#14
31 декабря 2018 г., 14:19
Сколько лет должно пройти, Прежде чем я забуду тебя? Сколько миль должно разделять нас, Чтобы я перестал думать о тебе? (с) Black & White — «Сколько?»
-1- — Чёрт, — процедил Джулиан, запуская ладонь в волосы и ощутимо за них потянув. Запрокинул голову и несколько раз приложился затылком о стену. Последним, что Джулиан запомнил, было бледное лицо Эдриана, показная ухмылка и окровавленные пальцы. Джулиан сидел прямо на полу и смотрел то в потолок, то на дверь, то в стену. Внутри всё жгло, переворачивалось и рвалось на части. Он пытался успокоиться, поверить, будто всё обошлось, опасности нет, неприятных последствий тоже не будет, но аутотренинг не действовал. Его продолжало колотить, как в ознобе, а к горлу то и дело подступала тошнота. Перед глазами всё плыло. Он думал: ещё немного, и его стошнит. Может быть, когда это случится, станет легче. Пока они с Эдрианом ехали в машине, никто из них не проронил ни слова. Они продолжали хранить молчание, поднимаясь в лифте. Могли молчать, сколько угодно. Но тишина всё-таки была нарушена. — Документы, — озадаченно произнёс Джулиан, когда створки лифта разъехались в стороны. Сказал и тут же заткнулся, осознав, насколько косноязычно и неуместно это прозвучало. — Я предусмотрительная сволочь, не беспокойся, — хмыкнул Эдриан. — Всегда таскаю с собой страховку. Но и без неё наложение пары швов меня не разорило бы. — Ты... — Как я себя чувствую? — словно прочитав его мысли, предположил Эдриан. — Лучше всех. Во всяком случае, откидываться прямо сейчас не собираюсь. Совсем не то, о чём следовало говорить. Не те слова и не те формулировки. На языке крутились иные высказывания, но стоило открыть рот, и от пламенного спича, наполненного благодарностями и вполне себе искренней заботой, не осталось и следа. Всё, что он сумел произнести, было сухим, скупым и показательно-равнодушным. — Чёрт, — повторил Джулиан, вытаскивая телефон из нагрудного кармана и открывая новостную ленту. Представить, что там происходит, и какие темы обмусоливаются, было несложно. На территории сетевого пространства творилось настоящее безумие, новостные порталы сходили с ума и дрались за право первыми опубликовать новость, способную всколыхнуть застоявшееся болото. Заголовки один другого вычурнее пытались перетянуть внимание, журналисты смаковали подробности. Непосредственные участники удалились с места преступления, отдуваться за них, раздавая комментарии, пришлось другим людям. Оглянувшись ненадолго, Джулиан увидел, как толпа журналистов ломанулась к Нилану, спустившемуся со сцены. Отметил, с каким трудом охранники, оставшиеся рядом с Нилом, удерживают оборону, но всё равно схватил Эдриана за руку и потащил к чёрному входу, разумно рассудив, что так их шансы на успешный побег возрастут в несколько раз. Чтобы сохранить способность трезво мыслить, следовало придерживаться определённой линии поведения. Достаточно простой совет — не смотреть на Эдриана. Не поворачиваться в его сторону и не вздрагивать каждый раз, когда взгляд зацепится за некогда белую ткань, превращающуюся в насыщенно-бордовую. Не задавать вопросов, не концентрироваться на случившемся, не думать об этом. Не думать вообще ни о чём. Интуиция, неоднократно попадавшая впросак, на сей раз не обманула. Отличное выступление, во время которого Джулиан выложился не то, что на сотню — на всю тысячу процентов, получило совсем не радостное продолжение. И яркие краски разноцветного фейерверка залило тёмно-красным цветом. Они отыграли все песни, входившие в сет-лист. Несколько раз вышли на бис, но публика продолжала требовать их к себе. Джулиан не мог им отказать. Не сегодня и не сейчас. Как всегда и бывало в подобных ситуациях, им овладело чувство бесконечного восторга и такой же эйфории. Он ценил первые концерты тура. Это невероятное, необыкновенное чувство. Невообразимо сладкий миг старта, когда появляешься на сцене после перерыва, а публика встречает тебя оглушительным криком, и становится ясно — за время молчания их обожание не ослабело. Они по-прежнему готовы проникаться историями, они готовы дарить свои чувства. Они — часть фандома, часть, своего рода семьи, появившейся стараниями нескольких человек, когда-то последовавших за мечтой и не отказавшихся от неё. Попытки прощупать почву, работа с новым материалом. Джулиан не пропускал репетиции, не срывал саунд-чек, но кривляния в пустом зале и выступление перед аудиторией были несравнимы между собой. Если первое всегда шло играючи, то второе, в обязательном порядке, сопровождалось толикой волнений. И было, по-своему приятно, избавиться от них, набраться уверенности, попутно заставив зрителей переживать и волноваться. Любил те выступления, что значились в середине, поскольку к тому времени материал был обкатан, неоднократно исполнен, а потому из нескольких вариантов импровизации получалось выбрать лучший, его же и использовать. Он не переставал совершенствоваться, и к финалу тура песни получали великолепную огранку, превращаясь из алмазов в бриллианты. Заключительные концерты тура Джулиан не просто любил. Он их обожал. Для него это была не просто точка в продолжительном путешествии. Это была ещё одна прожитая жизнь, рассказанная история, в финале которой он как будто умирал, отдав концертам всего себя. На время. Дать себе передышку, чтобы затем восстать, подобно фениксу, из пепла. Создать ещё одну историю, прожить ещё одну жизнь. Сменить множество лиц и масок, превратить обезличенного лирического героя, решившего поделиться историей, состоящей из десятка-другого треков, во вполне узнаваемую личность. Подарить ей индивидуальность. В этот раз у него, несомненно, получилось. Он чувствовал это, видел, слышал, знал. Он пел, и публика повторяла за ним слова каждой песни. Десятки тысяч голосов, в унисон рассказывающих историю жизни, нашедшую отражение в стихотворных строках. Это было счастье. Самое настоящее. Бесконечное. То, на волнах которого хочется плыть всегда. И он плыл. Концерт явно длился дольше, чем планировалось, но Джулиану было мало. Он хотел оставаться на сцене, как можно дольше. Видеть счастливые лица зрителей, слышать их голоса, наслаждаться взаимодействием. Попутно, как во время самого первого концерта, отыгранного в рамках данного тура, высматривать в толпе знакомое лицо. Искать его с отчаянной надеждой, верить, что Эдриан всё-таки не разорвал билет, а решил появиться и напомнить о своём