#2
8 октября 2018 г., 18:00
Твой нежный принц мёртв. Твой замок разрушен, И на месте его — одни руины. Твой корабль идёт ко дну. Крысы всегда бегут с тонущего корабля. Что будешь делать ты? (с) Black & White — "Крысиное королевство"
-1- Эдриан отчётливо помнил аудиторию, в которой они впервые встретились. Но вовсе не потому, что встреча произвела на него неизгладимое впечатление. Скорее, потому, что он видел её десятки и сотни раз, ненавидел омерзительную краску оттенка блевотины, которой были покрыты стены. Изрисованные столы, на поверхности которых некоторые воспитанники «Селтона» упражнялись и соревновались в знании неизящной словесности. Переломный день его жизни, помимо встречи в аудитории отметился крепким рукопожатием, которым они обменялись в конце, перед тем, как он вышел в коридор. Звучанием низкого голоса, рассказывающего о различных направлениях современного искусства, а после желающего ему удачи. Заставившего обернуться. То, как эти слова были произнесены, давали зыбкую надежду, что эта самая удача уже совсем близко, практически на расстоянии вытянутой руки. Достаточно лишь присмотреться внимательнее — выигрышный билет окажется в ладони. — Интересуешься изобразительным искусством? — спросил Бенджамин, когда аудитория практически опустела, и они остались тет-а-тет. Эдриан натянул шапку почти до глаз, покачал головой, откладывая основательно погрызенный карандаш, над которым издевался во время лекции. Он ощутил на языке привкус мокрой древесины и поморщился от неприятных ощущений. За растрепавшимися волосами выражение лица осталось незамеченным. Во всяком случае, он надеялся. Пожалуй, из всех наблюдателей, проведших здесь полтора часа, он был единственным, испытывавшим некую неловкость за бесцеремонных соседей, всем своим видом демонстрировавших наплевательское отношение к происходящему. Теперь, когда они исчезли, и они с лектором находились наедине, чувство, одолевавшее прежде, достигло пика. Он не хотел усугублять ситуацию, но отвечать пришлось. — Нет. Вообще-то нет. То есть... Я хотел сказать, не слишком. Услышал голос со стороны и почувствовал себя неловко, осознав, как прозвучал ответ. Вопреки ожиданиям, Бенджамин не рассердился, а засмеялся. Ну, да. Чего бы ему сердиться? Знал, куда идёт. Должен был понимать, что атаковать его дополнительными вопросами и выпрашивать автограф не станут. С трудом досидят до конца скучной лекции, дорисуют ещё пару непечатных выражений и сомнительно нарисованных голых девушек на изрядно испорченные столы. Свалят с лёгким сердцем и забудут о попытке облагородить их пребывание здесь встречами с образованными людьми. Что-то типа ориентиров в жизни и примеров для подражания. Хэй, смотрите, как можно жить. Кем можно стать. Не только игроками в покер, вытаскивающими последние деньги из заначки жены, и вышибалами в грязных клубах с отвратительной музыкой и обдолбанной публикой. Можно стать людьми, о которых с придыханием говорят миллионы. Например, известными художниками, чьи работы вызывают ажиотаж и бурные обсуждения. Художниками, блядь. Смотришь на изувеченные столы и сразу понимаешь: здесь каждый второй уже готовится к открытию персональной выставки. Только проводиться они будут за решёткой, судя по местному контингенту. — Мне казалось, у меня был хотя бы один по-настоящему заинтересованный слушатель, — заметил Бенджамин. — Похоже, я ошибся. Эдриан прикрыл на мгновение глаза, стремительно распахнул их, заставил себя посмотреть на собеседника и наткнулся на пристальный взгляд. Профессиональный, что ли. Оценивающий. Налетел, как на кирпичную стену, гладкую, без единого выступа или проёма. Эдриан подобные взгляды ненавидел. Ему отчаянно хотелось скривиться и продемонстрировать назойливому собеседнику неприличный жест. То, что он несколько выделился на общем фоне и хотя бы пару раз задал осмысленные вопросы, касавшиеся больше расценок, нежели самой сути современного искусства, не делало его поклонником и адептом всего этого. А мистер Соммервиль, как представила его старая сука, она же директриса «Селтона», был как раз из числа таких вот. С придурью. Повернутых на искусстве, во всём, везде и всегда стремившихся его увидеть. — Вы интересно рассказывали, — подобрать слова Эдриану было трудно, молчать — глупо, потому он взялся импровизировать. — Спасибо, что потратили время и уделили нам внимание. Мне, да и не только мне, действительно понравилась сегодняшняя лекция. Хотя, я больше люблю музыку, а не живопись. — Вот как? — Да. — И что за музыка? — продолжал допытываться Бенджамин. «Та, в которой слова «fuck you» встречаются чаще всех остальных. Могу даже зачитать пару строк. Как раз с этими словами». Он собирался ответить так. Прикидывал, какая реакция последует в ответ на прозвучавшее откровение, но передумал. В качестве альтернативного ответа выбрал другую фразу. Самую-самую нейтральную. — Зависит от настроения. Разную. Об интересе к музыке Эдриан не солгал. Правда, не стал уточнять, что интересуется ею больше как слушатель, а не как исполнитель. Бывало, на него накатывало, и во время поездок в город он подолгу зависал у витрин музыкальных магазинов, залипая на демонстрируемые там гитары и бас-гитары. Но это не было заветной мечтой. Так, что-то на уровне «все побежали, и я побежал». Какой подросток не мечтает стать рок-звездой? Хотя бы раз такая мечта посещала всех. Если не всех, то подавляющее большинство. Стремление Эдриана к прекрасному ограничилось тем, что он всё-таки завернул в этот магазин и вышел оттуда с трофеем, боясь, что его обязательно остановят на входе и примутся обыскивать карманы. Он готовился услышать звон, срываться с места и бежать, как можно быстрее, но его преступление осталось нераскрытым. Его не остановили и обыскивать не стали. Он ушёл, унося с собой вещь, доставшуюся даром, если не принимать в расчёт немалое количество сгоревших от паники нервов. Украденный медиатор ещё долго жёг ему пальцы. До тех пор, пока не потерялся где-то. Или до тех пор, пока его не увела из тумбочки Эдриана какая-то приютская крыса. Задавать им вопросы было делом бесполезным. Признались бы они, как же. Эдриан опустил голову, сделав вид, будто занят канцелярскими принадлежностями. Пролистал блокнот, в котором были