#13
24 декабря 2018 г., 19:00
Ты говорила, что нам нечего бояться, Когда мы вместе, И любые трудности удастся преодолеть. Но наша любовь умерла, Столкнувшись с первым испытанием. Когда ты шептала те слова, Кого ты пыталась обмануть? (с) Black & White — «Маленькая милая обманщица»
-1- Мне не нужна была власть над миром. Достаточно было твоего сердца... Слышать голос Джулиана в наушниках было столь же привычно, как дышать. Он открывал глаза и практически сразу тянулся к плееру. Отправлялся на пробежку, заткнув уши наушниками, представлял, что совершает променад не в одиночестве, а вместе с Джулианом. Вместе с ним возвращается обратно, в его же компании принимает душ и занимается приготовлением завтрака. Вместе с его песнями отправляется на работу, да и там не перестаёт думать о своей самой страшной болезни-одержимости-любви. Для себя он не нашёл точного определения, способного в полной мере передать чувства к Джулиану, потому попеременно использовал все три. Сначала думал: просто любовь. Возможно, кто-то захотел бы с ним поспорить, доказывая, что любовь не может быть «просто», иначе это и не любовь вовсе, а какая-то паршивая имитация, искусственный заменитель. Он ненавидел спорить и доказывать кому-то собственную точку зрения, поскольку не верил, что люди способны сходу менять мнение. Обычно, чтобы переубедить их, приходится потратить немало времени, да и то — не факт, что начинание увенчается успехом, а не превратится в развешивание ярлыков и расцвет стереотипных суждений. Для него любовь была «просто», и его мало волновало, чем она являлась для других людей. Просто любовь накрыла его семь лет назад, когда он, стоя в пробке, включил радио и наткнулся на песню по-настоящему зацепила за живое. За свою жизнь он переслушал огромное количество музыки, вполне заслуженно считал себя истинным меломаном, коллекционировал диски с особенно приглянувшимися композициями, но такое с ним случилось впервые. «Вальс мёртвых бабочек» пленил и не отпустил до последнего аккорда. Музыка стихла, а он ещё долго не мог прийти в себя. Когда же это случилось, позабыл, куда собирался. Развернул машину и поехал в ближайший торговый центр, на первом этаже коего располагался музыкальный магазин. Ему нужны были «Бабочки» на физическом носителе, он должен был прикасаться к их хрупким крыльям, чувствовать, как они проникают в его душу, разрывая на части изнутри, причиняя боль, которую он готов был терпеть вечно. Голос солиста, услышанный в этот вечер, разом перечеркнул все прежние музыкальные предпочтения. Он был мягким, сладким и гипнотизирующим, но при этом не приносил с собой умиротворение. Он походил на что-то острое, препарирующее с невероятной точностью, но тем сильнее завлекающее. Получив заветный диск в руки, он стоял, теряясь в людском море и, кажется, вовсе забыл, каково это — дышать. Всё замерло. Будто остановилось, благоговея перед происходящим. И только мёртвые бабочки продолжали опускаться на землю, покрывая её поверхность пыльцой, опадавшей с крыльев. Он понял, что с этого момента жизнь его изменится. И не на время, а навсегда. Он стал если не самым, то одним из самых преданных поклонников начинающего коллектива. Он обожал их музыку. Обожал тех, кто её делал. Сначала — всех, а потом... Потом все остальные для него померкли, перестали сиять так ярко, как сияли прежде. На первый план вышел Джулиан Синклер, получивший место у микрофонной стойки, правильнее сказать, окончательно оттеснивший от неё своего приятеля детства. Если на дебютном альбоме они делили вокальные партии на двоих, то, начиная со второго лонгплея, Нил полностью сосредоточился на гитаре, а Джулиан получил полную свободу действий и самовыражения в вопросах, касавшихся вокала. На смену просто любви пришла болезнь. Он чувствовал, как она растекается по крови, отвоёвывая всё больше места. Прорастает в нём, словно колючий кустарник, цепляющийся за плоть. Никто этого не видит. Даже он. Зато прочувствовать происходящее ему удаётся просто идеально. По-настоящему больно, мучительно, но по-прежнему сладко. Боль, что отступает под натиском персонального обезболивающего: музыки и мечтаний о далёком и таком прекрасном будущем, что обязательно наступит однажды. Он придумает сюжет собственной жизни, напишет его, и всё это станет реальностью. Иначе быть не может. Он жил мыслями об этой музыке и о человеке, её создававшем, придумывавшем лирику, от которой внутри всё переворачивалось, расползалось на части и собиралось заново. Сборка проходила неидеально, продолжала кровоточить, и швы выходили неаккуратными, но он радовался ещё сильнее. При данном раскладе, появлялся шанс разрушить всё заново и попытаться создать нечто идеальное, с небольшим изъяном. Чтобы была причина возвращаться. Снова и снова. Слышать завораживающий голос в наушниках. Касаться губами распечатанных фотографий Джулиана или журнальных обложек, на которых он появился, представляя, что это вовсе не