существовании. Кажется, если бы он показался раньше, если бы события не приняли трагический оборот... В этот вечер всё могло измениться. Он собирался сказать правду. О том, что человек, которому посвящён альбом, действительно существует. О том, что его чувства к этому человеку до сих пор не умерли, и попытка вынести всё на люди была глупой, но весьма действенной. Он не стал бы называть имён, но всё остальное действительно собирался сделать. Последнего выхода на бис не случилось. Зато события завертелись стремительно. Так, что Джулиан и рта раскрыть не успел. Всё это походило на розыгрыш, но оказалось правдой. И нож в чужих руках, и кровь на пальцах Эдриана, и его крик, разлетевшийся над концертной площадкой, когда лезвие вошло в тело — всё было настоящим. Всё происходило в режиме реального времени. Поклонник, поставивший перед собой цель и не замечавший препятствий, прорвался на сцену. Следующим, кто рванул на сцену, был Эдриан, оказавшийся проворнее и охраны, и нападавшего поклонника, возомнившего себя вершителем судеб. Занесённое лезвие, отразившееся на огромных экранах, вонзилось Эдриану в плечо, а не в шею Джулиану. Захватывающий сериал, построенный на импровизации. Наверняка кто-то сначала подумал, что это — часть шоу, а потому наблюдал с интересом, считая сценку подводкой к объявлению заключительной песни. Смазанные кадры. Поплывшие контуры. Размытые краски. Взгляд. Охрана, осознавшая серьёзность происходящего. Эдриан, прикусывающий щёку и бледнеющий на глазах. Капли пота, выступившие у него на лбу. Растекающаяся с ужасающей скоростью кровь, слишком сильно выделяющаяся на фоне белой рубашки. Зал, охваченный паникой. Отчаянный вопль в толпе. Смерть в прямом эфире, на глазах у множества зрителей. Всё это теперь было в новостях. История о создателе легенды, о ранении известного художника, решившего поиграть в супергероя и закрывшего собой родственника, о промахах охраны, и о многом другом, нашедшем отражение на сетевых страницах. Пользователи на сообщение реагировали по-разному. Нашлись те, кто искренне сочувствовал случившемуся, дали знать о себе и те, кто упрекал Джулиана за внезапное исчезновение. Его, брошенное на ходу: «Простите, я вынужден вас покинуть» подтолкнуло отдельных пользователей к написанию текстовых простыней, переполненных негодованием. Глядя на то, как в Инстаграме комментарии множатся, добавляясь по десятку в секунду, Джулиан лишь криво ухмылялся. Впервые за весь тур, во время которого он играл роль благородного юноши из школы со строгими правилами, ему было наплевать на мнение окружающих. И он не сомневался, что если захочет послать кого-то из комментаторов на хер, мысль о репутации его не остановит. Ему наплевать. НА-ПЛЕ-ВАТЬ. На все возмущения, на все обвинения. Джулиан знал, что поступил правильно, когда схватил Эдриана за руку. Иные варианты поведения он не рассматривал. Он должен был отвезти Эдриана в больницу и удостовериться, что с ним всё действительно в порядке. А ещё Джулиан знал, что с временным сухим законом, с этого дня, покончено. Сегодня ночью он, оказавшись за закрытой дверью своей квартиры, напьётся, как свинья. И, может быть, его, наконец, отпустит. Сейчас напряжение достигло пика. Мозги, обрабатывавшие информацию, грозились взорваться с минуты на минуту. Чем дольше Эдриан находился за закрытой дверью, тем сильнее становились опасения. Тревога, прежде сидевшая рядом и напоминавшая о себе периодически, окончательно опутала Джулиана невидимой паутиной. Поймала в сети, зажала в тисках и безостановочно трепала нервы, а он покорно вёлся на примитивную провокацию, не находя сил для сопротивления. Джулиан с шумом выдохнул и медленно поднял глаза, услышав скрип. Эдриан появился в коридоре в гордом одиночестве. Он не надевал куртку — набросил её на плечи, стоял, засунув здоровую руку в карман, и выжидающе смотрел на Джулиана. Все важные, нужные, по-настоящему необходимые слова моментально испарились, оставив вместо себя привычную пустоту, постепенно перерождавшуюся в раздражение. Удивительное свойство. Пробуждать теплоту и сострадание к своей персоне, оказываясь в опасности, и провоцировать отторжение, когда всё плохое отступает. Буквально пару минут назад, пока ситуация находилась в подвешенном состоянии, Джулиан готов был клясться в вечной любви и расписываться под каждым признанием кровью. Когда Эдриан смотрел на него с привычной надменностью и превосходством, скрывать которое не считал нужным, его хотелось засунуть головой в унитаз и посмеяться над собственной наивностью. Любовь, преданность, неумение жить на расстоянии, неумение дышать в полную силу без этого человека. Как же! Стоит Эдриану услышать признание, и больничный коридор наполнится его смехом, разносящимся по этажу, резонирующим от стен и заполняющим всё пространство. Признание, как доказательство слабости. Признание, как повод посмеяться над другим человеком, не сумевшим разделаться за внушительный период времени со своими зависимостями. Можно слезть с бутылки и начинать день со смузи из сельдерея, можно отказаться от кокаина и начать пропагандировать всеми силами здоровый образ жизни, можно перестать устраивать скандалы и переписать заново весь райдер, прося у организаторов минимум всего необходимого, не выходя за рамки. Но нельзя забыть о первом настоящем чувстве и человеке, их пробудившем отныне и навсегда. О человеке, на существование которого получалось закрыть глаза, пока он находился вдалеке и не мельтешил поблизости. Только тогда, но никак не в остальных случаях. Когда он находится рядом, здравый смысл благополучно отправляется на хрен, капитулирует, размахивая белым флагом. Весь спектр эмоций: от всепоглощающей ненависти до разрушительной, аномальной любви, направленных на одного человека и пронесённых через года. Желание обнять, крепко прижать к себе и не отпускать, сменяемое желанием убраться отсюда поскорее, предварительно наговорив гадостей и посмеявшись над собачкой, вновь прибежавшей на зов хозяина. Последнее звучало смешно. Собачка в их тандеме была одна. Она настойчиво бежала, громко лая и цепляясь в штанины хозяина. То ли желая снова стать любимой, то ли намереваясь укусить посильнее, чтобы запомнил надолго. А, может, и первое, и второе одновременно. Скорее, именно так. Эдриан плотно сжал губы и опустил голову, не представляя, что сказать. Он не собирался афишировать своё присутствие на концерте. Гораздо сильнее ему импонировала прежняя тактика