#1
1 октября 2018 г., 18:37
Каждый миг своей жизни Они проводят в танце. Танцуя же, падают замертво С наступлением холодов. Зима — время мёртвых белых бабочек (c) Black & White — Вальс мёртвых бабочек
-1- Бенджамин Соммервиль покинул этот мир семь лет назад. Новость о его смерти стала громом среди ясного неба — никаких предпосылок к тому не было, и все, кто общался с этим человеком, в унисон заявляли, что он был довольно молод, — послушай меня, приятель, пятьдесят — это не возраст! — полон жизни, надежд и долгосрочных планов. В череде задумок, которые он планировал осуществить в самое ближайшее время, совершенно точно не было такого малопривлекательного пункта, как «смерть». Бенджамин Соммервиль отправился на другую сторону ровно за две недели до открытия очередной персональной выставки, о которой неоднократно писали в газетах. И которой с огромным нетерпением ждали, как многочисленные почитатели таланта, так и недоброжелатели, готовые при каждом удобном и неудобном случае забрасывать модного художника гневными рецензиями, сочившимися ядом и ненавистью. Помимо выставки и презентации новых работ в списке обязательных дел значилось проведение масштабного художественного перфоманса, о сути которого Бенджамин особо не распространялся, предпочитая отделываться общими фразами, с обаятельнейшей на свете улыбкой заверяя собеседников, что ничего подобного им прежде наблюдать не доводилось. Публика была заинтригована и удивлена одновременно, потому что в былое время Бенджамин всегда откровенно рассказывал о своих планах, не нагоняя тумана, а тут неожиданно решил изменить своим принципам. Что он подразумевал под своими словами, осталось загадкой. Свою тайну мистер Соммервиль унёс в могилу, а журналисты, уделявшие его жизни повышенное внимание, в течение полугода, а то и более, ломали голову над посланием, зашифрованным в этих высказываниях. К единому знаменателю прийти им не удалось. Дальнейшие планы признанного мастера своего дела встали в один ряд с загадками Бермудского треугольника. Они находились там по сей день, так и не сдвинувшись с мёртвой точки ни на миллиметр. Бенджамин Соммервиль заслуженно носил при жизни звание светского льва, посещал многие мероприятия, да и сам нередко устраивал торжества. Он гордо именовал себя аристократом по призванию и, надо отметить, умер тоже весьма аристократично. Как минимум, атмосфера, в которой прошли последние минуты его жизни, была соответствующей. Торжественно-пафосной. Но с нотами дешёвого бульварного романа и всеми сопутствующими элементами декора. В день, когда мир высокого искусства потрясла трагедия, и многие почитатели таланта погрузились в траур, ложе Бенджамина было усыпано лепестками белых роз. Стол был сервирован по всем правилам на две персоны. В холодильнике обнаружилась открытая бутылка шампанского, в ванной комнате — начатая упаковка таблеток, а в спальне, под одной из подушек — запечатанная упаковка презервативов. Эти неожиданные находки позволили полицейским, прибывшим на место трагедии, выдвинуть на рассмотрение версию, что в тот злополучный день у мистера Соммервиля было запланировано романтическое свидание. Какое-то время именно она оставалась приоритетной, а пассия Бенджамина находилась в числе тех, кто мог пролить свет на ситуацию. При неблагоприятном для неё стечении обстоятельств, оказаться главной подозреваемой. Но если и был на свете человек, чьё имя и жизнь по-настоящему окутывала тайна, то, несомненно, именно он собирался составить компанию мистеру Соммервилю. Спустя семь лет, имя пассии так ни разу и не всплыло ни в разговорах, ни в переписке, не промелькнуло в разговорах общих знакомых. Незнакомка либо провалилась сквозь землю, либо приехала на встречу, увидела мёртвого любовника, испугалась и бросилась в бега, чтобы не стать главной подозреваемой в этом запутанном деле. Впрочем, теперь уже и дела никакого не было. Его закрыли довольно быстро, после проведения экспертизы, установившей, что мистер Соммервиль, желая прослыть великолепным любовником, переборщил с дозировкой. То, что таблетки он запил не водой, а шампанским эффект усилило, в итоге — организм не справился с нагрузкой. Отлаженная система дала сбой. Приёмный сын Бенджамина вернулся домой слишком поздно, когда помочь мастеру кисти и красок уже не мог никто, а спасти не могло ничто. Именно Эдриан вызвал полицию. Именно он холодно и отстранённо отвечал на их вопросы, а в итоге, перестав изображать невозмутимость, разрыдался на плече у дамы-офицера, приехавшей на вызов в составе группы. После смерти Бенджамин Соммервиль оставил более чем достойное наследство. Около пятидесяти миллионов долларов, огромный особняк, расположенный в центре города и оформленный в викторианском стиле, не менее десятка завершённых полотен, каждое из которых оценивалось экспертами в цену от пятидесяти тысяч до полумиллиона всё тех же долларов США. Всё это богатство мистер Соммервиль завещал Эдриану, оставив родную сестру и племянника с носом. Им, согласно официальным документам, из вышеперечисленного списка не перепало ни цента. И если Бренда была ошарашена сообщением о решении брата, то племянник нашёл его не слишком справедливым, но закономерным. Он не питал иллюзий относительно доброго дядюшки, о котором не уставала повторять мама, не рассчитывал на его помощь прежде, не надеялся разбогатеть в мгновение ока теперь. Возможно, смотрел на мир иначе и трезво оценивал шансы на наследство, в то время как Бренда жила в мире розовых пони, отказываясь принимать, как данность: брат давно забыл о её существовании и разорвал все родственные связи. Ей сообщить об этом не посчитал нужным, потому она продолжала наивно рассчитывать на помощь, а он упивался свободой большого города, его яркими красками, возможностями и состоянием, которое некогда попало к нему в руки. А теперь находилось на счетах Эдриана. Бенджамин Соммервиль не был человеком чести, но зато обладал определённым набором качеств, поспособствовавших покорению большого города. В семнадцать лет он покинул родной загнивающий Детройт и отправился в Нью-Йорк, желая поразить там всех своими талантами и творческими способностями. Первым шагом на пути к успеху стало вовсе не написание шедевральной картины, сорвавшей бурные овации у критиков, а удачная женитьба на владелице картинной галереи. Мелани была известна не только поразительным, виртуозным умением продвигать любую мазню за бешеные деньги, убеждая покупателей, что они вкладывают деньги в шедевры современного искусства, но и тягой к юным телам талантов. От взгляда на ценники у мальчика из полуразрушенного и стремительно умирающего города глаза лезли на лоб. Когда такие суммы начали отваливать за его произведения, он поразился ещё сильнее, но открыто удивления не выказывал. Вёл себя, согласно предписанным правилам. Делал вид, что так и нужно. Больше