изображения. Что совсем скоро Джулиан окажется рядом, и сомнительная фантазия превратится в реальность. Прикосновение станет ощутимым, любовь взаимной, и песни, эти прекрасные песни, наполненные болью, не проходящей годами, будут посвящены ему, а не кому-то другому. Но время шло, а его придуманные сказки не торопились визуализироваться. Они пересекались с Джулианом неоднократно, но с мёртвой точки дело не двигалось. Сначала у Джулиана появилась Брук, сменившая статус с обычной танцовщицы на статус невесты. Не успела исчезнуть Брук, как тут же на горизонте замаячили призраки прошлого, о которых Джулиан пел так, что все его прежние песни, казавшиеся откровенным признанием, померкли в сравнении. Больше того, сравнивать их было глупо. Они не выдержали бы конкуренции. На третьем лонгплее Джулиан не побоялся открыть дверь в прошлое, и оно подарило ему роскошный материал. История жизни и любви в нескольких композициях. Ни единого провисания. Идеально подобранная последовательность. Кульминация и падение в пропасть, которое может завершиться по-разному. Толика надежды в море отчаяния и неверия, что история завершится сопливым, приторным финалом. Болезнь перетекла в следующую стадию и превратилась в одержимость. Он осознавал силу своих чувств. Признавал их обречёнными. Переживания, связанные с Джулианом, страшили, но разорвать привязанность, отказавшись от него, уже не получалось. Он пытался заставить себя, но срывался, и всё начиналось сначала. Песни, фотографии из различных изданий и коллекции промо, рекламные ролики, записи программ, засмотренные до дыр, статьи с упоминанием любимого исполнителя, тщательно собранные в отдельную папку. Он разбрасывал снимки по полу, избавлял себя от одежды и, лёжа на прохладной поверхности в окружении разнообразных фотографий, представлял не собственные руки на теле. Его фантазия с поцелуями была отголоском прошлого. Ему не хватало поцелуев. Он придумал себе новую жизнь, в которой они с Джулианом были любовниками, и от этой мысли его уносило в неведомые дали. Было хорошо и плохо одновременно, а когда флёр фантазий растворялся, когда он снова осознавал, что находится наедине с газетными и журнальными вырезками, а на ладони подсыхала сперма, он чувствовал себя маленьким и жалким, похожим на муравья, которого раздавят и не заметят. В огромной толпе поклонников скандального исполнителя он был как раз таким муравьём. И то, что временами у него появлялась возможность подобраться ближе, чем остальным, ровным счётом ничего не меняла. «Эй, ты не нужен ему, — шептало подсознание. — Ни сейчас, ни потом. Он не смотрел на тебя, когда ты об этом просил. Не принял в подарок твоё сердце. Ему всё равно». Последние слова звучали эхом, и избавиться от надоедливого шума не получалось. Всё равно. Ему всё равно. Голос Джулиана, звучавший рядом всегда и везде, продолжал убеждать в сумасшедшей силе любви. Мистер Синклер повторял, что готов отправить весь этот мир в бездну ради любви единственного человека, и он, представляя на месте этого человека себя, расплывался в довольной, счастливой улыбке. Но слова замолкали, мелодия стихала, и он снова смотрел правде в глаза. Поклоннице Нила, некогда возглавившей первый фан-клуб группы, в благодарность за активное продвижение начинающих музыкантов предложили поехать вместе с ними в тур. Планировалась деловая поездка, на деле же она пробыла недолго. Вернувшись из тура, эти двое объявили о помолвке, а после устроили тихую и скромную церемонию бракосочетания. Пригласили самых близких. Никаких скандальных выходок. Милое мероприятие, о котором все, там присутствовавшие, вспоминают с теплотой и улыбкой. Но то, что стало реальностью для поклонницы Нила, в стандарты Джулиана не вписывалось. Он не походил на человека, способного влюбиться с первого взгляда и на всю жизнь. С ним приходилось рассчитывать разве что на кратковременную интрижку, при самом благоприятном раскладе, а для всего остального искать более надёжного человека. Готового строить отношения, а не развлекаться и бросать за ненадобностью. Джулиан пел одно. А делал другое. Ложь была привлекательной и бесконечно очаровательной, правда — уродливой. Пока первая убаюкивала, улыбалась и гладила по голове, вторая обнажала клыки, собираясь перегрызть ему горло, вонзала когти, поднимала высоко-высоко и бросала на острые камни. Он чувствовал, как ломается с отвратительным хрустом и рассыпается на части после неаккуратного приземления. Когда, отлежавшись, приходил в себя, на смену обожанию приходила ненависть и желание уничтожить того, кто столь неосторожно обходился с ним и с его любовью. Не оберегал её, будто хрупкое растение. Не окружал светом, заботой и теплом, а раз за разом отвергал. Это не могло продолжаться вечно. Билеты на шоу, приобретённые заранее, стремительно таяли. Он приходил всегда, смотрел выступление от первого до последнего трека, отмечая перемены в настроении и стилях исполнения, используемых