поведения. Появиться, посмотреть шоу и удалиться, растворившись в толпе. Его планы нарушили, и он не придумал ничего лучше, чем броситься наперерез вооружённому поклоннику, одержимому идеей о смерти. Наслаждения от концерта не осталось вовсе. Эдриан с самого начала подсознательно ожидал чего-то подобного, и оно не заставило себя ждать. Джулиан перестал вытирать собой полы, выпрямился в полный рост и, оттолкнувшись обеими ладонями от стены, сделал шаг вперёд. — Как ты? — спросил, гася настойчивое желание прикоснуться. Привычно прихватить пальцами подбородок, заставить посмотреть прямо, а не рассматривать противоположную стену и пол. — Отлично, — отозвался Эдриан, перехватывая полы куртки здоровой рукой и направляясь к выходу. — Мне наложили несколько швов, а я героически вытерпел и ни разу не закричал во время экзекуции. Всё сложилось прекрасно. У меня завидное терпение, у доктора — золотые руки и отличное обезболивающее. Никаких проблем. Повезло, что твой несостоявшийся убийца оказался таким неловким. — Ранения в плечо не менее опасны, чем любые другие, — отпарировал Джулиан. — Если бы лезвие зацепило... — Просвещался, сидя в коридоре? Или я чего-то не знаю, и на самом деле ты мечтал стать доктором, но сцена, заговорщицки подмигивавшая софитами, сбила тебя с верного пути? — Просвещался, — не стал спорить Джулиан. Чистая правда, как она есть. Он успел пересмотреть десятки сайтов, описывающих возможные последствия безобидного, на первый взгляд, ранения, часто фигурировавшего в кинематографе. Они были достаточно зрелищными и серьёзными, вызывали сочувствие и сопереживание, при этом не мешали подстреленному на экране лебедю продолжать борьбу. В тех же фильмах говорилось, что серьёзными последствиями ранение в руку не грозит. На деле всё обстояло иначе. Результаты, отражённые на дисплее, порождали беспокойство. — Ко мне все прочитанные ужасы, отношения не имеют. Задумываться об этом не желаю, — подвёл итог Эдриан. — Могло, но не случилось. И хорошо, что не. Остальное меня мало волнует. — Конечно, — согласился Джулиан, замолкая. Между ними вновь воцарилось привычное молчание. До боли знакомое. До отчаяния угнетающее. Новая тема для разговора не появлялась, старая себя изжила. Общение жестами, взглядами, но не словами. Эдриан не стал протестовать, гордо заявляя, что вызовет такси и справится своими силами. Он сел в машину, продиктовал адрес и, тяжело вздохнув, закрыл глаза. Не пытался начать разговор, не сетовал на испорченный вечер, не жаловался на усталость, несмотря на то, что выглядел не лучшим образом, не грузил рассказами о боли и страхах, накрывших на концерте. Тактика бесконечного молчания. Тот самый фактор, о котором он говорил прежде, во время тура. Эдриан попытался сбежать от этого молчания, спровоцировать хоть какую-то реакцию, увидел кратковременную вспышку злости, порождённой приступом собственнических замашек. Так всё и закончилось. Его снова отбросило в зону тишины. Сейчас они находились в ней вдвоём. На редкость короткая дорога, очередной подъём в лифте, квартира, о которой Джулиан не знал прежде. Не видел, не оказывался в числе приглашённых гостей, не приходил без приглашения, а теперь ввалился, как к себе домой, спровоцировав очередную ехидную ухмылку. Здесь было пусто. Практически ничем не заполненное пространство. Минимум мебели. Пара картин, написанных неизменным чёрным цветом. Ни единого сходства с домом Бенджамина, где всё кричало о богатстве и заставляло чувствовать себя ничтожеством, посмевшим прикоснуться к высокому искусству грязными руками. Эдриан повесил куртку на спинку стула, повернулся лицом к Джулиану, обвёл здоровой рукой пространство комнаты. — Вот так я теперь живу, — произнёс с завидной невозмутимостью. — Нечто среднее между бывшей комнатой в интернате и спальней, выделенной для сиротки твоим дядюшкой. На первое, впрочем, похоже больше, но меня устраивает. Потому, если что, слова о миллионах в силе. Отдам. Тратить мне их всё равно не на что. Хотя... Зачем я это рассказываю? Тебе наверняка плевать. Ты ведь на огонёк заглянул не для того, чтобы оценить мои жилищные условия. Ты пришёл... Не знаю, зачем. Чего желает мой гость? Чай? Кофе? Меня? Почему ты здесь, Джулиан? Перестав кривляться, Эдриан подтащил пачку, вытянул сигарету и закурил. Со стороны он походил на неудачника, работающего в разговорном жанре, не успевшего отрепетировать номер, потому пытающегося отделаться сомнительной импровизацией. Всеми силами он стремился вовлечь зрителя в представление, сделать его живее, но терпел поражение. Джулиан не реагировал, хотя мог. Кофе? Чай? Меня? Его. И кофе на двоих. Можно одну кружку, чтобы пить по очереди. Или одну кружку и две трубочки, чтобы блядская романтика, а-ля подростковые годы, несмотря на то, что атмосфера не благоволит. А о подростковых годах и драмах того периода им лучше не вспоминать лишний раз. Долгий, обстоятельный разговор, а не обрывки фраз. Путешествие по лабиринтам ушедших лет, встречи с разнообразными призраками прошлого, прилично опоздавшие и потерявшие актуальность попытки закрыть тёмные пятна реальными событиями, а не надуманными причинами. Почему ты здесь, Джулиан? Действительно. Почему? — Я должен сказать тебе кое-что, — признался Джулиан. — Говори. Что мешает? По-моему, ничего. — То, что сегодня произошло. Этот поступок. То, что ты выскочил на сцену. Может, для остальных ты и стал героем, но для меня ты такой же, как прежде. Я благодарен тебе за спасение, но не более того. Никто не просил тебя геройствовать. И этот поступок... Он ничего не меняет. Вообще ничего. Джулиан собирался выпалить всё на одном дыхании, чтобы получилось быстро, подобно автоматной очереди. Вместо этого растянул каждую фразу, говоря тихо, уверенно и размеренно, стараясь убедить не только собеседника, но и самого себя. — Да, конечно. Ничего не изменилось, — кивнул Эдриан, затушив сигарету. — Если ты думаешь, что я, закрывая тебя собой, пытался заслужить прощение или подняться в твоих глазах, или ещё что-то такое, то нет. Я не пытался. Ни на что не рассчитывал и не преследовал никаких целей. Сделал то, что хотел сделать. То, что сделал бы любой, окажись он на моём месте. Шоу должно продолжаться, индустрия жаждет развлечений. А мне нужно кого-то слушать. Так получилось, что я с давних пор, чуть ли не с момента основания, поклонник вашей группы. И потому пытался защитить исполнителя, чей голос мне нравится, хотя