записаны названия пособий, рекомендованных к ознакомлению в ходе семинара. Записывал он тоже не ради дальнейшего штурма библиотеки с требованием выдать ему названные книги. Просто кто-то должен был записывать, создавать видимость, и Эдди-задрот на роль эту отлично подходил. Покинув аудиторию, Эдриан набросил на голову капюшон толстовки, потянул его с силой, как если бы это сделал кто-то другой, подкарауливший его в тёмном коридоре. Хмыкнул презрительно, с тоской подумав об облезлом чёрном лаке на собственных коротких, обкусанных до мяса ногтях. О кожаных перчатках, плотно обтянувших ладони недавнего собеседника и стоивших наверняка больше, чем шмотки всех воспитанников вместе взятых. О том, что это рукопожатие было каким-то иррациональным, словно два мира пересеклись на мгновение, чтобы подчеркнуть минимум сходства и максимум различий. Периодически в интернате появлялись другие люди. Социальные педагоги подыскивали воспитанникам семьи, в которых можно было пожить и прижиться, мимикрировав под окружающую среду. У Эдриана пару раз менялись соседи, но, в основном, обитатели их комнаты оставались единым составом. Семьи, желающие взять ребёнка на воспитание, предпочитали маленьких детей, искренне считая, что с ними и проблем будет меньше. С теми, чьи характеры давно сформировались и не поддаются корректировке, найти общий язык куда сложнее. Проблемными их считали не только потенциальные опекуны, но и старая сука, не устававшая напоминать, как они её достали. Призывающая на их головы все существующие в мире беды и желавшая, чтобы они все сгорели однажды к такой-то матери. Или сгнили в тюрьмах. Всё равно толку от такого отребья не будет. Почти у каждого воспитанника за спиной была какая-то неприятная история с предками, лишёнными по тем или иным причинам родительских прав. У Эдриана за спиной не было ничего, потому что своих родителей он не помнил. Знать не знал, кто они и что собой представляют. Они дали ему имя и фамилию Андерссон, а ещё — северную внешность. На том их вклад в его жизнь и закончился. Он о них почти и не думал никогда, разве что в моменты, когда, стянув с запястья напульсник, выводил на коже шариковой ручкой надпись, призывающую к спокойствию. Lugn, bara lugn. Писал утром, сидя на занятиях. Вечером, лёжа в кровати, смотрел на изрисованное запястье и пытался читать эти три слова, словно мантру. Спокойствие, детка. Только спокойствие. Когда-нибудь на твоей улице пройдут праздничные мероприятия с карнавалом. Когда-нибудь ты найдёшь своё место в жизни. Может, ты даже попытаешься узнать о судьбе настоящих родителей. Хотя, на успех рассчитывать не стоит. Андерссон, что б ты знал, самая распространённая шведская фамилия. Там таких, как ты, сотни и тысячи. Карнавала в жизни пока не случилось, но... Он мог ошибиться, додумав то, чего не было, на самом деле. Однако сегодня ему показалось, что жизнь, если не улыбнулась, то, как минимум, подмигнула ему, обещая скорые перемены. Два разных мира. Известный художник, решивший заглянуть с визитом в интернат. Воспитанник интерната, которому на роду написано сгинуть где-нибудь на дне, так и не увидев просвета в жизни. Искусство. Любовь к нему. Внезапная тема для разговора. Да-да. Эдриан усмехнулся, прихватывая зубами заусенец, потянув его слишком сильно и равнодушно глядя, как выступает на коже яркая красная капелька. Искусство. Интересно, чем руководствовались социальные работники, пригласившие в это жуткое место известного человека? Что хотели ему продемонстрировать? Затхлость пыльных коридоров и серость стен с омерзительной покраской, сквозь которую проглядывает слой старой краски и кажется, что они исписаны мелом? Заблёванные сортиры, в которые заходить опасно для жизни? В прямом смысле, кстати, тоже. Кровати с застиранными простынями в спальнях, где воспитанники живут по десять человек, и единственный способ отвоевать себе немного личного пространства — это взять нож и пообещать прирезать соседа, если он сунется к тебе ближе, чем ты того хочешь? Продемонстрировать поистине творческую атмосферу, пропахшую скуренной под покровом ночи травой и кровью бесконечных драк, в которых обычно не бывает правых и виноватых, а потому наказывают вообще всех, без исключения? Ради чего это делалось? Явно не от большой любви к тем, кто оказался в «Селтоне». Не ради того, чтобы продемонстрировать им, что жизнь прекрасна. Выглядело скорее насмешкой, нежели попыткой повлиять на устоявшееся мировоззрение о злом и кусачем мире, желающем не подарить шанс на лучшую жизнь, а отобрать то немногое, что ещё осталось в руках. В кармане толстовки лежал нож, который ночью едва не превратился в орудие убийства. Эдриан сжал свою любимую игрушку. Крепче. Ещё крепче. Боясь, что она однажды выпадет из кармана, а он не заметит этого и останется беззащитным в компании озверевших подростков, для которых насилие любых видов за годы пребывания в «Селтоне» стало любимым развлечением. При мысли о недавнем происшествии и прохладной ладони, зажавшей рот, стало не по себе. При мысли о слюнявой попытке поцеловать, его едва не стошнило. По спине прошёл холодок. Язык скользнул по ранке, собирая кровь. Плюнуть и растереть. И не только слюну. Все нелепые мысли о сегодняшней лекции. Эдриан вырвал из блокнота исписанный лист с фамилиями и названиями пособий, смял его и швырнул в урну, приказав себе позабыть о непродолжительной встрече и коротком разговоре. Всё равно ему ничего не светило. Не стоило забивать мысли невозможной ерундой. Не стоило верить, что кто-то внезапно открыл ему дверь в мир единорогов, а потом подтолкнул в спину и выдал билет, позволяющий вырваться из замкнутого пространства, постепенно сводящего с ума. Эдриан не думал, что встреча с мистером Соммервилем повторится. Но Бенджамин вернулся в стены «Селтона». И сделал это не в рамках рабочего визита, а по собственной инициативе, преследуя определённые цели. В тот день, когда раздался стук, Эдриан сидел на кровати, неспешно выводя на листке замысловатый узор, пришедший на ум. Получалось более или менее неплохо. Из этого начинания мог выйти отличный эскиз для татуировки, если бы довести задумку до ума взялся профессионал. В исходном варианте она ни на что не годилась, и Эдриана это раздражало. В