Джулианом. Каждый раз порывался подойти и напомнить о своём существовании, но ограничивался лишь небольшими подарками, оставленными в зале. Во время концерта в Эл-Эй пошёл гораздо дальше, чем прежде. Чудом ему удалось попасть во время выступления в гримёрку, при этом остаться незамеченным. Проскользнуть мимо охраны туда-обратно и затеряться в толпе, отрывавшейся под бодрые композиции. В коробке, оставшейся на столе, лежала кукла. Несколько иголок, смоченных привычной свиной кровью и вонзённых прямо в сердце. Лавируя в толпе, он оглянулся лишь однажды. Джулиан стоял на сцене с закрытыми глазами, по лицу его скользили яркие огни. Джулиан выглядел не уставшим, но чрезвычайно, фантастически довольным. Пара секунд, и от его полутрансового состояния, проведённого в молчании, не осталось и следа. «Заметь меня. Пожалуйста, заметь меня». Джулиан не заметил... Лезвие коснулось кожи, надсекая в первый раз. Он прикусил губу, чтобы не закричать от боли. Однако не остановился. Продолжил резать до тех пор, пока на предплечье не появилась горящая алыми буквами надпись. «J.S. 4ever». Он сорвал крышку с бутылки и щедро плеснул виски на кожу. Стало нестерпимо больно, но он лишь зажмурился и, откинувшись на расправленную постель, шумно выдохнул. Поднёс пострадавшую руку к лицу, прижался губами к коже, провёл по ней кончиком языка, собирая сочащуюся из порезов кровь, смешанную с алкоголем. Вкус выходил специфическим, и он с трудом сглатывал. Его тошнило, но он продолжал. В этом сомнительном поступке ему виделся некий смысл, высший, понятный далеко не всем — лишь избранным. Раз уж Джулиан был не только в его мыслях, но и в крови. Значит, таким образом он прикасался не только к своей коже, но и к Джулиану. При мысли об этом, он счастливо растянул в улыбке окровавленные губы. Бутылка выпала из рук. Приземлилась на ковёр, но не разбилась. Содержимое разлилось, в воздухе повис ярко-выраженный характерный запах. Пальцы вновь сжали тонкую пластинку лезвия. Перехватили аккуратно, чтобы не появилось новых порезов. Игра на грани. Напоминание для себя. О том, что должно произойти. О том, что произойдёт обязательно. Откладывать некогда. Промедление не имеет смысла. Сейчас или никогда. Легенда. Скоро. Совсем скоро. Осталась жалкая пара дней. Как всегда, последние минуты ожидания казались самыми изматывающими и утомительными. — Тише, — прошептал он. — Тише, милый. Не так быстро... Он ждал гораздо дольше. Подождёт и теперь. -2- Неуместное, пошлое замечание, прозвучавшее у самого уха. — Давай снимем с тебя ненужный фантик, конфетка. Джулиан не был нежным в Вегасе. Не был и грубым, насколько Эдриан ожидал после того, как футболка превратилась в обрывки ткани. Ладонь его снова легла на шею, не сдавливая, но притягивая, а губы прижались ко рту, заглушая смех, что заполнил пространство номера. На губах его хранился слабый привкус виски, и это стало ещё одним напоминанием о чёртовой гостинице родом из далёкого прошлого, в которой Эдриан оставил и девственность, и шанс на нормальную жизнь. Начало было практически идентичным. Он не сопротивлялся, не пытался оттолкнуть, не заводил разговор о стриптизёршах, с которыми можно было натрахаться на долгие годы вперёд, а к нему не приёбываться во всех отношениях. Он вообще молчал, по большей части. Позволял делать всё, что придёт на ум, не давить порывы и не задумываться о том, что стоило поставить точку прямо там, не бросаясь в омут. Даже если это было в последний раз. Продолжение, в общем-то, тоже, мало отличалось от гостиничного. Разница была невелика. И заключалась в том, что теперь над ним не висела тень приёмного отца, он ни от кого не зависел, никому ничего не был должен, ни перед кем не обязывался отчитываться за свои поступки. Разукрась ему Джулиан хоть всю шею, он не стал бы опасаться за то, что кто-то заметит это, и всё станет очень плохо. Плохо настолько, что он будет годами то плавать в кровавых морях, нанося мучителю удары, после которых с того света не выкарабкиваются, то проваливаться под воду и тонуть, не имея шанса на спасение. Зная, что звать можно до посинения, но на помощь никто не придёт. Особенно — тот, к кому он обращается в сознании. Кого звал множество раз прежде и кого, на самом деле, защищал, ограждая от обещанных неприятностей. Он смирился со знанием, что ничего уже не будет как прежде. Никогда его не выслушают, не поймут, не захотят обсуждать прошлое, вновь и вновь забрасывая обвинениями. Приговаривая к смерти на эшафоте и аплодируя громче всех, когда это всё-таки произойдёт. Можно даже привести приговор в исполнение не с первого раза. Попросить самого неумелого палача сделать это, смотреть, как он предпринимает попытку за попыткой, а сделать нормально никак не может. Ранит, но не убивает. Насмотревшись и проникнувшись жестоким шоу, подняться и добить окончательно, тем самым, подарив избавление. Их секс в Вегасе не был заменой словам «Останься», «Давай попробуем