обладатель его козёл припадочный и на себе любимом зацикленный. Это не предположение. Вполне себе аксиома. О последнем я, правда, старался не думать. Спасал незнакомца с красивым тембром, а не навязанного родственника, не бывшего любовника и не человека, спасшего меня от преследования. Признательность, благодарность и великодушное прощение оставь себе. Я прожил без них семь лет. Проживу ещё столько же. Проживу в несколько раз дольше. Дверь как раз за твоей спиной, Джулиан, и тебя никто здесь не держит. Убегай. Не задерживайся, а то вдруг случится ужасное и захочется остаться. — Спасение утопающих безвозмездно, то есть даром? — хмыкнул Джулиан. — Точно, — подтвердил Эдриан. — Хотя... Не совсем. Раз уж всё так удачно сложилось, могу попросить о небольшом одолжении? — Например? — Пара секунд и пара движений звёздной руки, — выхватив из стопки разномастных листов афишу и маркер, Эдриан протянул их Джулиану. — Распишись здесь, пожалуйста. Подсласти немного сегодняшний день. Джулиан продолжал стоять на месте, наблюдая за клоунадой, и Эдриан, вздохнув, сам к нему приблизился. Прихватил колпачок маркера, потянул и разжал зубы, позволив ему упасть на пол. — Хватит, — процедил Джулиан. — Хватит чего? — Дурачиться. Тебе не по возрасту и не к лицу. — Я серьёзен, — произнёс Эдриан. — Подпишите плакат, мистер Синклер. — И что я должен там написать? — спросил Джулиан, выхватив афишу и едва не разорвав её по неосторожности. — То, что пишешь обычно, когда просят другие почитатели таланта. Удачи? Счастья? С любовью? Не знаю. Что первым на ум придёт, то и напиши. — Для тебя будет особое сообщение, — пообещал Джулиан, оставляя размашистую подпись и швыряя на пол сначала плакат, а затем и маркер. — Наслаждайся, дорогой. И больше никогда не проси меня ни о чём подобном. — Мудила, — резюмировал Эдриан, посмотрев на испорченную афишу. — Был им и остаёшься. Кто бы из нас после таких выходок о поведении и возрасте заикался? — Не без этого, — согласился Джулиан, открывая дверь и собираясь выскользнуть из квартиры. Он почти исполнил задуманное, но в последний момент что-то неуловимо изменилось, и от былого решения камня на камне не осталось. Джулиан замер на мгновение, так и не сделав шаг, способный окончательно разделить их с Эдрианом. Вместо этого резко захлопнул дверь, словно собирался вынести её вместе с косяком к такой-то матери, развернулся. Вцепившись в воротник, рванул Эдриана на себя. Почти сразу оттеснил к стене, прижимая, не позволяя вырваться из капкана. — Почему ты всё ещё здесь, Джулиан? — Эдриан озвучил вопрос, отвечать на который хотелось меньше всего. — Почему ты не ушёл? Чего ты, на самом деле, хочешь? Рассуждать на заданную в первых двух пунктах тему было себе дороже. Стремясь дать развёрнутый ответ на каждый из них, Джулиан рисковал обнажить тщательно скрываемые мотивы. Не сейчас. Нет. Когда угодно, но только не сейчас. С третьим пунктом было проще. Никакой разминки для фантазии. Сделай выбор и продолжай игру. Эдриан предложил всё необходимое немногим ранее. Вряд ли забыл. Достаточно повторить за ним и не играть ужа на сковородке. Открыть рот и сказать. Так просто, верно? — И чай, и кофе, и тебя, — выдохнул Джулиан, прежде чем впился с отчаянием в хранившие горькое табачное послевкусие и припухшие от бесконечных прикусываний губы. -2- «Дверь всё ещё за твоей спиной, Джулиан». Слова прозвучали, словно ведро ледяной воды, опрокинутой сверху в самый неподходящий момент. Кофе не случилось, чая — тоже. Об откровенных разговорах по душам пришлось позабыть, вычеркнув их из обязательной программы вечера и удовлетворившись очередной порцией коротких отговорок. Наверное, это было закономерно и очень правильно. Наверное, иначе у них уже и быть ничего не могло, но где-то в глубине души Джулиан надеялся, рассчитывал, прикидывал. Его надежды не оправдались, а расчёты вышли ложными. Он задержался в квартире Эдриана дольше, чем планировал. Но навсегда не остался. Классический сценарий сказок, с неизменной формулировкой «Долго и счастливо» в конце, не сработал, пусть и намекал определённое количество времени, что возможно всё. Запах лекарств, шероховатая поверхность повязки под пальцами, теплота кожи. Разбросанные вещи в качестве замены удобной кровати. Громкий стон, сорвавшийся с губ, запрокинутая голова и сбившееся дыхание. Долгий пристальный взгляд в полутёмной комнате. Они не дошли до спальни. Начав целовать ещё в прихожей, Джулиан втолкнул Эдриана в первую попавшуюся комнату. Так вышло, что это оказалась мастерская. Вновь отправляться на поиски он не собирался, банально не хотел терять время. Они трахались прямо там, среди мольбертов, красок, разложенных повсюду кистей и прочей профессиональной херни, о предназначении которой Джулиан имел смутное представление. Не знал и знать не хотел. Яростно набрасывались друг на друга, словно с момента разлуки прошло не несколько недель, а долгие годы ожидания, и теперь обоим, наконец, удалось получить желаемое. Дорваться до необходимого, чтобы наверстать упущенное. Утолить голод, разгоравшийся всё сильнее и не желавший утихать, несмотря на неоднократные попытки избавиться от зависимости. Эдриан всегда представлялся Джулиану человеком немного не от мира сего. Быть может, доля правды в этом замечании проскальзывала. Он действительно был не из мира Джулиана. Не походил на других людей, обычных, привычных, до мелочей понятных и простых. Он был истинным произведением искусства. Всегда, везде, при любых обстоятельствах, независимо от влияния внешних факторов. Он оставался этим произведением всегда. Неудивительно, что дядюшка Бен, повёрнутый на идее высокого искусства, мечтал прибрать Эдриана к рукам. Джулиан думал об этом, неотрывно глядя на Эдриана и осторожно водя тыльной стороной ладони по его скуле. Разодранная спина саднила, дыхание никак не получалось привести в порядок, а на периферии сознания продолжали звучать отголоски горячего шёпота, звучавшего в промежутках между лихорадочными поцелуями: — Я люблю тебя. Всегда любил. Было спокойно, тихо и необыкновенно хорошо. Как будто, решив остаться, а не сбежав отсюда, он впервые за долгое время поступил правильно. Испортить идиллию, уничтожив её и разломав с особой жестокостью, у Эдриана получилось отменно. — Дверь всё ещё за твоей спиной, Джулиан, — сказал он, отводя глаза и глядя в стену. — Лучшее, что ты можешь сделать для нас обоих — уйти прямо сейчас. — Почему? — Потому что. — Весьма