общей спальне в кои-то веки царила тишина, все соседи потерялись где-то, а он по традиции откололся от их недружной стаи волчат, озлобленных и периодически показывающих зубы, но неизменно пасующих перед лезвием, блестевшим в его руках. Он помнил, как открылась дверь, и по полу застучали широкие каблуки старомодных туфель. Миссис Сайфер носила только такую обувь, шпилек в её гардеробе никогда не наблюдалось. В тот день она была не одна. За спиной у вечно озадаченного социального работника, пытавшегося всеми правдами и неправдами пристроить подопечного в семью, стоял старый знакомый. Состыковываться одно с другим отчаянно не желало, поверить сходу было сложно. Но едва ли миссис Сайфер могла нанести ему визит по иной причине. Едва ли Бенджамин нанялся в «Селтон» постоянным преподавателем искусства. Тем более что в учебной программе такой дисциплины не значилось. — Вы? — с удивлением произнёс Эдриан, захлопывая блокнот и пряча карандаш. После во рту пересохло. Эскиз так и остался недорисованным. — Никак не мог выбросить из головы наш разговор, — произнёс Бенджамин. — И пришёл к определённым выводам. — К каким же это? — хмыкнул Эдриан. — Таланты нужно поощрять. — Таланты? А я к ним какое отношение имею? — Вижу в тебе потенциал и собираюсь подарить шанс на счастливую жизнь. Хочешь быть моим сыном? — Окей. Этот ответ не походил на приступ шальной радости, демонстрируемый некоторыми воспитанниками, когда к их статусу добавлялось слово «бывший». Это вообще было что-то странное. Сама ситуация, разговор, щебетание миссис Сайфер, радовавшейся за Эдриана больше, чем за себя. Или как раз за себя, ведь от одной обузы ей избавиться удалось. Настало время заниматься другими подопечными. Эдриан всё же потянул, открывая, предложенную дверь. Но шагнул при этом не на цветущий луг, а туманное поле, где пахло полынью и неопределённостью. Он сказал это стандартное «окей». Однако никакого «окей» не было. Эдриан не чувствовал уверенности в том, что сделал правильный выбор. Тем не менее, желание сбежать отсюда и забыть «Селтон» как страшный сон, было сильнее многих доводов разума. Это не имело значения. Важно было лишь то, что он сбежал из крысиного королевства. Сбор вещей для Эдриана тоже оказался затянут туманной пеленой. Каждый миг, проведённый за сборами, проходил, словно не с ним. Полная прострация, ничего, кроме неё. Вещей было — по пальцам пересчитать, много времени процедура отобрать не могла. Он сам нарочно затягивал её, не веря, что происходящее может быть правдой. Ожидал, когда дверь снова откроется, и недавние события получат обратный ход. А миссис Сайфер сочувственно погладит его по голове и сообщит, что потенциальный родитель отказался от идеи с усыновлением. Потому можно не дёргаться и раскладывать вещи по местам. Эдриан сосредоточенно перетряхивал ящики, шарил рукой по картонному нутру, не осознавая толком, что жаждет отыскать там, если всё, что положил сам, уже перекочевало в дорожную сумку. Он не верил, что это происходит с ним, тогда, когда двери и даже ворота «Селтона» закрылись за его спиной. Бенджамин забросил сумку с вещами в багажник, а потом открыл дверцу, предлагая устроиться на пассажирском сидении. Потащил в какое-то кафе, задавал вопросы, анкетировал долго и со вкусом, снисходительно поглядывая, как он жадно глотает куски непривычной еды. Потрясающе вкусной по его меркам, совсем не похожей на то, чем кормили в интернате. Дальше туман начал рассеиваться, но легче в эмоциональном плане не стало. Эдриан с опаской переступил порог дома, в который ему предлагали войти, и долго стоял в прихожей. Стоял смиренно, позволяя дворецкому снять с себя куртку и размотать клоунский шарф в яркую полоску, который он успел за несколько лет постоянного ношения откровенно возненавидеть. Смотрел на эту новую вселенную, постигал её тайны и медленно охреневал от происходящего. В первый же вечер Эдриан едва не сгорел от стыда, глядя на многообразие столовых приборов, разложенных рядом с тарелкой. Для него, в бытность воспитанником, существовали только вилка, ложка и нож. Последний использовался для иных целей, потому и без того короткий список автоматически сокращался до двух наименований. Здесь ему предстояло запомнить и научиться пользоваться всеми имеющимися столовыми приборами. Несложная задача, но вначале поставившая его в тупик. Разительный вышел контраст. Пика неловкость достигла, когда Бенджамин проводил его в гардеробную, снизу доверху набитую огромным количеством вещей, мало походивших на то, что ему доводилось носить прежде. Не такое застиранное, не такое ветхое, не такое «с чужого плеча». Эдриан смотрел по сторонам и не верил, что вся обувь, рубашки, костюмы, галстуки и верхняя одежда, принадлежит ему одному. В отличие от Эдриана, продолжавшего чувствовать себя случайным гостем, заблудившимся и попавшим на праздник жизни, Бенджамин не испытывал никакой неловкости и скованности. Он быстро перемещался туда-сюда, выхватывая из стопок вещи, казавшиеся ему подходящими. Вручил их Эдриану и произнёс строго: — Переоденься, а я пока схожу и дам соответствующие указания Алессии. Когда дверь за Бенджамином закрылась, Эдриан, оставшись в одиночестве, принялся стягивать вещи, с опаской посматривая на предложенную одежду. Он подозревал, что сидеть на нём она будет столь же замечательно и органично, как смотрится на типичной корове типичное же седло. Никогда прежде не носил он ни строгих костюмов, ни белоснежных рубашек, ни ботинок, начищенных до ослепительного блеска. Теперь это всё принадлежало ему, и от осознания этого голова шла кругом. Иногда — в переносном, а иногда — в прямом смысле высказывания. — Замечательно, — резюмировал Бенджамин, стоило появиться перед ним в новой одежде. — Просто восхитительно. Я знал, что так будет. Нисколько не сомневался. Ничего не поясняя, он схватил Эдриана за руку и потащил ближе к зеркалу. Остановившись у Эдриана за спиной, положил одну ладонь на плечо, второй коснулся подбородка, заставив вздёрнуть его, и выдохнул: — Выпрями спину. Эдриан послушно выполнил просьбу. — Что будет с моей старой одеждой? — спросил, краем глаза отмечая, как женщина в униформе горничной, очевидно, упоминаемая уже Алессия, собирает вещи в пластиковый