начать сначала ещё раз», «Я не хочу тебя отпускать». У него имелся определённый эквивалент, невозможно далёкий от романтичной трактовки, больше потребительский. «Раз уж решил отчалить, воспользуюсь тобой в последний раз. Спасибо за неоднократно оказанные услуги. Свободен». Самое близкое к истине замечание. Джулиан не произнёс вслух ничего похожего, но ему и не обязательно было открывать рот, чтобы донести свои мысли до любовника. Эдриан сам всё прекрасно понимал. Перехватывал на подсознательном уровне. Видел в глазах, неотрывно на него смотревших, когда за окном уже рассвело, и лица друг друга можно было видеть спокойно. Джулиан глядел на него неотрывно. И он не удержался. Произнёс наугад, подводя черту и ставя точку. Они расстались после них в первый раз. Должны были расстаться и сейчас. — Признай, Джулиан. Ты пристрастился. Ты снова пристрастился ко мне. Но для тебя это настолько мучительно и мерзко, что лучше бы вместо меня был кокаин. Джулиан не ответил. Размахнулся и припечатал по лицу так, что искры из глаз посыпались. История любви, о которой нельзя не мечтать. И табличка с надписью «Сарказм» огромными буквами. — Чокнутый агрессивный уёбок, — отчеканил Эдриан, прижимая к пострадавшей губе угол наволочки. Крови не было. Он удивился. Почему-то казалось, что Джулиан не упустит случая — разбить ему рот, а потом наслаждаться, глядя на перемазанные красным пальцы и чувствуя себя отмщённым за прошлые обиды. Пусть местами, а не полностью. Но всё лучше, чем ничего. — Сука, — процедил Джулиан. Эдриан улыбнулся. — Отлично. А теперь повторяй за мной, — сказал. — Повторяй, не тормози. Одну простую фразу. «Чтоб ты сдох, тварь. Чтоб. Ты. Сдох. Тварь». Можно добавить что-нибудь про сломанную жизнь, испорченную юность и лживые слова, запудрившие мозги, сбившие тебя с истинного пути, заставившие поступиться принципами. Ты ведь был наивным мечтателем, жил по принципам Детройта, мужиков не трахал, фантазировал, каково это — быть рок-звездой и отжигать с зайками «Плейбоя». Тех, что в шёлковых костюмчиках и с высветленными до нереальной белизны волосами. Одна из них, непременно, стала бы твоей девушкой, тратила деньги, ездила на «Бентли» или любой другой машине, наиболее ей приглянувшейся. А по вечерам танцевала бы тебе стриптиз, разбрасывая по комнате всякие штучки от «Agent Provocateur». Быть может, не в одиночестве, а со своими подружками. Всё по канонам было, пока не появился я. Обвиняй, пока есть шанс высказаться. Делись своими мечтами и пожеланиями. Вдруг всё возьмёт и исполнится. Или ты не хочешь, чтобы со мной это случилось? Знаешь, я уже составил завещание. На случай, если. Все миллионы Бенджамина — твоей матушке, то, что заработал своей мазнёй я — тебе. Это намного меньше, чем в первом случае, но при случае, думаю, Бренда поделится. Не станет же она отбирать деньги у собственного ребёнка? Или будет? Он продолжал болтать, как заведённый, расписывая перспективы прибавления к имеющемуся бюджету дополнительных средств. Фонтанировал идеями, при этом выглядел форменным кретином, а не триумфатором. Себе он представлялся жалким. Вероятно, Джулиану тоже. О реакциях последнего оставалось лишь догадываться. Делать громкие заявления Эдриан не рисковал. Джулиан продолжал молчать, прожигая Эдриана взглядом и внимательно слушая, что ему предложат, находясь в состоянии временного помешательства. — Да подавись ты своими деньгами, — бросил в конце. — Уже подавился. И сблевал сотню раз, просто никому об этом не рассказывал, — отозвался Эдриан, упираясь ладонью Джулиану в плечо и желая от него отстраниться. — Но, что бы ты там себе не придумывал, я эти деньги заработал. Они мне не просто так достались. Они ничего не изменили, но они должны были быть моими. — Разумеется. Кроме тебя никто из нас... — Всё, — резко прервал его Эдриан. — Выход из номера там. Прощай, дорогой. Надеюсь, больше не увидимся. Теперь — точно, а не так, как... Ну, ты понял. — А весь свой пафос возьми и в жопу себе затолкай, — посоветовал Джулиан. — Может, ещё от этого кончишь, а не только от мыслей о своих заслуженных миллионах. — У меня его столько, что не поместится. — Думаю, в самый раз будет. — Тебе, конечно, виднее, — закатил глаза Эдриан. — Сам я не проверял, а у тебя опыт, притом неоднократный. Что ж, поверю на слово, но совету не последую. Извини. Оттолкнуть Джулиана ему всё-таки удалось. Тот не пытался удержать его на месте. Разговоры подошли к логическому завершению. Пора отчаливать в одиночестве, помахав на прощание рукой. Подняв с пола разорванную футболку, Эдриан скептически посмотрел на неё, смял и запихнул в дорожную сумку, попутно выдёргивая оттуда вещи, чтобы переодеться. Прихватив их, Эдриан отправился в душ, надеясь, что у Джулиана хватит ума и сообразительности, чтобы к моменту возвращения свалить из номера окончательно. Стоило признать, способности Джулиана он значительно переоценил. Тот никуда не убрался, продолжал торчать