того, он ещё порядком уступает покупателям, сбрасывая цену едва ли не в половину. Бенджамин не мог не воспользоваться определённой слабостью женщины. Роман их закрутился стремительно, через полгода они поженились. Разница в возрасте, составлявшая не менее сорока лет, — сколько Мелани, на самом деле, пожалуй, знала только она сама, остальным приходилось глотать сказки о вечных восемнадцати, — молодого супруга не смущала. Он не прислушивался к шепоткам, звучавшим у них за спиной, и понимающе улыбался, когда его супруга, заливаясь смехом, будто жеманная девочка, а не дама в возрасте, начинала в присутствии посторонних рассказывать, что ничто не бодрит так, как молодой любовник. Он игнорировал замечания о меркантильных интересах, коими его периодически пытались уколоть, и не переставал повторять, что любит Мелани до умопомрачения. Многие небезосновательно полагали, что этот союз и, правда, результат помрачения рассудка. Но не Бенджамина, чью выгоду от своеобразной сделки заметил бы даже слепой, а Мелани, попавшейся на несколько дешёвых трюков провинциального альфонса. Они прожили недолго, но относительно счастливо до тех пор, пока смерть не разлучила их, а картинная галерея, приносившая неплохой доход, и имя, сделанное с помощью Мелани, превращавшей любой отстой, запечатлённый на холсте, в груды золота, остались при Бенджамине. И позволили ему вести ту жизнь, о которой он мечтал прежде, до переезда в Нью-Йорк. А ещё поспособствовали изрядному ухудшению памяти, потому что о существовании Бренды он забыл окончательно и бесповоротно. Вычеркнул её имя из списка контактов и мог не писать годами. Когда разговор заводила она, отвечал сухо. Но на одну из просьб ответил положительно. Дал верный домашний адрес, не подозревая, какой подарок свалится ему на голову буквально через несколько дней. Быть может, просто сомневался, что у сестры найдутся средства на поездку, потому не боялся появления её на пороге дома. Говоря откровенно, Бренда там так и не появилась. Вместо неё жарким летним днём по ступенькам особняка поднялся её сын, решивший последовать примеру дяди, о существовании которого слышал много раз, но лично не общался, и покорить город большого яблока. Именно он долго стоял под дверью, надеясь, что ему откроют, а, когда дверь распахнулась, ощутил на себе взгляд, от которого захотелось моментально провалиться сквозь землю. Стоило встретиться глазами с дядей, и остатки решимости окончательно покинули его. Он не собирался унижаться, навязываться, умолять и в ногах ползать, чтобы ему позволили переночевать в этом доме, больше напоминавшем огромную музейную залу. Сказал, что просто решил проведать, раз уж так сложилось, что они находятся в одном городе. Бенджамин посмотрел на него со снисходительной улыбкой, будто видел насквозь и прекрасно понимал, что эти слова — сплошная импровизация. На самом деле планы были иными, их переиграли в последний момент. — В конце концов, когда я приехал сюда, у меня тут вообще никого не было. Мне никто не помогал, я пробивался своими силами, — произнёс он, многозначительно поглядев на племянника, и окончательно давая понять, что тут гостям не рады. — Спасибо за гостеприимство, Бен, — сдержанно отозвался тот и поспешил удалиться, оставив под блюдцем несколько смятых купюр. В качестве платы за угощение. В его положении сорить деньгами, когда их и без того в обрез, было глупо. Но, похоже, в нём проснулась фамильная гордость. К слову, эти деньги Бенджамин ему так и не вернул. Ни при жизни. Ни после смерти. Имея больше пятидесяти миллионов, без учёта стоимости недвижимости и картин, он не нашёл для племянника десятки долларов. Видно, действительно считал, что его чай не бесплатен. Или бесплатен, но далеко не для всех. Лишь для тех, кого он считает достойными визитёрами, а не навязчивыми отбросами общества. Наличие нищих родственников, мало походивших на представителей аристократии в пятом поколении, было огромным пятном на его репутации, и он не собирался поддерживать их. Ни морально, ни материально. После того, как за визитёром захлопнулась дверь, наверняка приказал продезинфицировать в гостиной всё, начиная от чайной ложки, заканчивая обивкой стула из знаменитой чипэндейловской коллекции. А, может, не стал тратить на это время и нервы, и просто приказал выбросить всё без лишних разговоров. Племянник же, оказавшись на улице, прошёл пару кварталов и, протягивая приятелю банку газировки, произнёс с показательно-счастливой улыбкой на лице: — Поздравляю, Нил. Нам повезло. Скоро мы увидим звёзды. — Эту ночь мы проведём на улице? — предположил Нилан. — Да, — честно ответил Джулиан, слишком сильно вдавливая ключ и слыша тихое шипение. На улице они провели не только эту ночь, а много большее их количество. -2- Если бы Джулиана попросили рассказать биографию кого-то из родственников, он выбрал бы в качестве героя своей истории не Бренду, а её старшего брата. Не потому, что относился к матери с прохладцей, а дядю обожал. Скорее потому, что за время пребывания в Нью-Йорке, ознаменованного редкими встречами, успел неплохо изучить знаменитого родственника. И до определённого момента следил за ним, ненавидя себя за это, но не находя сил, чтобы отказаться от сталкерских замашек. С именем Бенджамина было связано самое крупное разочарование Джулиана. С его же именем, как ни странно, был связан и не самый крупный, но самый важный, самый первый успех, позволивший Джулиану подняться на немыслимую высоту. Когда-то он давал громкие обещания, говоря матери, что обязательно вытащит её из Детройта, заверяя, что однажды она будет жить во дворце, но сам не слишком верил своим словам. А первые несколько лет, проведённые в Нью-Йорке, доказывали правдивость теории об обязательном расхождении грёз с реальностью. Они с Ниланом приехали сюда, мечтая стать знаменитыми музыкантами. Один с гитарой за спиной, другой со стопкой паршивых стихов, которые после переработки должны были стать потенциальными хитами, но почему-то не спешили это делать. Переработка требовалась колоссальная. Проще было написать с нуля. У покорителей Нью-Йорка не было квартир на Манхэттене и особняков в пригороде. Единственное, на что хватило их заработков, была омерзительного вида комната в гетто, в которой приходилось раскланиваться с тараканами и крысами, периодически заглядывавшими в гости с завидным постоянством. Самым сильным и красочным воспоминанием для Джулиана до сих пор оставался эпизод, когда он, налакавшись дешёвого виски, каким-то чудом умудрился поймать крысу и пытался накормить её микроскопическим кусочком сыра, при этом нашёптывая свои желания о сцене, богатстве и прочих благах мира, коими грезит каждый второй парень, мечтающий стать рок-звездой. Нилан, налакавшийся того же виски в чуть меньшем количестве, говорил, что Джулиан должен отпустить крысу сейчас же, если не хочет, чтобы