Доктор Закариус

- Что ж, - я нахмурилась, - отец вас обижал? - Меня-то нет, не особенно, терпеть можно было. Гонял, покрикивал, да что уж. А вот Алене совсем жизни не давал! Кто бы ни пристрелил старого козла, а моей сестре тем жизнь спас. Уж я так за Алену мою счастлива! - Что же он ей делал такого? Серафима с полминуты глядела на меня с сомнением и все-таки ответила: - Вы про то лучше ее самое спросите, Варвара Дмитриевна. Захочет, пусть сама расскажет. Что ж, я улучила момент в один из следующих дней и опять подступилась к Алене с расспросами. - А скажи, горюешь ты по отцу? Проклинаешь того, кто над ним расправу учинил? Алена запрокинула беленькую головку с аккуратно убранными прядями и беззвучно рассмеялась. - Что вы, голубушка Варвара Дмитриевна! Я отца всей душой ненавидела. Тот, кто в него пулю всадил, наш избавитель. - Отец вас бил? Жизни не давал? - Не мне, бог со мной! А вот Сима только теперь вздохнула, моя бедная. - Что ж делал он такое над ней? Алена покачала головой, положила палец на губы, словно запечатывая. - Не говорят об таком вслух, Варвара Дмитриевна. Если только Сима сама решиться вам сознаться… Словом, поговорили. Но чем более я запутывалась, тем любопытнее мне становилось доискаться до правды. На самом деле и вовсе не имело значения, кого именно из сестер тиранил отец, одну али обеих. Они были столь дружны и близки, друг за дружку горой, что по всему выходило: обе отца ненавидели, и обе имели причины лишить его жизни. Вот только… обе не могли? Одна гостила у крестной, и уж наверное крестную допросили об ее отлучках по всей строгости, а ведь ей потребовалось бы не менее часу, чтоб доехать до дома, убить отца и как ни в чем не бывало вернуться. Да и зачем бы ей это проделывать при том, что вторая сестра - по ее мнению - оставалась дома? Чтобы вместе совершить преступление? Вторую же сестру видел и узнал аптекарь – ровно в час убийства… Вторую – то есть Серафиму. Ту, что без родинки… Я крепко задумалась – то было уже дома, когда я возвратилась из барака на докторову квартиру. Не заметила, как задремала, а поутру вроде бы и ответ пришел со всей ясностью, хотя ничего такого я во сне не видала. Мне как раз в тот день вздумалось Карла Иваныча сносить с собою в барак, с Варюшкой познакомить, а пока все охали и ахали на ученую птицу, немедленно включившуюся в диалог и ворчливо отвечавшую или отпускавшую неизвестно откудова сыскавшееся в его памяти подходящее снисходительное «дурррехи», я тихо на двор скользнула – Серафима как раз сестрину кофточку тугим узлом выкручивала, выжимая воду наземь. - Слушай, - проговорила я вполголоса, беря ее за локоть. – Я догадалась ведь! Это ты отца застрелила, не сестра твоя. Я не скажу никому, но ты мне только кивни, коли я права. - Это вы с чего так решили, Варвара Дмитриевна? – Серафима спокойно смотрела на меня светлыми чуть навыкате глазами. - А вот! Алена-то у крестной гостила, нешто крестная не знает, где у ней какая родинка, она ее с младенчества на руках держала. А тебя будто аптекарь признал – человек чужой, хоть и не вовсе незнакомый. Сказала ты ему «добрый день, вот, не думала не гадала следом за Аленой нынче до вас ехать, да микстура батюшкина вся вышла», он и запомнил, что к нему в полдень Серафима приезжала. Так куда как просто было Алене на четверть часа из дома крестной отлучиться, в другую кофточку переодеться да до аптеки добежать! А ты на самом деле в дому оставалась. Ты ружье держала, Серафима. - Я Алена, - отвечала она вдруг, и быстрым жестом стерла мыльную пену с запястья. Родинка, точно, была на месте. Я ужасно растерялась, но она ободряюще мне улыбнулась и сказала: - А так все вы верно дознались, это я гада раздавила, не сестра, - и отвернулась, чтобы развесить кофточку на просушку. И тут из барака раздался крик. * Вопил Карл Иванович. И вопил осмысленное – «грррабят!» Я скорее бросилась внутрь, но ворон уже с успехом сам отбился от Акулькиной хватки и сидел теперь, невесть за что уцепившись когтями, под самым потолком. Акулька зализывала раненую руку. Я оглядела поле боя. На пол медленно планировало поломанное черное перо. Как он взлетел-то туда на одном