в номере, портя настроение и себе, и окружающим. Эдриан, стоя перед зеркалом, поправил воротничок, пригладил волосы. Вытащил сигареты. Покрутил упаковку в руках и бросил на стол, отказавшись от затеи. Усмехнулся, вновь потянув молнию на сумке. — Тоже хочу быть полезным, — произнёс. — Потому тоже дам совет, несмотря на то, что меня ни о чём таком не просили. Не тащи к себе в кровать первого встречного, независимо от того, насколько милым он тебе кажется. — Заботишься о моём здоровье? — хмыкнул Джулиан. — В какой-то мере. Ты не можешь знать наверняка, с каким человеком тебя судьба столкнула, потому лишний раз лучше перестраховаться. Тебе покажется, что рядом глупая куколка, способная хлопать глазами и лепетать глупости, а она возьмёт и прикончит тебя за считанные секунды. — Слушай, ты... — начал Джулиан. — Я, — прозвучало в ответ. Эдриан обернулся. Нескрываемое торжество во взгляде, откровенная насмешка и... пистолет в руках. Джулиан, подобного поворота не ожидавший, благополучно заткнулся. — Я могу тебя убить на счёт «раз, два, три», — заметил Эдриан, оставаясь предельно невозмутимым. — И мысль о наказании не испугает. К тому же, у меня есть связи, способные повернуть историю так, что виновным останешься ты, а я превращусь в несчастную, забитую и затравленную жертву. Мне будет хорошо. Потому что я, наконец, сделаю то, что хочу. Удовлетворение от этого будет согревать меня в дальнейшем, в то время, как ты... Если я сейчас выстрелю, что с тобой станет, а? Ты же не бессмертный. — Ты этого не сделаешь, — покачал головой Джулиан. — Нет. — Почему? Я не завишу от тебя никоим образом. Не люблю, как когда-то. Для койки мне и адвокат подойдёт, о котором ты никогда не забываешь, потому тут тоже мимо. Мне тебя совсем не жаль. С тех пор, как мы разошлись впервые, у меня накопилось много вопросов к тебе, а тебе всегда было наплевать. Ты не пытался спросить меня о чём-то, не пытался разобраться в истории чужой жизни. Сам придумал картину мира, поверил в неё, растрепал всему свету. Мне, что, быть благодарным за это? Нет, конечно, — дёрнув плечом, сказал Эдриан. Он продолжал крепко сжимать рукоять пистолета. Но стрелять не собирался. Не сейчас, когда игра начала набирать обороты. Он, в принципе, не видел смысла в стрельбе. Джулиану знать об этом было не обязательно. — Почему я не сделаю? — повторил Эдриан. — Поделись соображениями. Мне интересно знать. — Ты... — Да? — Ты просто конченая, в башку трахнутая мразь. — Поэтому я тебя не убью? Странное умозаключение. Я бы сказал, поразительное и весьма алогичное, — произнёс Эдриан. — Если я действительно такой, каким меня представляют, тем более сделаю. А потом склепаю селфи и похвастаюсь своим поступком в сети. Получается готовая сенсация, горячая, как само адово пекло. Хватай отличный материал, если не боишься обжечься, публикуй и становись звездой криминальной журналистики. — Как ты собрался стрелять, если пистолет не снят с предохранителя? — Кто тебе сказал, что не снят? Не допускаешь мысли, что я давно готовился к чему-то подобному? Ладони вспотели. Он чувствовал омерзительную липкую плёнку на коже, но продолжал стоять неподвижно, направляя дуло на живую мишень. Не сожалея, не колеблясь, будто действительно собирался выстрелить с минуты на минуту. Добавить ещё одно знаковое имя в знаменитый клуб «27». Джулиан вписался бы, как родной. — Как насчёт признания в любви? — предложил Эдриан. — Напоследок. Ты ведь пел что-то такое, об откровенном признании в момент, когда тебе грозятся разнести голову хэдшотом. Или это были средства выразительности, а не истинные переживания и обещания? Раз. Он подвинул пачку ближе. Два. Вытащил сигарету. — Три, — выдохнул, поднося её к пистолету и как будто бы стреляя. Вместо выстрела последовал щелчок, вместо пули появилось пламя. — Сука, — всё так же лаконично выдохнул Джулиан, которого, кажется, начало потряхивать от ожидания. Пламя черкануло по оголённым нервам и заставило вспыхнуть не только кончик сигареты. Джулиан расхохотался. — Какая же ты всё-таки... Эдриан подул на пламя и отложил зажигалку-пистолет в сторону. — Квиты, Джуллс. Ты поимел меня физически, я тебя — эмоционально. На этом и закончим. Совет в силе. В следующий раз никто не поручится за сохранность твоей жизни. И пистолет может быть настоящим, и намерения у случайной любовницы — серьёзными. Так что... Не рискуй лишний раз и береги себя, герой альтернативной сцены. Не сделав ни единой затяжки, Эдриан потушил сигарету и, перебросив сумку через плечо, покинул номер. Последнее совместное утро подошло к концу. -3- Свесив голову с кровати, Эдриан рассеянно шарил ладонью по полу, стараясь отыскать тапочки. Он проснулся не до конца, глаза по-прежнему были закрыты, соображал с трудом и не до конца осознавал, что происходит. Однако ему хватило ума в целях подстраховки ухватиться за спинку кровати, чтобы в случае чего не упасть и не приложиться головой о твёрдую поверхность. В