им вплотную занялись представители общества защиты животных. Утром голова болела страшно. Они едва не столкнулись лбами, пытаясь одновременно засунуть головы под кран, чуть не оборвали раковину, повиснув на ней с обеих сторон. Атмосфера не способствовала радости, но оба вспоминали импровизированную вечеринку с крысами и ржали, как ненормальные. Перебравшись в Нью-Йорк, они отчаянно жаждали всерьёз заняться музыкой, а вышло так, что о самом важном, по их мнению, деле на время пришлось позабыть, полностью сосредоточившись на поиске работы, жилья и смысла жизни, который с каждым новым днём, потраченным впустую, ускользал всё стремительнее и оказывался всё дальше. Когда они почти отчаялись, решив, что никуда не пристроятся, им почти одновременно предложили подработку. Разумеется, о музыкальном бизнесе речи не шло. Джулиан полировал бокалы в сомнительном баре, куда взяли несовершеннолетнего. Нилан оказался в автомастерской в качестве младшего помощника. Впечатлений у обоих набралась масса. Джулиан старательно изучал все грани человеческого уродства, просыпающегося под натиском алкоголя, и отчаяния, выползающего из потаённых уголков души после пары-тройки рюмок, наполненных крепким спиртным. Иногда он ловил себя на мысли, что с посетителей стоило бы брать в два-три, а то и четыре раза больше денег, потому как всё время, пока они пьют, он старательно играет роль психолога. Но почему-то — видимо, по доброте душевной или по глупости — ни цента в их счёт за это не накидывает. Нилан тоже был не слишком доволен жизнью. Его, правда, смущали не люди, а автомобили. С их печальными историями. Ладно, они были печальными не всегда. Но явно чаще, чем хотелось бы. Пика его негодование достигало весной, когда на дорогах появлялось огромное количество мотоциклистов, а вместе с тем увеличивалось и количество аварий. Нилана передёргивало от мыслей об этом, и он, как посетители бара, делился соображениями с Джулианом. Разница была в том, что он перед обнажением души не нажирался до поросячьего визга — оставался трезв, сосредоточен и напряжён. И в том, что его Джулиан слушал без раздражения, не испытывая желания попросить заткнуться, а проживая события дня вместе с ним. Когда с обустройством на новом месте было покончено, они вернулись к тому, с чего начали и от чего не собирались отказываться. Снова занялись музыкой, рассчитывая к концу года записать хотя бы пару демо-версий и разослать их звукозаписывающим компаниям. С надеждой и верой в лучшее. При этом оба понимали, что наивностью от их поступка веет за сотню миль. Едва ли крупные лейблы моментально кинутся заключать контракты с теми, чья запись сделана на коленке. На профессиональную запись требовались деньги. Лишних средств, конечно, не нашлось. Они с Локхартом не были бедными. Они были нищими. Уровнем чуть-чуть выше попрошаек. А, может, ниже, потому что тем время от времени перепадали подношения от жалостливых граждан, а им просто так не перепадало ничего. На запись денег точно никто отсыпать не собирался. Джулиан снова вспомнил о существовании Бенджамина. — Хочешь, чтобы я подарил тебе деньги? — спросил тот, едва не захлопав в ладоши от умиления такой наивностью и незамутнённостью. — Одолжил, — поправил Джулиан. — На время. При первой же возможности я верну. — Да-да, с первого гонорара, — усмехнулся Бенджамин. — Интересно, сколько лет мне придётся ждать этого знаменательного события? Джулиан открыл рот, чтобы возразить, несмотря на то, что колкое замечание ощутимо ударило по самолюбию. Не успел. Приближающиеся шаги оповестили о появлении ещё одного посетителя. Распахнувшиеся двери окончательно дали понять, что ошибки здесь быть не может. Их деловые переговоры официально завершены. Парень, вошедший в гостиную, выглядел всего на пару лет моложе Джулиана, и это была единственная незначительная разница между ними. Стоимость одежды, внешность в целом, умение подавать себя в обществе. Джулиан чувствовал себя неловко в присутствии Бенджамина, а при появлении незнакомца неловкость выросла в несколько раз и придавила его к месту. Незнакомец тоже внимательно рассматривал Джулиана. Смотрел, чуть прищурив глаза, поджимал губы и не торопился раскланиваться с незваным гостем. Стоял, скрестив ноги в щиколотках, одну руку прятал в карман, второй сжимал ручки школьной сумки. Пальто было небрежно наброшено на плечи, а униформа недвусмысленно намекала на то, что парень ещё школьник. Чёрные брюки, такого же цвета пиджак с эмблемой, белоснежная рубашка и значок в виде серебряной королевской лилии на лацкане. Наверняка школа, которую он посещает, из разряда элитных учебных заведений. Та, в которой месяц обучения стоит больше, чем Джулиан заработал за полгода. — О, не знал, что у нас гости, — произнёс юноша без особого энтузиазма. — Эдриан, ты сегодня рано, — нахмурился Бенджамин. — Что-то случилось? — Дополнительный курс по социальному развитию отменили. С мисс Халлидэй что-то случилось. То ли бронхит, то ли ещё какая-то гадость, заменить её было некому, и нас отправили домой, — сказал Эдриан, поставив сумку на стул и проводя ладонью по длинным светлым волосам. Цепляя их и убирая назад немного нервным жестом. Как будто в присутствии постороннего тоже испытывал неловкость, но до последнего старался не выдать истинные чувства. — Так у нас гости? — повторил, вновь одарив Джулиана мимолётным взглядом. Джулиан попытался улыбнуться, но Эдриан проигнорировал это проявление вежливости, отвернувшись и направляясь к дальнему столику. На подносе обнаружилась ещё одна чашка, предусмотрительно поставленная домработницей. Как будто она точно знала, что дополнительная посуда понадобится, и общество будет разбавлено присутствием постороннего. — Они уже уходят, — сказал Джулиан, отодвигая чашку к середине стола. — О себе во множественном числе? — ехидно спросил Эдриан. — Надо же, какое самомнение. Он так и не снял пальто. Продолжал стоять при полном параде, прислонившись к фортепиано, расположенному здесь. Обхватил ладонями чашку и как будто вовсе не собирался пить, а только согревал озябшие руки. — Это Джулиан, — произнёс Бенджамин. — И он... — Никто, — перебил дядюшку Джулиан, получая неожиданную одобрительную улыбку. — Вообще-то мой племянник, — продолжил Бенджамин. — Но данная характеристика мне нравится гораздо больше, потому что пока я не могу воспринимать тебя, как родственника. Мы не так давно знакомы, а потому родственные чувства во мне не до конца проснулись. — Племянник? — эхом повторил Эдриан. — Именно, — подтвердил Бенджамин. — Познакомься, Джулиан. Это Эдриан. Мой сын. — Сын? — настало время Джулиана впадать в прострацию от порции новых новостей. — Никогда не слышал о том, что у тебя есть дети. — А я, в свою очередь, никогда не слышал о том, что дети есть у Бренды, — отбрил Бенджамин. — Как видишь, мы не слишком откровенничали друг с другом и не стремились поддерживать общение. Ещё одна веская причина отказать тебе в помощи. Не думай, что я стану привечать каждого, кто повиснет у меня на шее с радостным воплем: «Дорогой, любимый дядюшка!», а тем более — разбрасываться деньгами, помогая сирым и убогим. Ты на несчастного мальчика не тянешь. Взрослый, дееспособный, не инвалид. Можешь заработать, если захочешь. Вот и вперёд. Он говорил это в присутствии свидетеля. Молчаливого, но очень внимательного. И если вначале, во время общения тет-а-тет, Джулиан чувствовал себя так, словно от него пытаются избавиться, соскоблив, как грязь с ботинок, то теперь омерзение, испытываемое к нему дядей, достигло максимальных показателей. Бенджамин старательно поливал его помоями, надеясь, что долго процесс не продлится. Джулиан снова, как в первую их встречу, взбеленится и свалит в неизвестном направлении. Отлично, если затеряется и больше не найдёт дорогу в этот дом. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — Ты за дурака меня принимаешь? Неужели думаешь, будто я поверил в эту сказку, попрошайка чёртов?! С каждым мигом он заводился всё сильнее. Казалось, ещё немного, и он запустит в голову Джулиана полной сахарницей, а потом выставит счёт за испорченный сахар. Но всё оборвалось совсем не так, как предполагал Джулиан. Крики стихли после того, как гостиная наполнилась звоном, а на полу оказалась груда осколков. Эдриан уронил блюдце, неведомым образом попавшее в его руки. — Прошу прощения. Сейчас я всё уберу, — произнёс, наклоняясь и хватая самый крупный осколок. Это был явно не его день, потому что к осколкам теперь добавились и капли крови, стекавшие из разрезанного пальца. Джулиан зачарованно наблюдал за набухающей на коже бордовой полоской. Эдриан поднёс палец ко рту и прижался к ране губами. — Оставь, — мрачно произнёс Бенджамин. — Алессия уберёт. В конце концов, ей за это платят, а тебе от своих идиотских привычек пора избавляться. Эдриан кивнул, но ничего не сказал, покидая комнату. — Извини, что побеспокоил, — сказал Джулиан, поднимаясь. — Больше не повторится. Чай на этот раз остался нетронутым, потому и деньги под блюдце он не подсовывал. Бенджамин ответом его не удостоил. Махнул в сторону выхода, давая понять, что Джулиан может катиться ко всем чертям. Никто его останавливать, хватать за руки и умолять вернуться за стол переговоров не станет. Тем более что в качестве просителя здесь выступал именно он, а не Бенджамин. Не смог убедить и получить вожделенное — проваливай. Желательно на всю жизнь. Дворецкий со строгим худым лицом и тонкой щёточкой усов проводил Джулиана до входной двери. Идти за ним след в след до самых ворот слуги не стали, за что Джулиан был благодарен. Пока за ним внимательно наблюдал тот мрачный тип, не отпускала мысль: они следят за каждым его движением. Видят потенциального преступника, опасаются, как бы он не прихватил что-то из ценных вещей, направляясь к выходу. От такого всего можно ожидать, не так ли? Под ногами хрустел снег. Присутствие постороннего обнаружилось довольно быстро. Сначала Эдриан просто увязался следом, рассчитывая, что с ним заговорят, а, не дождавшись, решил действовать. Джулиан почти добрался до выхода, когда услышал, как его окликнули. Знакомый голос. Руки в карманах. Чеканный шаг, а-ля модельная походка. Аккуратная укладка. Серебряная лилия на лацкане. — Эй, — не слишком вежливо обратился к нему Эдриан. Джулиан продолжал идти, не останавливаясь. — Тебе вроде нужны деньги, или я ошибаюсь? — продолжал Эдриан. — Нужны. Хочешь занять? — предположил Джулиан, поворачиваясь лицом к собеседнику. Соммервиль-младший совершенно точно не был коротышкой — а-ля метр в прыжке и с кепкой, — но, когда он стоял в гостиной, отираясь у музыкального инструмента, и изображал завсегдатая светских мероприятий, он казался Джулиану выше. — Могу слегка посодействовать. Попытаться. — И от чего это зависит? — На что ты собираешься их потратить? — Какая разница? Или ты выдаёшь кредиты только на благородные цели? — На что? — повторил Эдриан. — Бухло, наркота, стриптизёрши с большими, с огромными просто сиськами, — хмыкнул Джулиан, вздёрнув уголок рта; но Эдриан продолжал смотреть на него со всей серьёзностью, и нелепая бравада схлынула сама собой. — Если честно, мы с приятелем хотим сделать профессиональную запись нескольких треков и попытаться разослать их крупным звукозаписывающим компаниям... Чем больше он рассказывал, тем сумасброднее и нереальнее представлялась ему ещё недавно вполне ярко и чётко обрисованная задумка. Меньше уверенности оставалось, а сомнения множились и распространялись со скоростью света и звука. Он подумал, что это самая ужасная презентация в его жизни и самых херовый бизнес-план из всех, что он когда-либо генерировал. Как в одиночестве, так и вместе с Ниланом. — Хочешь совет? Сними видео и выложи в сеть. Сейчас так многие раскручиваются. — Мы это сделали. Пару раз. — И? — Ноль комментариев, ноль просмотров, — хмыкнул Джулиан. — Мы потерялись в многообразии контента. Крутые дяди-продюсеры не спешат к нам с контрактами и обещанием сладкой жизни наперевес. — Тогда почему вы решили, что второй план сработает? — спросил Эдриан, перехватывая одной рукой полы пальто, норовившего свалиться на землю. Джулиан вновь зацепился взглядом за порез, алевший на коже. Попутно отметил, что руки у родственника вовсе не холёно-аристократические. Странно, но Эдриан вовсе не походил на человека, которого тщательно оберегали от тяжёлой работы. Больше того, ему на мгновение показалось, что он видит не только свежий порез, но и какие-то странные шрамы, больше всего походившие на те, что остаются после сигаретных ожогов. Эдриан проследил направление его взгляда и тут же повернул ладонь так, чтобы она была скрыта под тканью, а видно было лишь тыльную сторону. — Ерунда, — отмахнулся. — Случайность. Не обращай внимания. Так что с твоей уверенностью? — Ничего, — процедил сквозь зубы Джулиан. — Забудь. — Даже не предложишь послушать, во что должен был вложиться потенциальный спонсор? — Папа карточку не заблокирует, если будешь средствами швыряться? — ядовито прошипел Джулиан. — Может, наверное, если я действительно начну тратить средства на всякую ерунду. Но я же не собираюсь платить за тебя своей картой. Я обещал содействие, а не прямое финансирование, — напомнил Эдриан. — Есть пример твоего творчества? Может, оно и не стоит вложений? — Держи, — Джулиан протянул ему один из своих наушников. Эдриан не скривился, не начал демонстративно протирать вещь. Слушал кустарное демо внимательно, не отпуская ядовитых комментариев на счёт качества, которое даже при битрейте в 32 килобита лучше, чем эта самодеятельность, записанная на диктофон. В наушниках что-то шумело, скрипело, хрипело. Джулиану хотелось вырвать наушник из уха неожиданно появившегося родственника, о существовании