пакет. Перед тем, как прикоснуться к ним, Алессия надела перчатки, но на лице всё равно отражалась потрясающая неприязнь, словно кто-то схватил её за руку и приложил раскрытую ладонь к какой-нибудь омерзительной субстанции. — Её сожгут, — невозмутимо ответил Бенджамин, приглаживая тёмные волосы, чуть тронутые сединой, касаясь брови и пряча руку в карман. — Они тебе всё равно не понадобятся, потому не вижу смысла хранить их дальше. Долой старую жизнь! С сегодняшнего дня у тебя начинается новый виток истории. Рви связь с прошлым, в нём всё равно нет ничего хорошего, так что жалеть не о чем. — Почему вы так в этом уверены? — хмыкнул Эдриан, почувствовав себя гораздо свободнее, стоило ладони исчезнуть с его плеча. — Я разговаривал с миссис Сайфер, и она ввела меня в курс дела, — охотно поделился Бенджамин. — К тому же... Я не знаю наверняка, но примерно представляю, какой может быть жизнь в интернате, потому никто не переубедит меня. При всём желании. Я не воспитывался в подобном заведении, но моё детство прошло в Детройте. Когда-то процветающий город, а теперь жалкое зрелище. Сплошная разруха, нищета, толпы агрессивных афроамериканцев, мнящих себя хозяевами пустынных улиц и презирающих тебя за белый цвет кожи. Этот мир сошёл с ума, а тема расизма стала слишком острой и слишком скандальной. Уважение уважением... Впрочем, мы говорили не об этом. Так вот, я вырос в Детройте и примерно представляю, каково жить в интернате. Потому что весь Детройт — это один огромный интернат, остаться в котором захочет только самоубийца. Остальные попытаются вырваться за пределы мышиной клетки и поискать счастья в другом месте. — Не у всех получится, — заметил Эдриан. — Значит, неудачники. — Все? — Все. — Но бывают ведь обстоятельства... — Отговорки для тех, кто ничего не хочет делать, а только надеется на чудо и подарки судьбы. Наивные придурки, перечитавшие сказок. Какое тебе до них дело? — Никакого, — ответил Эдриан, безуспешно пытаясь натянуть вещи так, чтобы закрыть ладони полностью. С прежними нарядами этот трюк удавался с первого раза. Но там и усилий прикладывать не требовалось, рукава сами по себе были растянуты, и в них с лёгкостью мог замотаться кто угодно. Джинсы, в которых выросла вся Америка, подумал Эдриан, вспоминая рекламный слоган. Толстовка примерно такая же. В рекламу, конечно, совсем не тот смысл планировали вложить, но это не отменяло факта: звучала финальная версия своеобразно. Заметив этот манёвр, Бенджамин тут же изловчился и схватил Эдриана за руку. — Не говори мне, что тебе в интернате нравилось, — произнес после внимательного изучения увиденного. — Не поверю. — Не нравилось, — подтвердил Эдриан, находя выход из ситуации и складывая руки на груди; он сам ненавидел следы сигаретных ожогов, оставшихся на коже в виде кружков с неаккуратными краями. — Вы правы. Сложно любить места с подобной атмосферой и проникаться ими, если в крови не наблюдается повышенного уровня склонности к мазохизму. Но понять, почему вы решили забрать оттуда подростка, которого один раз в жизни видели, тоже сложно. Сложнее, чем привыкнуть к клоповнику. Бенджамин улыбнулся мечтательно. Потрепал Эдриана по волосам и, оставив его перед зеркалом в одиночестве, устроился за столом, стоявшим в центре комнаты. Вытащил из вазы одну розу, бережно прикасаясь кончиками пальцев к лепесткам. — Это не обычный дом, Эдриан, — произнёс, продолжая любоваться цветком. — Это дом, в котором живёт искусство. Чистое искусство, в превосходной степени. И хозяин его тоже не самый обычный человек. Как и все творческие люди, он смотрит на мир иначе, воспринимает его не так, как это делает серая масса. Поверь мне, я научился за долгие года вращения в данной сфере отличать людей пустых от людей сияющих. По-настоящему. Глаз обычного человека не заметит это сияние. А я замечу всегда. В тебе есть это зарождающееся сияние, и со временем оно станет ослепительным. Я сделаю для этого всё. Ты засияешь. Понимаешь? — Не очень, — честно признался Эдриан. — Ещё не время. Когда-нибудь ты поймёшь, что я хотел сказать, — пообещал Бенджамин, возвращая цветок на место и поворачиваясь к приёмному сыну. — А пока твоя задача — учиться и оправдывать мои ожидания. Запоминай, схватывай налету уроки, что я тебе преподам, и оставайся таким же чистым всегда, сокровище. Истинная драгоценность. Слушая этот поток первоклассного бреда, Эдриан начал сомневаться, что сделал правильный выбор. Если воспитанники интерната периодически раскуривали каннабис, то Бенджамин, кажется, не брезговал чем-то основательным и тяжёлым. Или просто был помешанным на мифической чистоте, которую умудрился увидеть в обитателе «Селтона», известного дикими нравами и зашкаливающим уровнем грязи. Образчик творческого человека с основательно подтекающей крышей. Спорить с ним, задавая большое количество наводящих вопросов, тем самым провоцируя раздражение, Эдриан не стал. Прикусил язык и решил плыть по течению, стараясь при этом использовать все известные ему навыки выживания в местах со сложной атмосферой. Мимикрировать, притворяться, выслуживаться, желая получить признание и, по возможности, ограждая себя от неприятностей. Эдди-задрот был хорошим учеником. Отличным. И он не собирался круто менять привычную линию поведения. К тому же... Бенджамин казался психом, но психом безобидным, не представляющим опасности, вызывающим снисходительные улыбки и понимающие взгляды, но не более того. Много позже, лёжа в луже крови и пытаясь не сойти с ума от осознания творящегося вокруг безумия, Эдриан понял, что никогда так сильно не ошибался. Жизнь в золотой клетке была не менее опасна, чем жизнь в крысином королевстве. Намного хуже. Там он мог дать отпор, а здесь был вынужден хранить молчание. Там он был независим, а здесь держал в руках не только свою, но и чужую жизнь. Всего лишь пешка в кровавой игре сумасшедшего гения, потерявшего драгоценное воплощение чистого искусства. Игрушка в руках человека, решившего доломать испорченный экземпляр, ставший напрасным вложением средств, не оправдавший возложенных на него надежд. А потому достойный жестокого наказания. Ничего кроме. -2- «В этом доме живёт искусство, а всё остальное умирает. Чахнет, как цветы без света и воды. Теряет