подобном пробуждении приятного было бы в разы меньше, чем в противном писке смартфона, сообщающего о приёме нового сообщения. Эдриан с трудом разлепил глаза, открыл послание. Прочитал. По сути, читать там было нечего. Всего одно слово. Крайне важный вопрос. «Придёшь?». В отличие от отправителя Эдриан оказался немного многословнее, короткой отпиской ограничиться не получилось. От него ждали примитивного «да» или «нет», а он расщедрился на целую смс-поэму. «Помнится, в прошлый раз тебе понравились мои слова. Я всегда принимаю к сведению пожелания моих собеседников, потому сходи-ка ты в вагину повторно. Спокойной ночи. Доброе утро». Отправив сообщение, он засунул телефон под подушку и попытался снова заснуть, но полноценного отдыха не получилось. Он лежал, не проваливаясь в сон, а пребывая в бесящем состоянии полудрёмы. Вроде бы в мыслях сплошная муть, а затянуть в себя у неё не получается. — Чтоб тебя, — проворчал Эдриан, перестав мучиться и почти полностью свешиваясь с кровати. Он долго водил по полу ладонью, тапочек не обнаружил и всё-таки снова открыл глаза. — Проснись и пой, — произнёс, обращаясь к самому себе. Мысленно поднимая себя за волосы, а в реале отбрасывая одеяло в сторону и резко сдёргивая вещи со спинки компьютерного кресла, неведомым образом оказавшегося рядом с постелью. Он застегнул толстовку, набросил капюшон, несмотря на то, что поблизости никого не было, и творческий беспорядок на голове едва ли кого волновал. Отчаянно давя зевоту, направился варить кофе. За окном творилось безумие. Нью-Йорк накрыло жутким ливнем в самом начале сентября. К счастью, из дома Эдриану выходить не требовалось. Сварив кофе, он собирался покинуть кухню, но так и не ушёл далеко. Завис напротив распечатанной афиши, оставшейся здесь с момента, когда он начинал планировать путешествие. Несмотря на то, что вернулся он несколько недель назад и решил окончательно уничтожить всё, напоминавшее о Джулиане, афиша продолжала висеть на стене. Джулиан улыбался, одаривал оппонентов взглядом, присущим победителям. Внизу, под фотографией, значился список городов. Напротив некоторых Эдриан поставил галочки, напротив остальных — крестики. Рядом с заключительным концертом «безлимитного» тура стоял знак вопроса, нарисованный ярко-красным маркером. Эдриан сделал глоток и неосознанно потянулся к фотографии, проводя тыльной стороной ладони по щеке Джулиана. Осознав, отдёрнул руку так, словно не к бумаге недавно прикасался, а планировал сунуть ладонь в открытый огонь. Огнём же обожгло и щёку — фантомная боль, напоминание о прощании и неудавшемся разговоре, что мог состояться, но оборвался на старте. По возвращении Эдриан прикрепил к афише магнитом единственный уцелевший билет. Заключительный концерт тура в Нью-Йорке. Очередное феерическое шоу, очередной сеанс мазохизма и попытки затеряться в толпе, желая остаться незамеченным. Всё, как он любит. Как будто бы. Эдриан несколько раз приложился затылком о стену, обхватил горячую кружку обеими руками. Джулиан продолжал откровенно пялиться на него с плаката. При наличии богатого воображения прекрасно выходило представить, что это не изображение, а сам известный музыкант, заглянувший на огонёк без приглашения и задержавшийся здесь на неопределённое время. — Кофе, дорогой мой? — глумливо предложил Эдриан. Ему хотелось то прикоснуться нежно, то, отбросив церемонии, выплеснуть содержимое кружки на плакат и удалиться, не объясняя причин, толкнувших его на совершение странного поступка. Джулиан и сам бы всё понял, окажись он напротив. Не настолько тупым он был, чтобы находиться в прострации и отчаянно гадать, что послужило причиной эпатажного поступка. У Эдриана, при необходимости, находилось несколько десятков поводов сделать именно так, а не иначе. Да, Джулиан, несомненно, сам бы понял всё. А остальных выяснение отношений между ними на повышенных тонах не ебало. Не должно было, во всяком случае. -4- До старта заключительного выступления остались считанные секунды. И почему-то сейчас, когда другие шоу находились далеко позади, когда в сети появилось огромное количество положительных отзывов, при полном отсутствии сомнительных видео, где Джулиан появлялся в кадре в неподобающем виде, его накрыло неожиданным ступором. Как будто всё, что он делал прежде, заново выстраивая репутацию, а правильнее сказать — усиленно подлатывая её во многих местах, было напрасной тратой времени. Как будто ничто уже не имело значения, кроме прогрессировавшей семимильными шагами меланхолии. Как будто все концерты, отыгранные на «ура», были игрой подсознания или прекрасными снами, но не реальными событиями. Весь опыт, наработанный прежде, испарился, а он снова стал дебютантом, впервые поднявшимся на большую сцену и оказавшимся перед огромным количеством зрителей. В многочисленных интервью он не уставал повторять, что буквально рождён для сцены, это его стихия, и ни в какой иной сфере деятельности он себя не