которого он до сегодняшнего дня не подозревал. Да и кто бы заподозрил? Особенно, приняв во внимание возраст бывшей супруги Бенджамина. Хотя... Едва ли она могла быть матерью Эдриана. Совершенно точно не могла. Вместо одного вопроса появилось множество других. Где тогда настоящая мать Эдриана? Кто она? Почему отказалась от ребёнка? Или это была инициатива Бенджамина? Он воспользовался услугами суррогатной матери, а не состоял с этой женщиной в постоянных отношениях? — Запись ужасна, — вынес вердикт Эдриан, возвращая наушник Джулиану. — Музыка ужасна, слова ужасны. — Ты другие характеристики вообще знаешь? Или пластинку заело? — зло спросил Джулиан, ожидавший именно такой реакции. До мелочей предсказал, ни в чём не ошибся. — Голоса ничего так, интересные. Красивые, я бы сказал, — невозмутимо продолжил Эдриан. — Спасибо за песню. Буду знать, на что улетели бы деньги, прояви отец щедрость. Хорошо, что он воздержался от неоправданных трат. Мой тебе совет. Лучше действительно потрать их на бухло и на стриптизёрш с большими и огромными сиськами. Пользы и удовольствия будет больше. На наркотики не надо, на остальное — по желанию. Не дождавшись реакции на свой выпад, он развернулся и направился обратно к дому. Попрощаться с визитёром тоже не посчитал нужным. — Ублюдок, — выдохнул вместе с облачком пара Джулиан, сжимая наушник в кулаке с такой силой, словно собирался раздавить его. Лучше — впечатать кулак, а не наушник, само собой, в точёный нос. Весь такой аристократический, как и сам Эдриан Соммервиль, родившийся с серебряной или даже золотой ложкой во рту. Оттого смотревший на людей, находившихся ниже по статусу и по социальной лестнице, со снисхождением. Спустя неделю, когда ураган в душе начал утихать, а события того дня забываться, Джулиану внезапно позвонил Бенджамин и предложил поработать официантом на одном из его вечеров. — Разобьёшь что-то, опрокинешь, разольёшь, испортишь приём — я тебя в порошок сотру, — добавил, огласив свои условия. — Согласен? Или поискать других, более достойных кандидатов с прямыми руками? — Согласен, — не раздумывая, ответил Джулиан, про себя отмечая то, что, будучи во взвинченном состоянии, проигнорировал раньше. Предлагая потратить деньги на танцовщиц и алкоголь, Эдриан не насмехался. Он точно знал, что вскоре они у Джулиана появится. Конечно, если тот примет предложение и не посчитает подработку унизительной. Едва ли Джулиан считал себя образцовым официантом. Едва ли он мог сравниться в этом плане с профессионалами. Но Эдриану каким-то чудом удалось добиться согласия Бенджамина на сомнительную рокировку. И Джулиан думал, что обязан хотя бы раз появиться в доме Бенджамина. Ещё один раз. Просто, чтобы поблагодарить кузена за помощь -3- Бенджамина не стало зимой. Его смерть пришлась не на период рождественских праздников. Их он провёл вместе со своей очень и очень небольшой семьёй. Наступила через пару дней после начала нового года. Пришёл новый год, вместе с ним пришли и перемены. Белый день, ознаменованный тёмными событиями. Джулиан помнил это так же хорошо, как и то, что два, умноженные на два, давали в итоге четвёрку. В его мыслях был яркий ассоциативный ряд и воспоминание о первом удачном начинании, ставшим стартом их с Ниланом карьеры. Если бы не тот холодный, морозный день. Если бы не огромное количество людей, напоминавших стаю нахохлившихся ворон, собравшихся на кладбище. Если бы не образ, врезавшийся в память. Не будь этого всего, «Вальс мёртвых бабочек» никогда не увидел бы свет. А вместе с ним не увидела бы света и группа «Black & White». Они начали своё триумфальное восхождение на музыкальный Олимп после появления этого хита, входившего в сет-лист и сегодня, спустя семь лет после своего появления. Одна из немногих медленных песен в репертуаре группы. Настоящее, а не призрачное везение. Дебютный сингл, записанный при участии компании «Эган-Медиа». Удача всё-таки пришла к ним из сети. После нескольких провалов, когда на успех они уже не рассчитывали и почти утвердились во мнении: пора завязать с музыкой и начать мечтать о чём-то более приземлённом. Практичном. Самодельный клип, снятый за две секунды и на скорую руку слепленный в видеомейкере, олицетворял собой прощание с неначавшейся для них музыкальной историей. Выбросили его в сеть и благополучно забыли, решив, что это творение ожидает судьба предшественников. Клип попался на глаза Челси Эган, находившейся в деловой поездке и в свободное время решившей посмотреть новые видео, появившиеся на раскрученном портале. Проигнорировав демо, присланные несколькими годами ранее, она прониклась «Бабочками» и решила дать новичкам шанс. Не безвозмездно, конечно. На выгодных для обеих сторон условиях. После продолжительных обсуждений, изрядно потрепавших всем нервы, они пришли к соглашению. Главные бумаги были подписаны, а у дуэта, пьющего по утрам ржавую воду с привкусом — спасибо, что не прямо с кусками — железа, пишущего стихи под аккомпанемент крысиного писка и трясущегося за судьбу проводов, появился шанс на лучшую жизнь, о которой они так мечтали, покидая Детройт. Первая встреча с женщиной, способной менять мир мечтателей по щелчку пальцев, состоялась совсем не так, как Джулиан представлял. И получилась совершенно случайной. Челси стояла напротив, а у него всё перед глазами расплывалось, и из разбитого носа сочилась кровь. Он прислонялся к стене, боясь упасть, и сомневался, что сумеет устоять на ногах, если отойдёт на несколько шагов. Желание заработать больше привело его из мира барных стоек и дешёвого алкоголя, прилично разбавленного водой, в мир подпольных боёв, и не в качестве наблюдателя, делающего ставки, а в качестве возможного участника. Несколько раз ему везло, и он выигрывал. В этот раз удача от него отвернулась, и он, ощущая щекой жёсткую сетчатую поверхность ограждения, готовился умереть на глазах у толпы. Однако в противостояние вмешались, и, кажется, человеком, остановившим бой, была миссис Эган. Она протянула ему запаянную бутылочку с минеральной водой и упаковку бумажных салфеток. — Не рискуй больше и не порти свою смазливую мордашку, — произнесла покровительственным тоном. — Мне не нужно гундосое чучело с переломанным носом в кадре. Постарайся держаться подальше от подобных мест и обязательно приложи лёд к носу. — В кадре? — недоверчиво переспросил Джулиан. — Именно. — Что вы хотите этим сказать? Можете предложить какую-то альтернативу? — уточнил он. Челси молча протянула ему визитку. Он продолжал стоять, не двигаясь. Боялся, что если взмахнёт рукой, она растворится в воздухе. Опасался, что её здесь вообще не было, и эта встреча — не более чем галлюцинация, последствие неудачно проведённого боя. Видение в красном пиджаке от «Шанель». — До скорой встречи, мистер Синклер, — сказала Челси, усмехнувшись и положив визитку на низкий столик. — Хватайте