Доктор Закариус

Какая во всем этом таборе была во мне надобность, я никак не могла уразуметь. Вроде бы, с дележкой хлеба и Агафья, как самая взрослая и рассудительная баба, справлялась без меня за милую душу. Бежать из крепости было некуда, да никто и не пробовал. А и попробовали бы – ну какая из меня охранница! Разве что с Настасьей совладать бы сумела, и то навряд. Особых беспорядков, не считая регулярных драк с уличенной Акулькой, которые всем, кажется, были более за пользительный променад, чем за всамделишную стычку, не случалось, да и опять-таки, что бы я противу них смогла сделать? Тем не менее я неизменно появлялась с утра, со мной дружелюбно здоровались, маленькая Варюша бежала прижаться к моим коленкам, все разбирали мелочи «с воли», что я покупала по просьбе арестанток – кому иголку, кому гребень, кому мыла брусок. Надобно сказать, что со мной расплачивались – так или иначе, а денежка была припасена почти у каждой. Я болтала с Агафьей, или с какой-нибудь из сестер-близняшек по отдельности. Можно было пройтись с Варюшей по двору, это не возбранялось. Мастерила ей куколок из перевернутых цветков розового вьюнка, из перевязанных нитками щепочек и лоскутов. Буквы мы тоже начали с ней учить, и не без успеха – и недели не прошло, как она ловко складывала свое имя и умела назвать каждую его букву по отдельности. Обычно почти сразу опосля моего приходу являлись раздатчики похлебки и хлеба – судя по всему, бабий барак был у них последним, чем они внахальную пользовались, попросту бросая у нас весь свой чан с остатками еды, а получать его желали ввечеру дочиста отмытым. Также и хлеб они кидали на столе в бараке цельной ковригой, а дележ уже оставался на откуп арестанток. Я наблюдала их за этим занятием регулярно, и могу сказать, что делили еду мои бабоньки честно. Поскольку паек им полагалось восемь, а душ в наличии имелось семь (девять, конечно же, но по тюремным бумажкам дети не проходили и нигде не упоминались, как мне удалось выяснить впоследствии), оставалось и досыта накормить Варюшу, и мне иной раз перепадало. В Тверской тюрьме я когда-то не смогла и ложки проглотить из тамошнего варева, а тут ничего, научилась. Мерзким оно было, но все еда. Алена с Серафимой глотали его с философическим видом нимф, находящихся духом в иных эмпиреях, и мне было при них стыдно нос воротить. В одно из утр – прошло уже дней пятнадцать с моей новой должности, и конечно никакой этап до Полуторовска и не думал отправиться через неделю, как было обещано – я однако раздачу пищи не застала, и что-то ее долгонько не было (а я как назло не успела с завтраком и не без интересу уж думала про клейкий ломоть тюремной ковриги даже на пути своем в крепость), так что я спросила у Алены – что, мол, еду разносили сегодня спозаранку? - Да по сей час нету что-то, - отвечала она озабоченно. – Никак позабыли принести. - Ты б сходила, Варвара Митревна, напомнила об нас, - окликнула Агафья. Я приосанилась: все же прок от меня, сейчас разберусь. Надзирательница я или нет? Мне повезло довольно быстро – у самого колодца, еще толком не отойдя от барака, я наткнулась на одного из наших, коли так можно выразиться, хлебодаров, которого я не знала по имени, но знала в лицо. Это был парень довольно молодой и долговязый, с росшей какими-то клочьями бороденкой и с весьма оттопыренными ушами под серой шапкой, такой же как у арештантов. Он занят был тем, что зачерпывал ледяную воду из ведра и лил себе на грязную шею. При виде меня он это дело прекратил и как-то сощурился, словно не признал. - Варвара Сухарева я, надзирательница бабьего барака, - я взяла быка за рога сразу. – Что томите бабонек, пожрать не несете? - Так Архип снести должен был. Меня в лавочку отправил с самого утра, я сам, говорит, снесу. Не был он? - Пустым-пусто, - я развела руками. – А где его искать-то, Архипа твоего? Тут мой собеседник вытащил из кармана шинельки платок, очень