараться и пропустить её легкий, струящийся свет сквозь пальцы. Пучки упираются об острые металлические грани кулона. Рыбка, словно сделанная из проволки, настолько тонкий её золотой ободок.       Я сижу в своей комнате, подложив под себя ногу, обтянутую в джинсы. Искорки закатного света играют в апельсиновом абажуре настольной лампы. По телевизору мелькают картинки, не привлекающие никакого внимания, даже краем глаза. Включено, потому что надо. Оранжевое солнце слепит, наполовину скрываясь за одной из башен замка — каменная крепость, которая кажется одновременно холодной и уютной. Первое — скорее для гостей, а для нас же, проведших почти всю жизнь здесь, за стенами серо-чёрной громадины, нет места слаще, хоть вырваться и хочется. Неизвестно почему, может быть роль здесь играет стремление к большему? Да, скорее всего.       Солнце немилосердно жжёт, сливаясь с гладкой поверхностью камня. Каплями жжённого золота оно тает на глазах, отдавая свой свет небу, растворяясь в нём и одновременно всё спускаясь вниз. Лучи жёлтыми нитями путаются в еловых ветках. Некоторые избирают сосны домами, преобразовываясь в янтарную смолу. Деревянный настил моста превращается из мёртвого в пылающий — огненный и оранжевый. Я закрываю глаза, представляя, что мысленно иду по нему. Кажется, что под ступнями пляшет пламя, но своё, ручное, домашнее. Чем ниже и миниатюрнее становится солнце, тем меньше контрастных красок дарит оно земле: от алого к апельсиновому, от апельсинового к золотистому и от него к бледно-жёлтому. Музыка глухим эхом отдаётся от золотых стен комнаты из-за не зашторенного окна.       То, что было сегодняшним утром нельзя назвать никак иначе — иррационально и невероятно. Подобные прогулки, эмоции, ощущения и образы я стала испытывать, когда первый раз после трагедии решила отпустить всё тёмное и больное внутри, и довериться чему-то, что было таким притягивающе-близким: родной земле. Родному Винтерфеллу, с его дикой, острой природой; отдаться ей полностью, с каждым разом очищаясь всё больше и больше, растворяясь в тёмно-зелёных всполохах окружающего меня натурального мира. Такого по-странному родного… Но ведь я даже не знаю как назвать это: слиянием с природой — пожалуй, точно; но для кого-то комично, так как всё, что я обычно делаю и чувствую, напоминает мне магию, какую-то странную и древнюю, подернутую туманной дымкой.       Интерсно, за насколько полную дуру меня вчера принял Петир Бейлиш?       Стоит только отогнать мысль о странном мужчине, как тишину разрезает посторонний звук. Услышав стук в дверь, я поворачиваюсь в пол-оборота, насторожившись. Да, в последнее время я стала бояться многого, пожалуй, даже слишком многого. Спустив ноги босиком, я прошлёпала ко входу, отворив дверь:       — Робб. — констатировала я, улыбаясь легко и светло, искренне ему. — Заходи, конечно. Я рада тебя видеть.       — Я тоже, Санса. — когда он улыбается, то на щеках у него расцветают две ямочки под лёгкой щетиной, и это смотрится так по-детски, словно возвращает нас в беззаботное детство. Мне это нравится. — Ну, как ты?       Я обнимаю его, погладив по щеке и прижавшись к брату крепче донельзя: вот оно то тепло, которого мне так не хватало. Какая же редкая гостья теперь у нас она — семейная ласка. Он опускается ко мне на кровать, сев по-турецки, я прислоняюсь спиной к косяку, ощущая под тканью белой футболки твердыню дерева.       — Знаешь, я так соскучилась. — говорю, отведя взгляд в сторону, краем глаза цепляясь за заходящее солнце. — По всем нам, Робб. Мне…мне кажется, что мы делаем неправильно. — наши глаза скрещиваются синхронно и вдруг я чётко понимаю, что не будет того, что было между нами в детстве, что было при жизни родителей. Исчезла та нить, которую они так не хотят поддержать. В его глазах непонимание. — Мы — Старк, семья, крепкая и дружная и то, что мы замыкаемся каждый в себе, не грея друг друга, когда наступила зима, это… — я запнулась, прикрыв глаза руками, сужая мир, и, выдохнув, покачала головой.       — Санса, сестричка, ты говоришь странные вещи. — Рооб хмурится, проложив себе тропинку между бровей. Невольно, я вспомнила мистера Бейлиша. Но он, как влетел в голову, так и вылетел. — Мы все скорбим и я думаю, что это нормально, что сейчас мы мало общаемся. Это всё пройдет, милая, не стоит тебе так говорить. — он протягивает руку вперёд и треплет меня по плечу, на что я грустно хмыкаю, косо улыбаясь. Ничего-то ты не понимаешь, братишка.       В комнату заходит наша служанка, оставляя поднос на столе. Жёлтые солнышки в обрамлении из белой ажурной бумаги. О, Боги, это ведь мои любимые. Я крепко-накрепко прижимаю к себе Робба, вдыхая его аромат, знакомый с детства, понимая, что уже сейчас — всё это выглядит таким не правдивым и наигранным. Хоть и радуюсь я по-прежнему. Куда же всё пропало?       — Конечно, как я мог забыть какие пироженые ты все время у меня воровала. — он приглушённо смеётся. Я, тепло хохоча, толкаю локтём его в бок серой рубашки.       — Неправда, Робб, не воровала, а одалживала, ведь… — я подражаю голосу нашей первой нянечки, скрипящему, как задвижка в старой квартире, — наштоящие лети не долшны форофать.       — Да, — замечает он после того, как мы снова превращаемся (правда, ненадолго) в два заливающихся смехом комочка, — это было самое радостное время в нашей жизни, Санса, ты права.       Я удовлетворенно киваю, взяв одно из пироженых и откусываю аккуратный кусочек, очерчивая вокруг розовых губ лимонный ореол. Если откинуться назад на спину и смежить веки, то можно почувствовать себя совершенно аморфной; вообразить себя в другом агрегатном состоянии. Капля за каплей, раствориться в Винтерфелле, как солнечные лучи. Золотое на голубом, жёлтое на бесцветном. Я почти радостно за последнее время, улыбаюсь Роббу, обнажая белые зубы. Может быть и не все потеряно и мы сможем снова стать крепкой семьей, как будто раскола этого и не бывало?       — Санса, знаешь, я… — жилка на его шее напрягается и я нервно ёрзаю на кровати, слегка вскидываю бровь вверх, немо спрашивая. Плохой знак. — Я ведь пришёл поговорить с тобой по одному делу. — он прокашливается, стараясь сохранить на лице всю ту же тёплую улыбку. Ложь, Робб, неумелая ложь.       — Ну? — я пытаюсь быть безразличной, прищуриваясь, уменьшая голубые шары до двух тонких синих ниток, делая вид, что прикрыла глаза. Хотя мне видно всё как никогда ясно. Улыбка слетает с лица молниеносно.       — Королева Серсея приходила ко мне сегодня для того, чтобы обговорить твою женитьбу с Джоффри. Так как это отец сделать не успел, а я — номинально и по факту — наместник Короля на Севере, я дал согласие на то, чтобы ты в скором времени сочеталась с ним браком. — он отводит взгляд, а потом поднимает голову. Я вижу его лицо, чувствую, что мои глаза начинают увлажняться. Небрежная щетина, жёсткие чёрные волосы. Джон не часто напоминал мне Робба, только первый всегда был более врезающимся в память, а Робб же — тень самого себя. — Это решение неоспоримо, Санса, прошу тебя понять меня. Это необходимо для того, чтобы Север и дальше был в безопасности, а также, чтобы…в безопасности были мы.       — Но ты же сам… — мои губы начинают дрожать; всё пылает вокруг и я чувствую, что пылаю сама. Несправедливо, почему так жестко и несправедливо, Робб? Не спрашивая меня, не заботясь ни о чём, только о выгоде.       Я глубоко вдыхаю, чувствуя калённые дорожки слёз на коже и его взгляд, отведённый вниз:       — Ты же сам говорил, вместе с Арьей, вы говорили, что возможно во всём виноваты Ланнистеры. Как же ты так… — я прячу лицо в ладонях, словно за Стеной. — Как ты можешь поступать так, Робб. Я же твоя сестра. Мы же…       Я хочу выговорить слово «семья», но само слово застряёт липким комом в горле, солёным потоком слёз в глазах. Я падаю на кровать, сотрясаясь в слезах, чувствуя, как краски меняются и снова становятся мрачными, как тогда — кладбищенскими и жестокими.       — Прости меня, Санса… — он спокойно проводит ладонью по моей выгнувшейся дугой спине, а я чувствую дрожь на кончиках его пальцев, что передаётся мне электрическим разрядом. Он поспешно убирает руку с моей спины, оставляя белую ткань так и не разглаженной, скомканной, сжатой, как моё внутреннее состояние. — Завтра ты переговоришь с королевой касательно всех подробностей, Санса. Я предполагаю, что когда ты поедешь на учёбу в Гавань, самым оптимальным вариантом будет жить у своего будущего мужа. Да и замуж выйти как можно скорее. Так будет лучше для всех нас. — его голос снова становится стальным. Робб поднимается на ноги, пружиня носками и легко засовывая руки в карманы. Словно ему совершенно всё равно кто я да где я; словно он делает всё это для блага во всех благах (то есть нашего Севера, естественно).       Пару шагов и он скрывается. Из комнаты и, скорее всего, из моей жизни. Как это больно, Боги, как тяготит и рвёт. Я выпрямляюсь на кровати, садясь в пол-оборота; рука опирается о простынь, на которую было неаккуратно уронено пироженое. Моё самое любимое. Полоски тёмно-оранжевого света расчерчивают грани с чёткостью (и до наоборот).       Я смотрю на солнце до боли и слёзных выделений в уголках голубых глаз. Подмечаю каждую деталь, каждую переливчатую гамму красок, что с каждой секундой смешивается на небесной бесконечности. Стеклянные стекла машины слева от входа рождают габаритных солнечных зайчиков и начинает казаться, что можно потонуть в этом водовороте апельсинового цвета. Правда, не только апельсинового — стоит учитывать и полутона, куда без них.       Слёзы катятся, будучи осколками стекла, настолько они больно вспарывают душу. Я рвано вдыхаю, когда перебираюсь на подоконник, чтобы посмотреть, кто это решил к нам пожаловать на ночь глядя.       Две фигуры выходят из чёрного лимузина. Их тени лежат прямо под ними же, пытаясь, в отместку своим хозяевам, играть друг с дружкой. На секунду мне кажется, что они, словно безразмерные чулки, вытягиваются ввысь, но тут же я понимаю, что это обман зрения. Да и вообще, все — обман. Конечно же, зрения. Или…       Я поражено замираю, механичными движениями продолжая растирать слёзы по щекам вместо крема. Обрисовывая гранитным карандашом напоследок стоящих во дворе мужчину и женщину, солнце ныряет с заправкой бывалого пловца в темноту.       Мои глаза на секунду скрещиваются с изумрудным взором Петира Бейлиша.