крыле? - Не принесу больше птицу, - укорила я Акульку. - Не приноси, - посоветовала она вполне дружелюбно, хотя и скривилась от боли в раненой руке – проткнуто клювом было на совесть, и кровь капала на пол тяжелыми темными каплями. – Украду ведь. За такого ученого знаешь сколько можно на рынке выручить? - Он не вещь же, - сказала, подставляя плечо Карлу Ивановичу. – Он живой, его нельзя купить или продать. Он сам решает, чей он и с кем он. Вольная птица. Ворон не сразу, но соблаговолил слететь на мое плечо, и Варюшка тотчас снова потянулась к нему ручонками. Я глядела с сомнением и готова была уже ее отстранить. - К малышке он был добр, - сказала Агафья, - не боись! Ее не тронет. - Ворррье, - с чувством сказал Карл Иванович. – Каторррга. - Птица, а знает! – расчувствовалась Агафья. Больше я от греха подальше Карла Иваныча не приносила, хоть Варюшка и вспоминала иногда об нем. И сестер об их преступлении не расспрашивала. Я, впрочем, отвлеклась на рассказ об своей попытке дознания, а перечислить всех восьмерых обитательниц барака за этим позабыла. Была у нас еще совершенно сумасшедшая баба неопределенных лет, расплывшаяся, как квашня; как по мне, что бы она ни совершила, место ей было не тут, а в богадельне для убогих. Она не понимала смысла тюрьмы, каторги, смысла наказания. Ничего не говорила и на вопросы не отвечала. Только сидела, замотанная платком, несмотря на жару, раскачивалась взад и вперед на своих нарах, иногда тихонько подвывая. Ела – когда мы не забывали ей сунуть кусок хлеба и ложку в руку, а ежели забывали – не ела. К нашему счастью, и поганым ведром пользовалась только, когда мы ее к нему вплотную подводили, так что хлопот с нею было немного. Никто из арестанток не знал, за что она арестована и как именуется; называли ее «наша умалишотка». Она была тут долее всех. И, наконец, нужно упомянуть вторую детную из содержавшихся в нашем бараке особ. То была девчонка, на вид не более лет двенадцати, хорошенькая, как ангел, с каштановой кудрявой головкой, крохотными руками и ногами. Спервоначалу я решила, что она нянчит чьего-то, взятого у взрослых баб, младенца, но нет, то оказалось ее собственное дитя, рожденное уже в заключении. Звали ее Настасьей, а ребенок (столь же хорошенький, как она) был мальчиком, по имени Васька, хотя и тоже еще не крещен, как Агафьина дочурка. Годов Настасье оказалось целых пятнадцать. Свое чадо она обожала, мастерила для него погремушки, выпрашивая скверно размоченный горох из супа у всех сокамерниц, а под нарами хранила целое приданое – чепчики и пеленки в драных кружавчиках, на которое не покушалась даже Акулька. - За что ж тебя в тюрьму посадили, Настасья? – спрашивала я, подсев к ней в уголку, где она устроила постель для своего младенца и проводила рядом с ним почти все время, а ежели хотела, скажем, выйти на двор за водою, то приматывала его тряпкой к своему телу, ни на миг не оставляя. - Васенькиных братиков задушила, - звонко отвечала Настасья, баюкая на руках свое бесценное дитя. Меня передернуло. Хочу ли я знать подробности, подумала я неуверенно, может быть, лучше не надо? Признаюсь, я смалодушничала и не решилась задавать дальнейших вопросов. Но Агафья просветила меня на сей счет вопреки моему желанию. - С Настасьей-то просто, - она кивнула на тонкую девчачью фигурку, поминутно обремененную ребенком. – В бордель девку сызмала продали, она и пошла брюхатеть, такая уж невезучая, а куда ей их девать? Клиент жалуется, что дитя пищит, угомони, говорит! Ну и избавлялась потихоньку, чтоб с ними не валандаться. - Она же обожает своего Ваську, - пробормотала я в полном недоумении. - Э! Так Васька тут уже родился, тут, она говорит, житуха для дитенка! Делать ничего не надо, мужиков нет, знай чепчики шей да колыбельные пой. Для нее тюрьма за счастье, хоть выспалась впервые может за жисть. Повезло ей, я чай! А то на поселении глянется какому-нибудь мелкому воришке незлому, и заживут друг другу на радость парочкой. Ну а восьмой обитательницы в бараке пока не было, ее нары пустовали. Бабы сказали, что у ней какая-то затяжная лихорадка, и вот уж который месяц ею держат в лазарете. Должно, померла уже.