силы. Высыхает. Затем — предсказуемо — ломается и обращается в пыль». К двадцати шести годам Эдриан, сменивший фамилию, полученную при рождении, по настоянию приёмного отца, превратился в разбитый сосуд, уничтоженный чужими руками и самостоятельно собравший себя заново. Без потерь — ожидаемо — не обошлось. Он безвозвратно утратил то самое свечение, за которым Бенджамин Соммервиль одержимо гонялся на протяжении длительного периода времени, но не слишком переживал на этот счёт. То, что считал невероятно важным, практически бесценным, Бенджамин, для него по значимости болталось на уровне плинтуса. Эдриан плевать хотел на свечение, коим ему полоскали мозги на протяжении полутора лет, а потому продолжал жить без него. Будь он настолько помешан на этой странной составляющей, способной отличать по-настоящему творческих людей от раздутых до невероятных размеров пустышек, вероятно, давно наложил бы на себя руки. И сейчас, неприкаянно бродя по всем глубинам ада, наверняка помогал бы обитателям данного места издеваться над приёмным отцом. Возможно, дослужился бы до главного по пыткам, но не остановился на этом, а продолжал придумывать всё новые и новые, самые жестокие и изощрённые способы. При этом понимал, что, сколько бы мучений не выпало на долю Бенджамина, он, Эдриан, никогда не испытал бы чувства морального удовлетворения. А, значит, всё было напрасно. К двадцати шести годам он успел отучиться в университете, освоив специальность, тесно связанную с искусством, продать картинную галерею, вручив её в руки человека, по-настоящему увлечённого этим делом, а не оказавшегося не в то время, не в том месте. Пожертвовать на благотворительность все вещи, купленные для него Бенджамином, и в мыслях выразить робкую надежду на то, что людям, ставшим счастливыми обладателями этих нарядов, повезёт в жизни больше, чем ему. Он избавился не только от вещей. Он избавился вообще от всего, что могло так или иначе напоминать о нескольких годах, проведённых под одной крышей с психопатом, однажды нацепившим маску благотворителя и попытавшегося втереться в доверие. Эдриан выставил на продажу все картины разом. Одну и вовсе подарил покупателю, решившему приобрести сразу два лота. С продажей особняка тоже затягивать не стал. В итоге банковский счёт пополнился на неполные пять миллионов, а кто-то получил дом своей мечты. Здесь тоже стоило выразить надежду на то, что новые владельцы окажутся счастливее, а не повторят трагический путь предшественников. Временами Эдриан думал, что получи омерзительная история его жизни широкую огласку, цена дома взлетела бы в несколько раз. Давно известно, что на свете немало чудиков, на счетах которых лежат приличные суммы, в голове дует ветер, а вещи для повседневного использования они предпочитают покупать не первые попавшиеся, а с историей. Желательно, чтобы она была трагичной, в противном случае покупатели теряют интерес. Дом с привидениями, свободно разгуливающими ночами по комнатам. Ванна, в которой Шарлотта Корде заколола Марата. И кинжал, при помощи которого девушка совершила преступление. Трон, на котором убили кого-то из королей. Кровать, на которой спала Мария-Антуанетта в ночь перед тем, как её заковали в кандалы и приговорили к смертной казни. Грубо говоря. Едва ли кто-то действительно намеревался продать ту ванну или кинжал, но общая тенденция великолепно прослеживалась. Чем больше крови, насилия, отпечатка боли и страданий на желанной вещи, тем лучше. Чем богаче история, тем больше количество желающих побороться за лот и с готовностью предлагающих за него сумму, втрое, а иногда и в десятки раз превышающую истинную стоимость. Впрочем, какое ему было дело до чужих странностей? Ему за глаза хватало своих. Он без дополнительно приложенных усилий привлекал повышенное внимание к своей персоне. Он не отличался тщеславием, потому не ставил перед собой задачи — превратить жизнь в бесконечную череду информационных поводов и не сходить с первых полос многочисленных изданий. Выставив особняк на продажу, он озаботился поиском нового жилья и остановил свой выбор на квартире. Жизни в частном доме ему хватило за глаза. Там было пусто, гулко, страшно, и он не собирался, выкарабкавшись из одного болота, безоглядно прыгать в другой. Ему требовалось что-то принципиально новое, чтобы жить, писать, пить кофе по утрам, никуда не спешить и, по возможности, радоваться жизни. Нужный ему вариант обнаружился почти сразу, и Эдриан ухватился за него, не желая отступаться, несмотря на отчаянное желание риэлторов подыскать ему что-то интереснее, роскошнее, изысканнее, способное подчеркнуть многогранность натуры будущего владельца. Риэлторы были настойчивы, он — тоже. Им пришлось сдаться, он праздновал победу и вскоре пил шампанское, держа в руках документы на квартиру, ставшую олицетворением его внутреннего мира, желаний и потребностей. В том виде, в каком их видел он сам, а не кто-то, наблюдавший со стороны и возомнивший себя заслуженным человековедом. К двадцати шести годам он успел добиться известности за счёт своих достижений, окончательно выйдя из тени покойного приёмного отца. И доказать, что является самостоятельной творческой единицей, а не продолжателем традиций. И уж никак не подражателем, что станет намеренно копировать стиль Бенджамина, стараясь создавать картины, авторство которых даже маститые критики и знатоки не сумеют определить со стопроцентной уверенностью. Эдриану пророчили такое будущее, он начал писать картины, в которых не промелькнуло ни капли сходства. Если творения Бенджамина отличало буйство красок и сияние, о котором он не переставал говорить, то полотна, написанные Эдрианом, отличались повышенным уровнем мрачности и были самим её воплощением. Тёмные тона, размытые силуэты, изломанные линии, когти, зубы, огромные клыки, вспарывающие беззащитное горло хрупкой маленькой жертвы, а сверху — китчевой вишенкой на торте — кружево и блёстки. Критики спорили до хрипоты. Одни видели в картинах отчаяние, другие — глубину и философское начало, третьи заверяли, что работы, напротив, очень поверхностны, и нет в них ничего такого, что могло бы вызвать интерес. Писали так каждый раз, но вновь и вновь возвращались, чтобы посмотреть на новое творение и оценить