оригинальный ответ, но я бы предпочёл услышать нечто иное, — произнёс Джулиан, прикасаясь к краю повязки, наложенной поверх швов. — Считай, что мне нечего добавить, — отозвался Эдриан. — Всё, что хотел донести до твоего сведения, уже сказано. Я действительно люблю тебя. И любил всегда. Ты был первым человеком, пробудившим во мне чувства, над которыми я обычно смеялся. Первым и единственным, как бы сопливо не звучало. Но, знаешь, иногда любви недостаточно. Нет. Её всегда недостаточно. Вечно находятся непреодолимые обстоятельства, перед которыми она сдаётся. Мы с тобой — патологически несчастные люди. Счастливыми быть не умеем. По отдельности. Вместе — тем более. Порознь — никак, вместе — невыносимо. Жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах, жаль, что история наша сложилась и продолжает складываться так, как... складывается. Жаль, что между нами столько дерьма, и сколько не присыпай его блёстками, дерьмом от декорирования оно быть не перестанет. Помнишь, я говорил тебе однажды, что многое хочу рассказать, а ещё больше — скрыть? — Да, — коротко отозвался Джулиан. — Я всё ещё хочу это сделать. — Но? Что тебе мешает? — Но не могу. — Почему? — вернулся к прежнему вопросу Джулиан. — Подозреваю, решимости хватит ненадолго. Мне есть, что скрывать. Много больше, чем может показаться. Как вариант, однажды я наберусь смелости и... Но случится это не сейчас. — Ладно, я понял. — Понял что? — спросил Эдриан, перестав гипнотизировать стену. — Все эти туманные формулировки и рассказы о страшных тайнах, мешающих нам быть счастливыми — изящный способ избавиться от меня, — подвёл итог Джулиан, поднимаясь и начиная собирать вещи. От былой теплоты, спокойствия и уюта не осталось ни следа. Ощутимо повеяло холодом. Вернулось знакомое чувство. То самое, родом из юности, когда Бенджамин насмехался над ним и указывал на дверь, не уставая намекать на глубину и ширину пропасти, их разделявшей. — Молодец. Читаешь между строк, — ответил Эдриан, присаживаясь, нашаривая рубашку и набрасывая её на плечи. — Тебе следовало свалить сразу после незапланированной автограф-сессии, но раз уж так вышло... Ничего не поделать, только смириться и попытаться исправить ошибки. — Жалеешь? — насмешливо спросил Джулиан, натягивая джинсы. — О сексе с тобой? — Да. — Нисколько. Странно спрашивать об этом после того, как ты выебал меня во все дыры и после того, как я неоднократно позволил тебе это сделать. — А о чём тогда жалеешь? — О паре деталей своей биографии, наборе случайностей, приведших к такому результату. Например, о том, что в один из дней наша прекрасная мисс Халлидэй слегла с бронхитом, замены для проведения занятий не нашлось, и нас отпустили домой. О том, что был асоциальным ублюдком и не присоединился к одноклассникам, решившим завалиться толпой в боулинг, вместо этого поехал домой и стал свидетелем любопытного разговора. Но больше всего о том, что бросился догонять посетителя и предложил ему помощь. Дальнейшие события тебе известны. — Счастливо оставаться, — бросил Джулиан, надевая куртку и удивляясь, насколько уверенно звучит голос, притом, что внутри не осталось ни намёка на спокойствие. — Цепляйся за свои тайны дальше. Если они вообще есть. Получил в ответ неприличный жест и удалился, не забыв демонстративно хлопнуть дверью. Поставил точку. Сжёг мосты. Пообещал забыть. Действительно забыть, а не так, как обычно. -3- Малый джентльменский набор в дополнение к основным покупкам. Пачка сигарет, зажигалка и свежий номер криминального глянца «Freedom & Justice». Последнее Эдриан покупать не собирался, но взгляд непроизвольно зацепился за обложку и главную тему номера. Статья плюс интервью, под которые в свежем номере было отведено приличное количество страниц. И если в обычном глянце все заявленные полосы могли уйти под модные съёмки, дополненные парой бессмысленных строк, то, покупая данное издание, Эдриан мог с уверенностью сказать, что платит именно за информацию, а не за что-либо другое. Он всерьёз увлёкся чтением «Freedom & Justice» несколько лет назад, уже после смерти Бенджамина. Без особого интереса пролистывал большую часть номера, но неизменно зависал на специальной секции, обозначенной как «Хроники Декстера». Знакомясь с «Хрониками», Эдриан временами жалел, что журнал не попал к нему в руки раньше, когда он только собирался изменить жизнь к лучшему. Временами — радовался. Герои рубрики редко заканчивали хорошо, в большинстве случаев они получали по заслугам и оказывались на скамье подсудимых, но фантазии их, определённо, можно было позавидовать. В этом месяце журнал обещал эксклюзивное интервью с жертвой, отделавшейся лёгким испугом. Этакое приятное дополнение к материалу о покушении на известного музыканта и к статье, освещавшей схожие случаи в мировой культуре. Джон Леннон и прочие знаменитости, погибшие от рук почитателей своего таланта. Причины, толкнувшие на сомнительный путь, выход ситуации из-под контроля, отвергнутые чувства. Безумие отдельного момента, заставившего взять в руки оружие и бросаться с ножом или огнестрелом на тех, кого недавно превозносил, считал неземным созданием, обожал и возводил в ранг самых ярких звёзд. Дориан Декстер в присущей ему, характерной саркастичной манере препарировал историю, раскладывая всё по полочкам и восстанавливая события в хронологическом порядке. Сталкиваться с этим журналистом в реальной жизни Эдриану не доводилось, но за время знакомства с изданием он почти сроднился с постоянными авторами, потому примерно представлял, что там за характер. О характере Джулиана он знал ещё больше, потому не удивился бы, узнав, что интервью проходило в напряжённой обстановке, когда в воздухе то и дело вспыхивают молнии. Впрочем, он мог ошибаться, а собеседники — расстаться, крайне довольные друг другом. Джулиан, в принципе, ненавидел журналистов, и некоторые из них отвечали взаимностью, но большинство правил рано или поздно нарушались. Ничто не мешало этой закономерности сыграть и в данной ситуации. Миссис Эган, некогда исполнившая в жизни Джулиана роль крёстной-феи, тоже недолюбливала представителей пишущей братии, тем не менее, с Декстером разоткровенничалась, как миленькая, порадовав множеством эксклюзивных подробностей о жизни и любви скандальной актрисы мюзикла. Эдриан швырнул пакет с покупками на пассажирское сидение, закурил и, долистав до нужных страниц, погрузился в чтение. Издание — традиционно — оправдало его