представляет. Этот тур не стал исключением. Проведя семь лет в музыкальном бизнесе, Джулиан продолжал искренне считать, что выступать перед аудиторией, даря ей свои песни, музыку и переживания — единственное, на что он способен. Он не начинал посыпать голову пеплом, копаться в промахах и искать слабые стороны, чтобы затем провести вечер самобичевания. Он ничего не менял в процессе подготовки к выступлению, не перекраивал сет-лист, не требовал поставить ему за пару дней новое шоу, не заламывал невыполнимые требования. Всё было, как всегда. Кроме собственного мироощущения. За пределами гримёрной комнаты никому не было дела до его настроений. Там, на сцене, ему предписывалось вести себя определённым образом, не выходя за установленные рамки и не нарушая правила игры, принятые во время подписания контракта. Он знал, что этот концерт станет, в определённом смысле, особенным. Хотя бы потому, что своим вниманием его почтут представители семьи Эган. Челси редко присутствовала на выступлениях своих подопечных. Навскидку Джулиан вспоминал не более пяти прецедентов. Мысль о том, что Челси и её семейство покажутся здесь, помогала поддерживать себя в тонусе. Но общую меланхолию перебить данному знанию не удавалось. Это чувство... Оно не зависело от Джулиана. Оно сидело внутри и саднило отвратительной занозой. А ещё... Ещё не давала покоя мысль о человеке, взявшем за основу кредо невидимки, следовавшем по пятам и стабильно напоминавшем о себе с помощью сомнительных презентов. Послания, написанные кровью, журналы, ею политые, фотографии с выколотыми глазами, омерзительные тряпичные куклы с посаженными на клей лицами. Неизменный надрыв. То угрозы, то клятвы в вечной любви, обещания, от которых становилось не по себе, странные действия. То ли детская игра, не представлявшая реальной опасности, то ли попытка запудрить мозги перед нанесением ощутимого удара, от которого оправиться запросто уже не получится. Получив первый подарок, Джулиан готов был заявить во всеуслышание о причастности к шуточкам Эдриана. Укреплению уверенности в том способствовал некий художественный подтекст, отличавший каждое послание. На практике всё оказалось иначе. За отправлениями посылок стоял кто-то другой, неизвестный, непредсказуемый, а оттого — опасный вдвойне. Несмотря на это, о родственнике с приставкой «недо» Джулиан тоже продолжал думать. Постоянно и основательно. Целиком и полностью подтверждая теорию, предложенную на рассмотрение в последнее совместное утро. Знакомые слова. Знакомые интонации. Идентичные выводы, будто и не было семи лет, разделивших эти два утра. Ты пристрастился... Эдриан не обманул. Он не разыгрывал представлений на публику. Не ждал, что его станут хватать за руки, упрашивать и останавливать, умоляя продержаться в команде до окончания тура. Он собрал вещи и уехал, оставив Джулиану на память очередной пласт воспоминаний о сексуальном приключении. Реванш за прошлые годы, возможность наверстать упущенное, получить в полной мере и почувствовать себя победителем. Смотри. Ты смог это сейчас, и нет больше причин печалиться, что не получалось прежде. У тебя есть деньги. Дом, из которого прежде выгоняли, и хозяином которого ты числишься теперь. У тебя есть собственный автопарк, на который подросток из Детройта мог лишь слюни пускать. У тебя был любовник, некогда сводивший с ума одним взглядом, жестом, улыбкой, а ныне использованный и выброшенный на все четыре стороны. Жалкое ничтожество, преследовавшее и согласившееся на унизительную сделку, хотя могло гордо удалиться, продолжая до последнего настаивать на своей независимости. Зная характер Эдриана, именно этот вариант Джулиан рассматривал в качестве основного. Готовился услышать однозначный отказ и просчитался. Что ж, ему чужие решения лишь на руку сыграли. Не пришлось прикладывать усилий, заново разыгрывая хитрые комбинации, чтобы добиться любви, а затем — бросить, отыгравшись за прошлые обиды. Трофей сам приплыл в руки, сам лёг в его постель. И едва ли это было сложнее, чем в случае с любым другим поклонником. Легче. Без преувеличения, по щелчку пальцев. Не осталось ни одного пункта в программе, напротив коего не стояла бы галочка. Пора озаботиться проработкой нового листа желаний, а не просматривать в тысячный раз прежний. Его можно предать огню и забыть. Можно было бы, если бы не... Джулиан зажмурился, и перед глазами стремительно, будто кинолента в ускоренной перемотке, промелькнули несколько недель, проведённых рядом с Эдрианом. Дни, условно отмеченные, как попытка использовать другого человека, а, на деле, пробуждающие старые привязанности, слабости и зависимости, от которых так долго избавлялся. Которые вырывал из себя и корчился от боли, лёжа в луже крови. Которые, на, самом деле, так никуда и не исчезли с годами. Время не лечило. Те, кто утверждал обратное, доказывая свою правоту с пеной у рта, лгали. Никогда и ничего оно не лечило. Маскировало, полировало, закрывало