его. Бум рецензий, как восхваляющих, так и разносящих творчество молодого художника по всем фронтам, пришёлся на прошлую осень, что по времени совпадало с периодом проведения персональной выставки. Она носила название «Демоны прошлого» и включала не менее двадцати полотен, написанных в приступе неконтролируемого вдохновения всего за полтора года. Во всяком случае, так гласила официальная версия. Неофициальна, самая верная, была доступна лишь Эдриану и делиться ею с посторонними он не собирался. То, что его коллекция ужасов, выливаемых на холст в режиме нон-стоп, сумела снискать славу и получила немалое количество тёплых откликов, Эдриана, мягко говоря, удивило. Он до последнего сомневался и не давал ответа, а потом, за пару часов до истечения крайнего срока, набрал номер агента и произнёс решительное «да». Он позволил миру заглянуть себе в душу. Обнажился перед ним сильнее, чем Марина Абрамович во время скандального, с нотками трагедии, перфоманса «Ритм 0», но сообщать об этом не посчитал нужным. В противном случае, критики со всех сторон обмазали бы его восторженными соплями, попутно пытаясь влезть под кожу, чтобы определить, что же, на самом деле, творилось в жизни не совсем юного дарования, раз он создал такое. Люди, как Эдриан заметил, умели показательно сочувствовать чужому горю. Показательно и виртуозно. У него был собственный «Ритм 0», через который его, не получив согласия на проведение эксперимента, насильно протащил Бенджамин. И именно этот момент прошлого нашёл отражение в изображённых разрозненных фрагментах. Там было всё, о чём не получалось рассказать. То, о чём невозможно было молчать, потому что оно сводило с ума. Методично, закономерно, мастерски. Чёрная краска, холсты, одиночество, песни «Black & White» в наушниках, резкие жесты, ненависть, выплеснувшаяся в непонятные образы — его рецепт избавления от ранящих воспоминаний был именно таким. Сильнее, чем успех выставки, Эдриана удивил спрос на его работы. Нашлось несколько коллекционеров, желавших приобрести тот или иной персональный страх. Не самые большие суммы, начиная от двадцати тысяч, постепенно росли, агент пытался достучаться до пребывавшего в коме благоразумия, но Эдриан оставался непреклонен. — Нет. Нет. НЕТ, — раз за разом отвечал он Бьянке. Сначала тихо и спокойно, а к финалу переходя на экспрессивный тон. Бьянка давилась десертом, делала большой глоток из бокала, начинала активно жестикулировать, доказывая, что он совершает самую большую ошибку в жизни, отказываясь принять заманчивое предложение. Это повторялось трижды. Обещало повториться ещё неоднократно. Понимать английский с первого раза Бьянка категорически отказывалась, несмотря на то, что разговаривала на нём прекрасно, без намёка на акцент. — Ни одна из этих картин не написана для продажи, — уверенно произнёс Эдриан, сминая салфетку. — Смотреть, но не трогать. С моей стороны, это было бы слишком цинично — выставлять свои страхи на продажу. Я их и бесплатно никому не отдам. О деньгах речи вообще быть не может. — Ваши картины — действительно воплощение реальных страхов? — поинтересовался у него за спиной обладатель низкого, но весьма приятного голоса. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам? — Кто вы? — не слишком дружелюбно спросил Эдриан. Мужчина был темноволос, упакован в деловой костюм и производил впечатление весьма уверенного в себе человека, рождённого, чтобы переубеждать противников в споре. Общение с незнакомцами не выбивало Эдриана из колеи, не заставляло срываться с места и прятаться в тёмном углу. Вместе с тем, давалось не так просто. Вести споры ему хотелось того меньше, чем разговаривать. — О, мистер Моретти! — радостно воскликнула Бьянка. — Я искренне рада вас видеть. Возможно, вы сумеете переубедить этого упрямого осла. Я, признаться, потеряла всякую надежду. — А, значит, это вы потенциальный покупатель, — сообразил Эдриан, вспоминая разговоры-предшественники, в которых пару раз мелькнула эта фамилия. — Добрый день. Перейдём сразу к делу. Я не продаю картины. На уступки не пойду. Исключения не сделаю. Простите, но это только моя история, и я не хочу, чтобы её фрагменты хранились в других местах. — Бьянка, вы не могли бы оставить нас наедине? — спросил мистер Моретти, выразительно посмотрев на агента. — Да-да, — произнесла, отставляя опустевший бокал и подхватывая сумку. — У меня как раз намечена ещё одна важная встреча, потому... — Удачи, Бьянка, — пожелал мистер Моретти и вновь обратился к Эдриану. — Говорите, что не собираетесь разделять коллекцию. И где же ей, по вашему мнению, место? — Прах к праху, — отозвался Эдриан, бездумно водя вилкой над тарелкой, но ничего не накалывая на зубцы. — То есть? — уточнил Моретти. — Им место там, откуда не возвращаются, — представил развёрнутый вариант ответа Эдриан, откладывая вилку и задумчиво глядя на собеседника. — Когда выставка закончится, я планирую совершить акт вандализма, уничтожив каждую из этих картин. Да, я потратил на их создание полтора года, а ещё силы, средства. Но это было моё время, мои силы и мои деньги, потому я имею полное право — самостоятельно распоряжаться своей собственностью так, как посчитаю нужным. Я считаю, что их ценность весьма сомнительна. Купив её, вы бросили бы деньги на ветер. — Обольёте своих демонов кислотой, чтобы они скукожились и пошли пузырями? Корчились в агонии и кричали, умоляя о пощаде? — Разрежу на части, свалю в одну гору, щедро оболью бензином и подожгу, — ответил Эдриан, сжимая ладонь в кулак и устраивая на нём подбородок. — Вы... — Что? — Осудите меня за это? — Нет. — Вот и славно. Тогда... Присоединяйтесь к вакханалии, если захотите. — Захочу, — последовал немедленный ответ. Эдриан улыбнулся. От его предложения веяло безрассудством. Фактически, он то ли навязался постороннему человеку, то ли навязал его общество себе. Осознание накрыло с небольшим опозданием, но он не стал забирать слова обратно. Пошёл дальше. — Договорились, — произнёс, протянув ладонь для рукопожатия. — Эдриан. — Истон. — Очень приятно. — И мне. Интуиция, кричавшая, что этот человек талантлив в спорах, оказалась бесконечно права. Истон Моретти был адвокатом, а потому переубеждать людей умел не на любительском, а на высокопрофессиональном