своего талантливого приятеля за руку и не теряйте времени даром. Иногда жизнь даёт нам шансы, от которых не стоит отмахиваться. Челси ушла, и он потянулся за визиткой, отмерев. Прикусил самый кончик её, желая удостовериться в реальности происходящего. Карточка была настоящей, как и телефон, на ней отпечатанный. Загадка, что леди-продюсер позабыла в злачном месте, решилась очень просто. Ничего сверхъественного. Она отправилась вместе с мужем посмотреть бои и неожиданно заметила человека, показавшегося ей смутно знакомым. Расспросив владельца клуба, — хорошего приятеля своего брата, — окончательно убедилась, что никакой ошибки нет. Глаза её не обманывают. Она не обозналась и не перепутала непрофессионального бойца с начинающим, не слишком удачливым исполнителем. Лицо действительно знакомое, потенциально способное приносить неплохую прибыль и взятое, что называется, на карандаш. Анализируя прошлое, Джулиан выводил закономерный итог. Челси много чего в своей жизни видела. Может быть, именно поэтому, ко всему относилась философски. И не начинала орать благим матом, даже когда он захлёбывался хохотом, лёжа на полу и изредка, в минуты просветления, отпускал замечания, казавшиеся ему на тот момент чрезвычайно остроумными. Например о том, какое наказание ждёт его за провинности. — И что мне сделает мамочка всея «Эган-Медиа»? Отшлёпает, как маленького мальчика? — Подниму за волосы и засуну башкой в сортир, — пообещала Челси, пнув его закруглённым носком своей туфли в бок. — Сочувствую твоему ребёнку. И твоему мужу, — хмыкнул Джулиан. — Ты настоящий монстр. И методы воспитания у тебя странные. Ему было хорошо. Ему было плохо. Ему было весело и хотелось рыдать одновременно. Ему было зашибись. Ему было хуёво. Настолько хуёво, что он думал: легче сдохнуть, чем так жить. А носом снова шла кровь. Но отнюдь не потому, что Челси исполнила своё обещание и уже врезала ему, самостоятельно испортив мордашку, о сохранности которой так пеклась в самом начале карьеры Джулиана. Виной всему был порошок, которым Джулиан пытался скрасить дерьмовый вечер, но сделал только хуже. — О моей семье не беспокойся. Их жизнь — не твоего ума дела. Они бесконечно счастливы и всем довольны, — отчеканила Челси. — О себе лучше подумай, мудила. И о том, что с тобой будет после того, как я засуну тебя в клинику на реабилитацию. — Надо же, кому-то не наплевать на мою жизнь? Хотя, о чём это я. Тебе не наплевать на контракт и на деньги, которые я приношу. — Как будто ты с этого контракта ни цента не имеешь. Если мне память не изменяет, именно он принёс тебе славу и возможность покупать бабушкины, дедушкины, дядюшкины и ещё хрен знает, чьи особняки. Так что закрой рот и слушай меня, уёбок... Хватка у Челси была железной. Она держала его за горло так крепко, что, наверное, разозлившись немного сильнее, могла с лёгкостью задушить. И головой в унитаз тоже могла окунуть. Тем более возможность такая у неё была немногим ранее, когда он стоял здесь на коленях и страстно обнимался с фаянсовым приятелем. — И только попробуй мне тут откинуться, — прошипела в заключении, надавливая ногтями с такой силой, будто собиралась пропороть ему шею. — Не хватало мне повторения истории с Прим, а то журналисты сделают из меня Синюю Бороду от мира шоу-бизнеса. Он жён убивал, а я своих артистов. Я полтора года смотрела на твои бесплатные концерты, и с меня хватит. Либо ты бросаешь это дерьмо, либо «Эган-Медиа» бросает тебя. По-моему, Нилан святой, ну или очень близок к этому, раз столько лет носится с тобой на безвозмездной основе и ни разу не начистил рожу за многочисленные фокусы. — Собственноручно прирежешь того, кто строит твоё благосостояние? Челси ухмыльнулась. — Думаешь, ты один такой? Незаменимых людей не бывает, Синклер. Поющих мальчиков и девочек гораздо больше, чем должно быть. Идти в горничные и полотёры хотят далеко не все, многие грезят о, как им кажется, лёгких деньгах. Найти среди них талант и продвинуть непросто, но и не настолько сложно, чтобы я не рискнула при случае. Сегодня публика тебя любит, завтра забыла. Вкусы меняются с фантастической скоростью, если ты не заметил. Мир повидал множество звёзд одного дня и одного хита. Фортуна переменчива. Отвернётся она, отвернётся публика, и ты пойдёшь в утиль, как отживший своё проект. Не подталкивай меня к решению свернуть твоё шоу гораздо раньше. На этом всё. Надеюсь, будешь хорошим мальчиком и не усложнишь наши, без того сложные, жизни. Не играй с огнём. Последнюю фразу она произнесла настолько отчуждённо и холодно, что Джулиан невольно поёжился. И в сущности, что он мог сказать в ответ? Она была права. Она знала этот бизнес изнутри. Вращалась в нём с ранних лет, готовилась принять бразды правления в свои руки, а теперь, получив доступ ко всем направлениям, продолжала наживаться на чужих талантах, требуя от них только одного — полной отдачи и соответствия правилам поведения, прописанным в договорах. В бизнесе не было места многим человеческим качествам. Добродушные, милые и плюшевые там не выживали. Не выжила бы и Челси, если бы прогибалась под каждого, а не навязывала собственное видение ситуации и тактику поведения. В конечном итоге, Джулиан был ей благодарен за всё, что она сделала. Ей. Нилану, продолжавшему спасать задницу друга детства, несмотря на все совершённые промахи и десятки скандалов, разгоравшихся иногда настолько часто, что свидетели перепалок с лёгкостью поставили бы дальнейшее существование группы под сомнение, сделав это небезосновательно. Брук, помолвка с которой была не то, чтобы полностью осмысленным поступком, скорее авантюрой, провёрнутой под влиянием сиюминутного желания. Обаятельной девушке из подтанцовки «Black & White», оказавшейся рядом в трудную минуту и не позволившей ему упасть. Нельзя сказать, что у них действительно завертелись на фоне взаимодействия на сцене романтические отношения, приведшие к закономерному итогу. Несмотря на некую провокационность совместных выступлений, за пределами концертных залов между ними сложилось, скорее, братско-сестринское общение, а само предложение руки и сердца стало ответом Джулиана на чужие действия. Брук удивилась, но согласилась подыграть, предположив, что максимум через полгода Джулиан передумает и от идеи со свадьбой откажется. На попятный пошёл не Джулиан. Разорвала помолвку она. Стало легче. Он и не думал, что обязательства перед другим человеком, исполнения коих Брук вовсе не требовала, могут настолько тяготить. Отношения остались прежними для них, поклонники видели в поступке Брук предательство, о чём не стеснялись сообщать, атакуя её Инстаграм и вываливая потоки словесного дерьма на сучку, посмевшую обидеть их кумира. Брук смотрела на это сквозь пальцы. Иногда, отдыхая в студии после тренировки, зачитывала особо приглянувшиеся комментарии, не скрывая веселья. К счастью, она была