сомнительной чистоты что на первый, что на второй взгляд, и вытер мокрую шею; не знаю, что после сей процедуры сделалось чище, а что грязнее. Однако он явственно решил, что марафет наведен, спрятал платок и протянул мне руку: - Яков Черной. Сочтя, что рукопожатие скрепляет, должно быть, равенство наших должностей, я потянулась к нему, но он вдруг отдернул руку. - Я это… - сказал он неуверенно. – Ну… Ты надзирательница. А я-то нет. Не подумал я. - А ты кто тогда? – я нахмурилась. – Арестант, что ли? - Ну. Он едва выдавил это коротенькое слово из себя, а руку, кажется, вообще увел себе куда-то за спину, чтоб найти было невозможно, если бы мне вздумалось искать. Ну что ж, это было неудивительно – тюремное начальство выбрало из поднадзорной братии кого посмиреннее да и пахало на них, гоняя в хвост и в гриву. Арестант так арестант, мне-то что, подумала я. - Коли тебе зазорно мне руку жать по тюремным законам, тогда конечно, - я смерила его взглядом. – А Архипа все ж таки сыскать помоги мне. Куда идти-то? Он несколько раз открыл и закрыл рот, словно хотел что-то возразить или как-то со мною поспорить, но потом просто ткнул пальцем куда-то в сторону крепостной стены, примерно туда, где располагалась контора, в коей мне бывать уже случалось, при первом оформлении моего назначения. - Спасибо, Яков, - я кивнула ему и быстрыми шагами двинулась в указанном направлении, пока пыл жажды справедливости во мне не угас. Он догнал меня через четыре моих шага, а своих наверное два. - Я с тобой. Я удостоила его еще одним кивком. - Ты не подумай, я не убивец какой, - заискивающе прибавил он, приноравливаясь к моим шагам – быстрым, но все равно куда короче, чем ему позволял размах длиннющих ног. - Это мне без разницы, я привычная, у нас в бабьем бараке все убивицы, если хочешь знать, - заметила я. Он аж остановился. - Правда?? - Ну, про кого наверное знаю, - уточнила я. – А ты что думал? - А я думал, женщины не бывают… - Убийцами? Он кивнул. Выглядел он в своем потрясении так трогательно, что я рассмеялась. - Женщины бывают кем угодно… ну, может, кроме попов, - прибавила я в задумчивости. А еще они не бывают бунтовщицами противу государыни, получается. Ни одной среди тех, что арестовали вместе с Креолом и его кружком, не было… Или были, но только мне про то неведомо? А не раздобудь тогда Нил мой платок, уже как улику помеченный, так и были бы! Почему это так повелось, интересно было бы знать, подумалось мне. Почему не бывает бабий бунт? Может, в нас, женщинах, больше терпежу, коли можно притерпеться к чему – мы терпим, терпим и терпим – до последнего. А там уже, дойдя до той последней точки, где нечего терять – убиваем, ни чужой жизни не щадя, ни своей, ни на что кроме каторги не рассчитывая. Рубим сплеча, и вся недолга. Что ж, в конторе нам с Яковом не свезло: никого в ней не оказалось, она даже и закрытая была, и на двери красовался замок с мой кулак. - И что мне делать? – вопросила я сердито, не столько у Якова, сколько у самой себя. – У меня там девять ртов голодных, да и сама бы я противу обеда не возражала, итого десять, и где я на всех возьму? Умели арестовать – умейте и прокормить, а то, может, пришло время показать, какой он есть – бабий бунт? Говорю же, себя вопрошала, себе отвечала – это ж я сама с собою про бабий бунт помышляла, а вслух того не говорила. Но Яков всерьез воспринял, и к себе как-то применил. - Ты, Варвара, пойди пока к себе, я все разведаю, - проговорил он серьезно, и рука его опять чуть продвинулась по шинели, словно он пытался обтереть ее украдкой. – Я добуду, ты мне верь! Веришь? Мне опять сделалось немного смешно – вроде как он выслуживался передо мной и пытался держать какую-то нелепую субординацию, о которой и помыслить было странно. Поэтому я скорее, пока он не успел убрать, сама перехватила его широкую костлявую ладонь и крепко пожала. - Верю. Давай, действуй! Ждать тебя буду! Всем бараком будем ждать.