уровне. Делал это нередко, с огромным удовольствием и, в большинстве случаев, выходил победителем из столкновений. Своё обещание он исполнил и к вакханалии присоединился, но не в качестве непосредственного участника. Как наблюдатель, с сожалением признающий, что Эдриан, делясь планами, не шутил. — Если бы ты знал, что стоит за каждой из этих картин, тебя бы от них отвратило, — произнёс Эдриан, проводя ножом по изображению, надавливая как можно сильнее, вкладывая в каждый жест всю ненависть, на какую был способен. — Меня перманентно тошнит от каждой из них. — Быть может, расскажешь? — Нет. Истон понимающе кивнул. И, к чести его, не начал настаивать на важности откровенных разговоров, чем заработал несколько дополнительных баллов. Эдриан терпеть не мог людей, знакомых с ним без году неделю, но отчего-то придерживавшихся мнения, будто именно они точно знают, что ему необходимо для счастья. Как он должен поступить, чтобы избавиться от всех проблем разом, с кем подружиться, а кого держать на расстоянии. Что рисовать, какие премьеры посещать, о чём писать на своих публичных страницах. Они знать его не знали, составляя мнение на основании знакомства с образом, наблюдали со стороны и перекинулись с ним буквально парой слов, но всё равно считали своим долгом что-то посоветовать. Обычно эти разговоры были обречены ещё на стадии зарождения. Здесь всё пошло по другим канонам. Истон не включил талант оратора и не начал рассказывать об отличиях настоящей действенной психотерапии от деструктивной самодеятельности. Не хватал Эдриана за руки, не отбирал нож и не призывал посмотреть страхам в лицо, оставив их невредимыми и повесив на самом видном месте в квартире. Он стоял, прислонившись спиной к деревянному ограждению, пил виски, наслаждался осенними пейзажами, которые действительно стоили того, чтобы на них полюбоваться. И молча страдал от осознания, что уйма денег совсем скоро не то, что по ветру разлетится, а будет спущена в канализацию. Но Эдриан говорил дельные вещи. Это были его картины, и он имел полное право распоряжаться ими так, как пожелает. Никто не мог оспорить это право. Никто не мог его отнять. Эдриан продолжал методично превращать свои мечты в реальность. Он резал ножом, дорывал руками и швырял испорченные холсты в одну кучу. Без тени сожаления, но с потрясающей, завидной решимостью. Поливал их горючим, бросал одну за другой спички и смотрел невидящим взглядом, как сгорают за считанные минуты полтора года работы и несколько лет мучительных воспоминаний. Огонь давно погас, пепел успел остыть, и Эдриан набрал полные его пригоршни. Сгребал жадно, глядя, как под ногтями образуется широкая чёрная кайма. Растягивал пепел по коже с таким усердием, будто пытался слиться с ним окончательно. Рисовал ему одному понятные рисунки. С сожалением резюмировал: облегчение было минутным. Слова об избавлении от страхов подобными способами — ложью, а его желание убежать от прошлого — проявлением фантастической наивности. Истон, подошедший к нему сзади, ограничился всего одним вопросом: — Как ощущения? Эдриан прикрыл глаза и покачал головой. Прикусил губу. Провёл несколько минут в молчании, прежде чем нашёл подходящие слова. — Я только что сжёг, как минимум, четыреста тысяч долларов, — произнёс размеренно, постепенно осознавая масштаб своих деяний. — Уничтожил, не моргнув глазом. Сделал это в надежде, что мне станет хорошо, и прошлое, наконец, отпустит. Но, как ты, наверное, догадался, моя не совсем новаторская психотерапия не дала желаемого результата. Я не рад. Не счастлив. Не свободен. Мне всё ещё плохо. Как вариант, хуже, чем было прежде. Потому... Возможно, мне стоит пойти проверенным способом и напиться? — Снова приглашаешь присоединиться? — уточнил Истон. — Приглашаю. Ты как? Согласен? — Да. -3- В списке положительных качеств Истона можно было смело, с закрытыми глазами, ставить плюсы напротив каждого пункта и не бояться ошибиться. Он был добрым, заботливым, ненавязчивым. Понимал, когда нужно что-то сказать, когда лучше промолчать и не раздражать своим присутствием поблизости — иными словами потрясающе чувствовал перемены в настроениях и умел под них подстраиваться. Он был отличным собеседником, способным поддержать любое начинание, а не зацикливался, как некоторые, исключительно на собственной персоне и не навязывал то, что интересно ему. Умело вворачивал в свою речь случаи из практики, так что это смотрелось органично, а не как попытка покрасоваться перед публикой и похвастать наличием широкой клиентской базы, как следствие, своей успешностью. Истон был щедрым, и при определённом стечении обстоятельств это тоже вполне засчиталось бы за плюс. Но подарки Эдриан не принимал, в ресторанах предпочитал расплачиваться за всё самостоятельно, а потому можно было с уверенностью сказать, что ни цента из средств Истона потрачено на него не было. Истон был привлекательным внешне, и сколько бы ни кричали другие люди о прекрасных душах, которые нужно замечать в первую очередь, а только потом обращать внимание на лицо, Эдриан придерживался иного мнения. Его можно было обвинить на этой почве в недалёкости и любви к стереотипам, но он бы только хмыкнул в ответ. Эдриан искренне считал, что человек, которого рассматриваешь в качестве возможного партнёра, должен притягивать к себе взгляд. Этот человек может быть не слишком привлекательным по меркам окружающих, но красивым именно для него. У Истона, при желании, можно было отыскать вагон и несколько маленьких тележек прекрасных черт характера. Его можно было полюбить за считанные минуты, а если не полюбить, то попасть под очарование однозначно. Но так получилось, что никто за столько лет существования человечества не придумал способа опротестовать и переломить истину, заключавшуюся в пафосной формулировке «Любовь зла». Продолжение в дополнительном озвучивании не нуждалось, его и так все прекрасно знали. У Истона было множество достоинств, тем не менее, обнаружился один весомый недостаток, способный перевесить все положительные черты. Возможно, это был даже не недостаток, как таковой, а ещё одно достоинство, но в исковерканной системе ценностей Эдриана оно проходило со знаком минус. Истон мог быть каким угодно, но он никогда, ни