надежды. Текста действительно было предостаточно, фирменный стиль сделал своё дело, и чтиво оказалось занимательным, притом, что история вышла предельно простой и, наверное, даже примитивной. Не было хитрых заговоров или происков конкурентов. Одни лишь чувства, не нашедшие отклика, исказившиеся со временем и превратившиеся в нечто ненормальное. Единственное, что Эдриана поразило — сведения о давнем знакомстве Джулиана с несостоявшимся убийцей. На место создателя легенд претендовал человек, много лет вращавшийся в музыкальном бизнесе и неоднократно встречавшийся с причиной своего помешательства. Дружбы они между собой не водили, но вполне неплохо общались, оставаясь в рамках деловых отношений. Нэш Кэвилл, персона весьма известная в определённых кругах. Журналист, работавший в авторитетном издании, писавший рецензии на релизы различных исполнителей и, разумеется, не обходивший вниманием творения «Black & White». Интервью с группой он тоже делал, неоднократно присутствовал на пресс-конференциях, организованных компанией Эган, гонялся за Джулианом, словно одержимый, несколько раз добивался поставленной цели и получал аккредитацию, дающую пропуск за кулисы. Всеми силами использовал служебное положение, чтобы подобраться ближе к объекту мечтаний, добиться ответного внимания. Он старался, но каждый раз пролетал, не получая желаемого результата. Джулиан ценил его профессионализм, а проявления чувств не замечал. И замечать не хотел. Судя по интервью, он даже не подозревал об их наличии, потому правда стала для него шоком. Сотрудники мистера Кэвилла отзывались о бывшем коллеге исключительно в позитивном ключе. Говорили, что он был интеллигентным, очень сдержанным, но располагающим к себе молодым человеком. Да, он являлся поклонником определённой группы, но о том, что его любовь к творчеству способна привести к непредсказуемым последствиям, никто и предположить не мог. Он не грузил окружающих переживаниями, не навязывал свои интересы, казался разносторонне увлеченным. Об убийствах никогда не заговаривал всерьёз. Хотя, кто-то из информаторов не упустил возможности поделиться соображениями и припомнил печальный случай из жизни фронтмена «Bring me the Horizon». Резонансная история, когда некий пользователь сети, прикрываясь именем Оливера Сайкса, списывался с девушками-поклонницами, приглашал на встречу и убивал. Они летели туда воодушевлённые, наивно верящие, что проведут вечер в компании звезды, а находили смерть. В случае с Джулианом имя осталось незапятнанным. Никто не прикрывался его данными. Мистер Кэвилл претендовал не на место Джулиана. Жаждал занять вакантную должность его возлюбленного. Вёл расследование. Пытался создать сенсационный материал, докопаться до правды и узнать, чья история легла в основу третьего полноформатного творения. В отличие от большинства журналистов и поклонников, проглотивших историю о собирательном образе, он не поверил. Планировал раскрыть личность человека, заставившего Джулиана пережить самые запоминающиеся моменты любовной истории. Мечтал стать этим человеком. Создавал иллюзию взаимной любви. Окружал себя вещами, так или иначе напоминавшими о Джулиане, ассоциирующимися с ним. Резал фотографии, запечатлевшие Джулиана в компании Брук, писал на этих снимках, что девушка должна умереть. И наверняка радовался, узнав о расставании. Его мир, сначала объёмный, красочный, наполненный множеством интересных вещей, сузился и стал до неприличия мал, замкнувшись на одном человеке, жертв, совершённых во имя любви, не оценившим. Уместился в пределах небольшой комнаты, в которой всё буквально кричало не столько о любви к музыке, сколько об одержимости Синклером. Фотографии, плакаты, альбомы, разнообразный мерч, скупленный в промышленных масштабах. Письма о любви, написанные кровью. Газетные вырезки с обязательным указанием даты, рассортированные по множеству папок. Профиль в социальной сети Твиттер, с которого было оставлено немалое количество провокационных комментариев — утверждение, будто владелец аккаунта состоит в продолжительных отношениях с Джулианом. Чистая правда, ни намёка на преувеличение. Необходимость скрываться от вездесущих папарацци, мера предосторожности, а не попытка обмануть поклонников. Нэш мог с лёгкостью преподавать такой предмет, как Синклероведение, если бы последнее существовало в природе. Он сам придумал данное учение, сам же стал самым ярым последователем. Слухи о распаде группы, вызвавшие в своё время ожесточённые споры, тоже оказались на его совести. Он первым запустил эту новость в сеть, заявив о себе, как об авторитетном источнике, приближенном к исполнителям, а потому знающим всё из первых уст. Остальные издания подхватили истерию, поверив играм больного разума. Слетевший с катушек фанат, решивший, что они с известным музыкантом — не просто исполнитель и слушатель, а две половинки расколотого некогда единого целого. Их любовь — самая сильная и самая настоящая в мире. Они должны встретиться, несмотря ни на что. Быть вместе, вместе же умереть. Один станет легендой, погибнув прямо на сцене в заветные двадцать семь, другой войдёт в историю, как убийца, совершивший преступление на глазах у тысяч поклонников. Нэш не боялся, что зрители разорвут его на части, он бы обрадовался подобному повороту, поскольку и сам не собирался жить без Джулиана. Он долго вынашивал план и искренне считал его идеальным, но в последний момент схема дала сбой, и всё полетело в пропасть. Нэш стал информационным поводом, но до легенды не дотянул. А его смерть вышла смазанной и обещала забыться в ближайшие месяцы — какие там годы и десятилетия. Подумаешь, какой-то псих, набросившийся на артиста, а затем пырнувший себя ножом на сцене и откинувшийся прямо там, лёжа в луже крови. Кому какое дело до чужих тараканов? Представители «Эган-Медиа» дали комментарии по поводу случившегося, попутно пообещав усилить охрану и уровень безопасности во время концертов. Музыканты во главе с Джулианом выразили соболезнования родным и близким. Кажется, даже встретились с кем-то из них и попросили прощения за случившееся, хоть и не были ни в чём виноваты. Насколько Эдриану было известно, зла на них никто не держал, да и общественность, наблюдавшая за развитием событий, оказалась на стороне группы. В кои-то веки. Видео, в котором Нэш выскакивает на сцену, облетело интернет и стало вирусным. Об этом говорили. Его же, в основном, и обсуждали. Попутно доставалось