не из тех людей, что отличаются отсутствием кожи, любую неприятность воспринимают, как конец света, и загоняются по любому поводу, независимо от его весомости. После выступления Джулиана и просьбы оставить девушку в покое, фанаты действительно утихомирились, и количество негатива значительно снизилось. Брук как-то даже заметила, что скучает по этой вакханалии, потому что теперь диванные воины с оскорблениями и жаждой справедливости забегают на огонёк значительно реже. — Могу вернуть всё, как было, — заметил Джулиан. — Не стоит, — засмеялась Брук. — За время их активности я значительно прокачала уровень познаний в области нецензурной лексики. Пока мне хватит этих знаний. — Но в случае чего обращайся. — Обязательно, — пообещала она. Нилан, Челси, Брук. Их было трое. Тех, кто по разным причинам стремился помочь Джулиану. На противоположной чаше весов находилась всего одна фигура, но значимость её была настолько велика, что с лёгкостью перевешивала этих троих. Взаимодействие их снизилось до минимума, они не общались уже много лет, но, несмотря на это, окончательно избавиться от призрака прошлого Джулиану так и не удалось. А сегодня, во время репетиции, когда он стоял в пустом зале и напевал свой первый хит, перед глазами неизменно мелькал образ человека, послужившего источником вдохновения. Как если бы этот человек находился в зале, в самом первом ряду, прямо у сцены и неотрывно смотрел на Джулиана. То ли переживая музыкальную историю вместе с ним, то ли считая её бесконечно наивной и посмеиваясь над происходящим. Могли пройти не семь, а все семьдесят лет, он всё равно не сумел бы забыть, при каких обстоятельствах родилась строчка о времени мёртвых белых бабочек. Как возникла в голове эта история. И самое главное — кто стоял за общим «ты» в каждом его творении. Бенджамина не стало зимой и попрощаться с ним пришло так много людей, что Джулиан, в буквальном смысле, потерялся в толпе. Они тянулись вереницей, разливались огромным чёрным морем, в котором плавало огромное количество цветов. Большая часть букетов была составлена из белых роз, в окружении которых Бенджамин умер. Поклонники творчества и близкие приятели прекрасно знали, что при жизни художник питал слабость к этим цветам. Не уставал повторять, что невинность в них тесно переплетена с изысканностью, и это самое привлекательное сочетание на свете. Это истинное искусство, стоящее всех денег мира. У Эдриана для обожаемого отца белых роз не нашлось. Он умудрился отличиться от большинства, и цветы, которые он держал в руках, неизменно притягивали внимание Джулиана, всё-таки появившегося на церемонии прощания. До наступления утра, отмеченного мероприятиями, связанными с захоронением, он сомневался: стоит ли. Когда в их с Ниланом съёмной квартире зазвонил телефон, Джулиан далеко не сразу поднял трубку. С трудом заставил себя выслушать всё, что Эдриан жаждал донести до его сведения. А после — так же молча — положил трубку и ничего не сказал в ответ. Он не соболезновал, не утешал, не интересовался: нужна ли помощь. Просто получил информацию и постарался поскорее избавиться от неприятного общества, а на себя взял обязанность — сообщить о случившемся Бренде, проявившей куда больше беспокойства о племяннике, оставшемся без поддержки. Зато с миллионами, подумал Джулиан. Миллионами, которые тебе, мама, никогда не светят. Подумай о себе, мама. Он справится и без нас. На момент похорон Эдриану было девятнадцать. Он вытянулся ещё на пару дюймов, но всё ещё выглядел, как школьник. Такому восприятию способствовала внешняя составляющая. На лацкане его пиджака снова поблёскивала королевская лилия, да и пальто было очень похожим на прежнее. Вряд ли тем же самым. И даже царапина алела на руке. Кажется, Эдриан умудрился смахнуть кружку со стола во время разговора с представителями полиции, а потом потянулся, чтобы убрать осколки и напоролся на самый острый из них. Траурные цветы в его руках были по-настоящему траурными. Джулиан представлял, как Эдриан старательно наносит тёмную густую краску на лепестки, сидя в мастерской. Завершив работу над очередным цветком, осторожно откладывает его на газету и тут же принимается за другой, потому что выкрасить нужно немало, и работа предстоит долгая. Его цветы приземлились поверх океана белых. Снежинки таяли, краска размывалась и пачкала розы, принесённые другими людьми. То ли нарочно так сделал, то ли, сам того не желая, устроил мини-перфоманс. Несомненно, Бенджамину, способному видеть искусство в любой капле краски, упавшей на холст, понравился бы столь нетривиальный подход. Если бы он был жив. Толпа медленно редела. Люди тянулись в сторону выхода, смолкали голоса, всё тише становились шаги, всё больше пространства освобождалось, давка исчезала, и только Джулиан продолжал стоять на месте. Хотя... Не только он, нет. Эдриан тоже замер неподвижно, остановившись напротив и не поднимая глаз на визави. Ненормально бледный, он больше обычного напоминал фарфоровую куклу, которую до зуда на кончиках пальцев хотелось схватить и швырнуть со всей силы об пол, глядя, как она раскалывается на множество кусков. А он, Джулиан, разбив сомнительное произведение искусства, получает подтверждение догадкам. Сделает это и окончательно удостоверится, что Эдриан — кукла, а не живой человек. Снежинки оседали на чёрной ткани, опускались на волосы, на ресницы. Таяли на приоткрытых губах. Казалось, это не снежинки вовсе — сотни бабочек роятся в воздухе, и пыльца облетает с их нежных крыльев при каждом движении. — Хочешь признаться папочке в любви? — спросил Джулиан насмешливо. — Без свидетелей. — Мечтаешь плюнуть на его могилу? — отбил подачу Эдриан. — И, видимо, тоже без свидетелей. — А ты будешь стирать плевки и бить поклоны перед горсткой праха, вымаливая прощение? — Ошибаешься, этого я делать не стану. Плюй, если хочешь. Можешь даже мне в лицо, — милостиво разрешил Эдриан. — Мне не жалко. Твоё право, и я на него не покушаюсь. Сделаешь? Джулиан не сомневался, что несчастная сиротка будет стоять здесь до последнего. Оставшись в одиночестве, разревётся и обмажется соплями. Но Эдриан уступил ему и удалился. Не оспаривал право пребывания у могилы, не пытался прогнать нежеланного визитёра. Он ушёл сам. Его пальто мелькало впереди, развеваясь при каждом шаге от порывов ветра, пока не превратилось в маленькую чёрную точку, а потом не исчезло вовсе. Снежинки снова стали снежинками. А бабочки, танцевавшие прежде перед глазами, погибли от холода и начали падать на землю, укрывая её своими мёртвыми телами. Распахнутые крылья, трагическая мелодия, звучавшая в голове, выверенный ритм, складывающийся в основу будущего шедевра. Самой примечательной мёртвой бабочкой в коллекции, собранной Джулианом, был Эдриан. Он же обещал занимать это почётное место на протяжении ещё долгих-долгих лет, не уступая лидерство, а прочно