при каких обстоятельств не стал бы другим, вполне определённым человеком. И именно этот фактор поставил огромный могильный крест на их отношениях, развивавшихся очень неплохо и крайне романтично, с точки зрения немногочисленных наблюдателей. Эдриан пытался. Очевидно, пытался, но так и не смог. Они посещали вместе выставки и отдельные светские мероприятия, проводили вместе приличное количество времени, напивались, когда это было необходимо, под настроение играли в настольные игры, под другое настроение — самозабвенно трахались. И со стороны выглядели счастливой, почти семейной парой, которая совсем скоро решится перейти на новый уровень отношений. Обменяться кольцами, купить общий дом в пригороде, а вместо детей завести пару симпатичных лабрадоров, что будут носиться с громким лаем по участку. Некоторые общие знакомые, как выяснилось со временем, действительно ждали от них такого шага, но вместо сообщения о решении поселиться вместе получили новость о расставании. Проведя вместе осень и зиму, они приняли это решение с наступлением весны. И с выходом нового сингла группы, молчавшей три года. Те, кого их успех раздражал, пророчили формации Синклера и Локхарта забвение. Находились в предвкушении появления официального заявления о распаде и прекращении деятельности, а вместо этого получили сингл, носивший название «Крысиное королевство». Едва ли многие знали, что послужило источником вдохновения. Эдриану понадобилось всего одно прослушивание, чтобы увидеть за песней образ музы Джулиана. Они не контактировали напрямую, но уколоть его Джулиан постарался, мастерски надавив на все болевые точки. Его можно было поздравить с победой. Получилось прекрасно. Швы разошлись, раны снова кровоточили, прошлое укутало с головы до ног, и объятия его были похожи на падение в глубокую пропасть, дно которой усыпало битое стекло. Сингл ворвался в чарты. Сингл прочно оккупировал первые места. Сингл заставил вспомнить, кто здесь короли альтернативы, и чью карьеру ещё очень рано хоронить. Они не исписались, они только начинают настоящее восхождение. Сингл стал поводом — заговорить о расставании и принять правильное решение. Ничто не предвещало. Само собой получилось. Одно зацепилось за другое и привело к таким вот последствиям. Всё началось с того, что Истон, незаметно подобравшись, прихватил свободно болтавшийся наушник и полюбопытствовал, что слушает Эдриан. Несмотря на то, что вкусы их в плане музыки прилично различались, не узнать исполнителей Истон не мог. — Опять они? — спросил, чуть вскинув бровь. — Да, снова, — подтвердил Эдриан, подавив желание вырвать наушник из рук Истона. — Неужели настолько нравится их творчество? — Чрезвычайно. — Точно творчество или кто-то из исполнителей? — беззлобно поддел Истон, не подозревая, что шутка содержит огромную долю правды. — А если так, то что? — ощетинился Эдриан, всё-таки выхватывая наушник. — Запрещено законом? Будь добр, процитируй мне выдержку из законодательства, в которой сказано, что любить артистов противозаконно. Хочу знать, за что меня могут призвать к ответственности. — Удивительно. — Что конкретно? — Никогда бы не подумал, что с тобой может приключиться такое. — Какое? — Не думал, что ты вдруг уподобишься малолетней фанатке и... Наткнувшись на красноречивый взгляд, Истон благополучно заткнулся. Конфликт можно было разрешить, переведя всё в шутку и вновь сделав небо безоблачным, но тут понесло уже Эдриана. — Уподоблюсь малолетней фанатке и что? Что ты хотел сказать? Буду затирать альбомы до дыр? Или по-глупому течь от мыслей о медийной персоне, мечтая хотя бы раз с ней загаситься? Или что? Когда мы с ним познакомились, он к шоу-бизнесу никакого отношения не имел, и предпосылок к тому никаких не было. Они играли дерьмо, пели его же и, несмотря на многочисленные попытки, никак не могли найти сумасшедшую звукозаписывающую компанию, готовую вложить деньги в их раскрутку. Я, кстати, солидарен с теми компаниями. Я бы и сам в таких исполнителей ни цента тогда не вложил... Эдриан понимал, что рассказывать историю жизни вовсе не обязательно. Больше того, лучше бы ему заткнуться прямо сейчас. Не получалось. Его несло всё дальше и дальше. Он сдирал кожу, выворачивая себя наизнанку и методично проходя по дороге, усеянной осколками, ржавыми гвоздями и иным травмоопасным мусором. Он смаковал каждый миг, каждый краткий эпизод, проведённый вместе с Джулианом, он падал в свою незавидную, болезненную и больную одержимость, и заставлял тонуть в ней ничего прежде не подозревавшего Истона. От распахнувшихся дверей гостиной, разбитой чашки и протянутого ему наушника, до разбитой губы, красного снега, скандала и проклятий. Эдриан умолчал лишь об истинной причине расставания, а остальное выдал на одном дыхании. Но чёрта с два ему стало легче. С молчанием пришло опустошение, а не освобождение от груза прошлого. — Считай меня максималистом и инфантильным кретином. Считай меня сумасшедшим, но всё ещё люблю его, и кроме него мне никто не нужен, — подвёл итог Эдриан. Истон не посчитал, но и разговор продолжать не стал. Адвокатская практика позволяла ему понимать, в каких делах есть потенциал, а какие заранее обречены на провал. Он развернулся и ушёл. На следующий день они разговаривали по телефону, и это была вполне милая беседа, завершившаяся принятием решения о расставании с сохранением приятельских отношений. Пока одни люди составляли себе идеальное представление о возможном сексуальном — и не только — партнёре, Эдриан совершенно спокойно проходил мимо отношений, как таковых. Он не пытался завести их, поскольку прекрасно понимал, что тянет лотерейный билет, обречённый на проигрыш. Или дающий минимальный выигрыш, не стоящий внимания и приложенных усилий. Спустя семь лет после последней встречи лицом к лицу и девять — знакомства, он всё ещё готов был с лёгкостью расцарапать себе запястья и расписаться кровью в том, что человек, к которому его продолжает притягивать, будто магнитом, бить током, выжигая до основания, и снова притягивать — Джулиан Синклер. Быть может, не единственный в мире человек, его ненавидевший. Но, совершенно точно, единственный, чья ненависть достигала вселенских масштабов и стоила ненависти всех остальных, собранных воедино.