службе безопасности, не сумевшей своевременно отреагировать. Себя Эдриан почувствовал звездой, вышедшей на новый уровень. Его имя в комментариях мелькало часто, но присутствие его поблизости и поступок никого не удивляли. В конце концов, они с Джулианом действительно были в глазах общественности родственниками. Без обвинений, конечно, тоже не обошлось. Как и без сожалений. Некоторые действительно печалились, что нож не попал Джулиану в шею. Старались, в основном преданные ненавистники, давно зарекомендовавшие себя неадекватными пользователями. Ничего нового они громкими высказываниями не сделали — в очередной раз подтвердили теорию об отсутствии мозгов. Такие люди были всегда. Мечтая о сцене — большой, а не местечковой, — каждый потенциальный искатель счастья должен был несколько раз подумать. Понять, что одни зрители и слушатели, проникшись, станут носить на руках и встречать каждый шаг криками восторга, а другие — ненавидеть и обильно поливать дерьмом. Единодушия точно не будет. Джулиан это знал. Вначале, судя по признаниям, реагировал остро, но с годами научился пропускать сомнительные комментарии мимо глаз и ушей, не акцентируя на них внимание. Эдриана они цепляли, и он, натыкаясь на саркастические замечания, каждый раз радовался отсутствию профилей в некоторых социальных сетях. Нет профиля? Замечательно. Нет риска — ринуться в бой, устраивая жаркие споры на потеху публике. Нэш умер. Концерт закончился. Музыка стихла. А тур, обещавший войти в историю, как самый успешный и самый тихий, внезапно превратился в самый скандальный из всех, проведённых группой, на данный момент. Завершение его ознаменовал не пакетик с коксом, выпавшим из кармана во время дефиле по красной ковровой дорожке, не лежание на сцене, не разнесённый в щепки номер в отеле и не вечеринка с элитными проститутками, а покушение на убийство. И смерть. Сомнительная точка. Символичная, в какой-то степени. Их с Джулианом любовная история закончилась смертью семь лет назад. Смертью она закончилась и теперь. Шекспировские страсти на новый лад. Вечная история. И даже методы во многом схожи с теми, что предложил на рассмотрение классик. Вместо яда — лекарство, имеющее ряд противопоказаний. Вместо кинжала — нож. Умри, Джульетта. Умри, Ромео. Читая цитаты из писем Нэша, Эдриан неоднократно ловил себя на мысли о сходстве чувств, ими испытываемых. Они оба любили Джулиана. Обожали. Были одержимы им. Разрушительное, угнетающее, неправильное чувство. Болезненное. Оно не дарило радости. Мучений предлагало превеликое множество — на любой вкус. Итог, к которому они пришли, разнился. Нэш собирался убить Джулиана, чтобы тот принадлежал только ему, а Эдриан решил отпустить, смирившись и приняв мысль о невозможности быть вместе. Несмотря на то, что с момента финального концерта прошло несколько недель, швы с пострадавшей руки давно сняли, и о ранении напоминал разве что небольшой шрам, Эдриана продолжало внутренне потряхивать. Каждый раз, когда он вспоминал. Каждый раз, когда перед глазами вставали события того дня. У него в мыслях всё это не укладывалось. И, он полагал, не уложится никогда. Что должно двигать человеком, чтобы он отправился убивать того, кого любит? Что? Эдриан задавался вопросом. Ответа не находил. Что ж, стоило в очередной раз признать справедливость и закономерность давнего утверждения об обратной стороне славы, далеко не всегда оказывающейся приятной и радостной. Эдриан посмотрел на фотографии Джулиана, сопровождающие материал, на красный цветок, горевший на шее насыщенными красками в любое время года. Осторожно провёл подушечкой пальца по глянцевому изображению. Погладил тот самый цветок, зажатый в драконьих клыках, и усмехнулся. — Одни убивают во имя любви, другие идут на преступление во имя ненависти. Поразительная закономерность. Что же ты делаешь с людьми, Джулиан? — спросил с иронией в голоса. — Что ваша семья с ними делает?#Эпилог
Если бы кто-то однажды Поставил меня перед выбором: Никогда не встречать тебя Или встретиться вновь, Я не раздумывая, Выбрал бы второе. И заново написал Историю нашей жизни (с) Black & White — «Это всё о нас». Outro
— И что, совсем никаких планов? — Тех, что заслуживают пристального внимания? Нет. У меня будет самый примитивный отдых. Собираюсь провести эти дни в тишине и одиночестве, смотреть глупые романтические комедии, хохоча над поступками главных героев, радоваться успехам уходящего года и мысленно готовиться к европейской части тура. Ничего интересного и хоть сколько-нибудь примечательного. А у тебя? — Всё стандартно. — Стандарты бывают разные, приятель. — Пока у меня есть возможность, буду наслаждаться общением с семьёй, — произнёс Нилан. — Завтра состоится конкурс ледяных скульптур в парке. Мы собираемся принять участие. — Приглашаешь меня в качестве зрителя и главного болельщика? — усмехнулся Джулиан, прижимая телефон к плечу и поддевая тонким лезвием очередную ленту. В комнате царил полумрак, то и дело рассеиваемый мерцанием разноцветных гирлянд. Шелестела обёрточная бумага. Несмотря на то, что Рождество ещё не наступило, Джулиан занимался распаковкой подарков. У него не было причин дожидаться заветного часа, чтобы посмотреть, чем его решили одарить в уходящем году. Он праздновал в одиночестве, строгого соблюдения традиций от него не требовали, по рукам за украденные сладости не били. Сам решал, чем будет заниматься, осознавая, что внешняя картинка, продемонстрированная поклонникам, явно заслуживает больше внимания, чем его скучный реал. Туровое промо-фото на официальном сайте временно сменилось праздничным снимком, запечатлевшим всю группу в рождественском антураже. Нилан в красном колпаке, Джулиан с бутылкой шампанского, остальные парни с еловыми ветвями и мешком подарков. В качестве бонуса — песня, созданная по мотивам истории, придуманной победительницей конкурса. Накануне Рождества всё там же, на официальной странице и в социальных сетях, появилось видео-обращение, записанное несколько дней назад. Глядя на эти фотографии и пересматривая видео, многие наверняка думали, что группа отлично проводит время и веселится от души. Джулиан, меж тем, чувствовал себя на редкость одиноко и не совсем понимал, ради чего старается, наряжая ёлку, раскладывая подарки, полученные в честь праздника, зачем заказывает в кондитерской сладости, поддаваясь всеобщей лихорадке, втягиваясь в повсеместную суету. — Если хочешь выбраться из дома в хорошей