застолбив его за собой. Они могли бы стать, при благополучном стечении обстоятельств, отличной командой, но оказались по разные стороны баррикад. И не сказать, что это была случайность. Джулиан знал больше, чем позволительно знать постороннему человеку. Джулиан презирал, и с каждым годом отторжение его прогрессировало, перебивая прошлые рекорды. Казалось, сильнее ненавидеть нереально. У Джулиана получалось великолепно. Он не останавливался на достигнутом результате, продолжая пестовать отторжение к не совсем кузену. Между другими людьми пробегала чёрная кошка. В единственном числе. Между ними пробежала сотня таких кошек. Он помнил взгляд, которым одарил Эдриана, распахнув дверь, ведущую в бассейн. Кривую ухмылку, расчертившую невозмутимое лицо и короткое, насмешливое, почти злое: — Вау. Хлопок двери и звук собственных шагов, показавшихся оглушительными. Одно слово, стоившее самой пламенной и вдохновенной речи, передавшее больший спектр эмоций. Он помнил расписанную из баллончика машину, на которой живого места не осталось. Он помнил оскорбления, которыми поливал Эдриана при каждом удобном случае. И раскалённый шар, что ворочался внутри, выжигая его к такой-то матери. Размывая изображения перед глазами, лишая возможности видеть, слышать, воспринимать что-то, кроме предательства, с которым ему довелось столкнуться. Мысль об обмане билась в голове настойчиво, на бесконечном повторе. Он ненавидел эти окровавленные пальцы, этот взгляд, этот голос и фирменные жесты. Ненавидел этот стиль в одежде и показательную правильность, которой Эдриан прикрывался, будто ширмой. Он ненавидел всё в этом человеке и даже больше. А вместе с тем любил всё вышеперечисленное сильнее, чем когда-либо. По отдельности и в целом. Но не сомневался: если они пересекутся ещё раз, он не станет признаваться в своих чувствах, однажды посланных объектом любви, а вот шею свернуть Эдриану попытается. И не факт, что вечные спасатели, удерживающие его от опрометчивых шагов, успеют остановить разбушевавшегося артиста. Джулиан радовался, что Эдриан не так уж глуп, чтобы навязываться к нему в друзья. Тот не звонил, не писал, не поздравлял с праздниками, вообще никак о себе не напоминал. Но ему и не требовалось. Он рушил жизнь Джулиана уже только тем, что существовал. Открывал по утрам глаза, дышал, писал свои картины, выдержанные преимущественно в тёмных тонах, продолжал изредка появляться на светских мероприятиях в сопровождении любовника, оказавшегося человеком не от мира творчества, наверняка занимался с ним любовью. Он улыбался с газетных страниц, с нарочитым восторгом рассуждающих о несомненном гении художника. Он не прятал свои аккаунты в социальных сетях, и Джулиан иногда заглядывал в гости, обещая себе, что больше это не повторится. С лёгкостью давал обещания, столь же легко их нарушал. Да и произносил их больше для очистки совести, нежели с иной целью. Их последняя встреча состоялась в день похорон Бенджамина. А окончательную точку в отношениях поставила сцена, разыгравшаяся в прихожей ненавистного Джулианом дома, когда Бренда, совершенно случайно подслушавшая разговор с Ниланом, узнала правду об Эдриане. Джулиан высказал предположение, что это — основная причина, по которой всё наследство, до последнего цента досталось Эдриану. Бренда прониклась озвученной теорией. Вся её любовь и сострадание к сиротке канули в небытие, уступив место иным чувствам. Она бросалась на названного племянника, желая располосовать лицо, называя последними словами, и крича, что во всём виноват только он. А Джулиан, бесконечно пекущийся о своей репутации, но с завидным постоянством её пятнающий, хватал мать за руки, пытаясь остановить. В финале не сдержался и влепил ей пощёчину, в сотый, может, тысячный раз заорав ту фразу, что звучала постоянно в последние полчаса. — Мама, успокойся! Рукоприкладство возымело эффект больший, чем слова. Бренда прислушалась и покинула дом брата, при этом продолжала оглядываться, словно боялась, что Джулиану здесь тоже грозит опасность, если он задержится дольше положенного. Она не знала, что всё, подверженное разрушению в его жизни, уже давно разрушено. — Спасибо, — произнёс Эдриан, садясь на ступеньки, глядя прямо перед собой и не понимая, почему Джулиан не поддержал мать, а встал на его защиту. Почему так старательно их разнимал, а не присоединился к безутешной родственнице, жаждавшей получить свой кусок денежного пирога. Эдриан перебросил пиджак через плечо, сжал ладонь в кулак и перевёл взгляд на ногти. Джулиан тоже посмотрел. Руки были целы. Никаких новых порезов. Только смешной и неуместный, как будто из чужой жизни, пластырь с «Хелло Китти» на месте прежней царапины. — Да не за что. Я в пользу бедных жертвую. Благотворительностью занимаюсь, — хмыкнул Джулиан, стараясь выглядеть невозмутимым. — Тебе нужнее. Я сам заработаю для себя и для матери, а детке нужно на что-то и где-то жить. Одарив Эдриана на прощание убийственным взглядом, ушёл вслед за матерью, пообещав забыть этого человека. Но если бы забыть было так просто, как уйти, хлопнув дверью, или дать обещание, попутно скрестив пальцы. За пределами концертного зала царило лето, а Джулиан, сам того не желая, погрязал в зимнем вечере, семилетней давности. Мёртвые бабочки кружились в ритме вальса, капли чёрной краски растекались по белоснежным цветам, и Эдриан бросался догонять его, выскакивая из дома без верхней одежды и цепко хватая за плечо. — Пожалуйста, подожди. Пожалуйста, давай поговорим. Пожалуйста... Джулиан не собирался слушать, разговаривать и мириться, скрепляя договор на мизинчиках, как в раннем детстве. Эдриан за свои порывы и неумение держаться на расстоянии от тех, кто об этом настоятельно просит, поплатился. Пара минут, и Джулиан исполнил давнее желание, возникшее у него в момент первой встречи. Мой кулак — твоё лицо. Славное сочетание. Идеальная пара. Эдриан полетел в снег, расцвечивая белое полотно кровью, капающей из разбитой губы. Он же, отплевавшись, говорил, что теперь Джулиан может проваливать далеко-далеко, предварительно подавившись своей гордостью. Джулиан в ответ советовал подавиться заработанными деньгами, запихнуть себе в глотку и нажраться до отказа, пока не начнёт рвать ими. Самое важное правило игры, о котором он не мог не напомнить — быть благодарным тому, кто хранит твои секреты и не открывает их всему белому свету. Судя по тому, как Эдриан скривился, последняя карта оказалась козырной и перебила всё, что они наговорили друг другу до того. Джулиан был одним из немногих, кто знал неприглядную правду. И кто этими знаниями ни с кем не делился. Хотя мог. И это произвело бы эффект разорвавшейся бомбы. Правда заключалась в том, что у Бенджамина Соммервиля не было никакой сбежавшей невесты, испугавшейся обвинений в причастности к смерти и возможного наказания. У него был только Эдриан.