новыми впечатлениями, событиями, людьми, отношениями, в которые он бросался и за которые хватался, надеясь избавиться от воспоминаний. Клеило дешёвые аппликации на место дыр, но не позволяло прежним ранам затянуться. Стоило подцепить самый край и потянуть слегка, как снова начинало мучительно болеть, лилась гнилая кровь, а вирус распространялся по ней с удвоенной силой. Все попытки остановить процесс были обречены на неудачу и неизбежно шли прахом. Ты пристрастился... Сигаретный дым, выдыхаемый бесшумно, с повышенной осторожностью. Прикрытые глаза, слегка подрагивающие ресницы. Аристократичная бледность, никуда не девшаяся с годами. Жесты, которыми невозможно не любоваться, но не открыто, как прежде, а исподтишка, боясь быть застигнутым на месте преступления. Тонкая шёлковая линия на запястье — лента с логотипом «Шанель», сорванная с подарочной коробки, присланной спонсором. Тур, проходящий под знаком известного модного дома, как следствие, подарки для того, кто служит рекламой бренда на протяжении почти четырёх десятков концертов. Нестандартное применение спонсорских подарков. Всё те же светлые волосы, разметавшиеся по подушке или намотанные на кулак. Всё тот же острый язык, отпускающий время от времени язвительные замечания. Всё те же мысли о зимнем дне и разговоре у ворот. Воспоминания о вечере, ставшем временем дебюта в роли официанта. Попытки лавировать в толпе, бесконечное количество прогулок туда и обратно и желание увидеть в толпе того, кто замолвил словечко за неудачливого соискателя. Поднос, выпадающий из рук, и неожиданно крепкие объятия в сочетании с горячим шёпотом благодарностей. Эдриан, стоявший в зимнем саду и внимательно рассматривавший какой-то диковинный цветок. Эдриан, обернувшийся на голос, посмотревший с удивлением и улыбнувшийся немного надменно, но отнюдь не отталкивающе. Эдриан, опешивший в самый первый раз, когда его поцеловали много-много лет назад, но вцепившийся в капюшон толстовки так сильно, что оттащить его не смог бы никто и никогда. Ответивший, а не оттолкнувший, не ударивший. Спасение от преследования и собственное пристальное наблюдение. Первый совместно проведённый день, когда Эдриан действительно остался и никуда не сбежал. Мысли о белых бабочках-снежинках, оседавший на ресницах и на плотной чёрной ткани. О кабриолете незнакомца, в который без лишних сомнений и раздумий собирался запрыгнуть Эдриан. Чёрно-белый шарф в руке и желание уехать куда-то... Куда глаза глядят. День, когда я встретил тебя, был худшим в моей жизни. Он её просто разрушил и ничего не дал взамен. Признайся, Джулиан. Ты снова оступился. Ты снова совершил ошибку. Ты снова пристрастился ко мне. Ему не требовалось вслушиваться в слова, сказанные Эдрианом. Достаточно было смотреть на него и читать всё по губам, чувствовать, как внутри всё стягивает, скручивает, сжимает. Как вырванное некогда снова врастает и распространяется активнее прежнего, как Эдриан смотрит и ухмыляется торжествующе, чувствуя превосходство. Знает об этом и наслаждается. И совсем не ожидает, что в ответ на его насмешки последует удар, а не чистосердечное признание, копирующее события трагически погибшего прошлого. Сказать, что он действительно пристрастился, было честнее. Правильнее. Но неразумнее. Всё равно, что передать в руки Эдриана собственную жизнь, разрешив повторно её разрушить. Проще было жить, думая о ненависти, прикрываясь ею и отметая все остальные чувства. «Я люблю тебя, — думал Джулиан. — Люблю сильнее, чем кого-либо и когда-либо. Больше, чем всё и всех, вместе взятое. Я люблю тебя так, что никаких слов не хватит для рассказа об этом. Но никогда и не признаюсь в этом. Любить тебя, всё равно, что ходить по битому стеклу и по раскалённым углям. Любить тебя, всё равно, что нырять на самую глубину и позволять воде затянуть в бездну окончательно. Любить тебя, всё равно, что добровольно подписать себе смертный приговор. Я люблю тебя. И за это ненавижу в сотню раз сильнее, чем ненавидел бы, раздели нас примитивная борьба за наследство, а не та грязная история. Я люблю тебя. Я никогда не переставал любить». Кулак впечатался в стену. Джулиан перехватил собственное отражение в зеркале. Он ненавидел мысли об Эдриане. Они посещали его часто. Слишком часто. Гораздо чаще, чем хотелось бы. От него это не зависело. Он не контролировал их, не имел над ними власти. Приходилось мириться с этим соседством. Но сейчас, несмотря ни на что, он обрадовался. Они забивали собой чувство опасности. Помогали отвлечься от размышлений о сумасшедшем поклоннике. Стирали всё, кроме образа Соммервиля-младшего. Учитывая, что большая часть сет-листа состояла из песен, посвящённых Эдриану, рокировка пришлась весьма кстати. Коснувшись пострадавших костяшек кончиком языка, Джулиан ощутил привкус крови, сплюнул в салфетку и усмехнулся. — Иди и сияй, — произнёс, обращаясь к отражению и натягивая сценические перчатки. — И ни о чём не жалей.