компании, то приглашаю, — отозвался Нил. — Может быть, — задумчиво протянул Джулиан. — Я подумаю над предложением. — Бренда в этом году не приедет? — Она собирает подруг в Остине. У них там девичник намечается. Сам понимаешь. Она давно собиралась, но раньше ограничивалась словами, теперь взялась за организацию и настроена весьма серьёзно. Разослала пригласительные и билеты на самолёт, сказала, что обидится, если давние знакомые ей откажут. Не думаю, что буду уместно смотреться в компании дам за пятьдесят и более. История гласит, что некоторым членам нашей семьи были свойственны подобные увлечения, но ко мне это не относится. Потому семейный праздник мне не светит. — А?.. — начал Нил, но вовремя прикусил язык, почувствовав подсознательно, что тема не самая благоприятная для разговора. — Нет. — Совсем? — Абсолютно. В последний раз мы виделись в конце сентября, после концерта. Поговорили в больнице и разъехались. Каждый по своим делам. Не думаю, что однажды мы снова будем общаться, как прежде. Нам уже не сладкие восемнадцать, сейчас никто из нас не испытывает в этом потребности. Тогда всё было иначе, но с тех пор многое изменилось. И, честно говоря... — Ты снова не хочешь об этом говорить. — Не хочу, — согласился Джулиан. — Классика, — снисходительно заметил Нилан. — Заткнись, пока я не послал тебя и не испортил праздничное настроение, — предупредил Джулиан, придвигая к себе последний нетронутый подарок. Синяя упаковка. Знакомая королевская лилия и карточка с именем дарителя. Поверить в реальность происходящего было трудно, но... Джулиан прекрасно видел всё своими глазами. Они его точно не обманывали. Он ущипнул себя. Видение не исчезло. Подарок продолжал стоять на месте. Средних размеров коробка. Сюрприз, присланный без предупреждения. Ни единой мысли о возможном её наполнении. Подсознательно Джулиан ждал подвоха, потому открывать подарок не спешил. — Конечно. Пусть будет по-твоему. — Спасибо. Понимаешь ли, не всем везёт влюбиться в милую девушку и благополучно на ней жениться. Некоторые умудряются западать на самые неподходящие для любви экземпляры, — констатировал Джулиан, всё же прикасаясь лезвием к тонким полоскам скотча. — Эти истории имеют обыкновение заканчиваться не белым платьем и свадебными колоколами, а потасовками и прочими неприятными вещами. Наш автобус свернул куда-то не туда. И вместо конечного пункта «любовь» мы заехали в «Старбакс». В лучшем случае. — Челси успела поздравить тебя с очередным достижением? — поинтересовался Нил, принимая правила игры и меняя тему с неприятной на нейтральную. — Внезапно — да. У нас появился повод посмеяться над теми, кто считал, будто мы не сумеем превратить чужую историю в хит. — Ты рад таким показателям? — Как в первый раз, — честно признался Джулиан. — Наверное, за эти годы мне стоило бы привыкнуть к нашим успехам, но я не привык. Всегда удивляюсь, когда наши песни взлетают в чартах, не устаю этому поражаться. Впрочем, восхищаться нами тоже не устаю. Мы чертовски круты, друг мой. Все остальные — тоже, но мы — особенно. — Это тянет на тост. — Например? — За чёрно-белых. За нашу дружбу. За нашу исполнившуюся мечту, — перечислил Нил. — Пусть наш успех никогда нас не покидает, а музыка продолжает вести вперёд, к новым достижениям. — Это тянет на целых три тоста. — Тем лучше. — И даже спорить не буду. — Счастливого Рождества, — произнёс Нил. — Счастливого Рождества, — эхом отозвался Джулиан, сбросив вызов. Отложив телефон в сторону, потянулся и выхватил из тарелки несколько пряничных человечков. — Счастливого Рождества, — повторил Джулиан, усмехаясь и зажимая зубами голову одного из человечков, а потом резко срывая обёрточную бумагу с коробки и высыпая содержимое на пол. В посылке обнаружился плеер и зарядное устройство. Ни обстоятельных писем на несколько листов, ни коротких записок, ни фотографий, напоминающих о прошлом, ни рисунков. Джулиан покрутил подарок в руках, закрыл уши наушниками-вкладышами. Включил плеер и пролистал туда-обратно список композиций, предложенных для ознакомления. Не обнаружив ни одного знакомого названия, нахмурился. Вернулся в начало списка и включил первую композицию. Музыки не было, только слова. История, рассмотренная с позиции второго участника событий. — Привет, — прозвучал голос Эдриана, так ясно и отчётливо, словно он находился поблизости. — Привет и с праздником, если вдруг решишь послушать всё в первый вечер. Привет и хорошего настроения, если сделаешь это в любой другой день. Если ты слышишь меня сейчас, знай, я всё-таки решился и обязательно сделаю то, что задумал. Дослушаешь до конца, получишь материал ещё на один альбом. Правда, не уверен, что его пропустит цензура, но ты можешь выбросить грязь и передать всё в нейтральных тонах. Сомневаюсь, что ты коротаешь время за просмотром подростковых сериалов, но ассоциация так и напрашивается. Даже способ рассказать о своей жизни у нас с его героями одинаковый. Знаешь сериал «13 причин почему?»? Если знаешь — отлично, аналогию отследишь запросто. Если не знаешь — ничего страшного. Я объясню. Там вся суть в том, что девушка записала тринадцать кассет с признаниями и отправила их парню, который был в неё влюблён. На этих кассетах остались 13 причин, заставивших её распрощаться с этим миром. Одна из них — тот парень. У меня тоже было 13 причин, но не расстаться, а сохранить, отчаянно цепляться за суку-жизнь, бороться и верить в торжество справедливости. Или помочь ей восторжествовать, приложив немного усилий. Одна из главных причин — ты. Остальные двенадцать в этих записях. Мои самые страшные и самые грязные тайны, в существовании которых ты сомневаешься. Я собирался рассказать это ещё семь лет назад. В день, когда юрист огласил завещание, а твоя мать устроила скандал. Тогда не вышло. Попытаюсь сделать это сейчас. Надеюсь, получится. Быть может, услышав список моих причин, ты откажешься от своей любимой политики самолюбования и самопоглаживания. А, может, и нет. В любом случае, будет интересно. Если бы кто-то однажды поставил меня перед выбором: никогда не встречать тебя или встретиться вновь, я не раздумывая, выбрал бы второе. И заново написал историю нашей жизни. С поправками, конечно, а не в первозданном виде. Ты конченый ублюдок, Синклер. Но я люблю тебя, и, как ни странно, ни о чём не жалею. Давай на этом закончим о моих чувствах и перейдём к исповеди. Если ты готов меня выслушать, я готов дать признательные показания.
