Нюхач

      Я устал за день — жара вымотала меня, в голове начала тихонько нарастать тупая боль. Надеюсь, душ мне поможет… В последнее время дни вызывали у меня двоякое чувство — с одной стороны, тянулись почти бесконечно, забитые до отказа перетекающими из одного в другое делами, с другой — часов в сутках явственно не хватало, чтобы переделать огромный объём свалившихся не только проблем по работе, но и шатких отношений со своим мужем… Несчастьем по имени — Тоша…        Полгода прошло с того знаменательного дня, как Тоша перевоплотился в оборотня. А мучительно хотелось напиться уже чуть больше месяца… Напиться, забыться, но нельзя… Я знал, что совершенно не готов к новым возможным последствиям. Мне бы со старыми разобраться. Мне бы со старыми хоть как-то, и я продолжаю с завидным упорством крепиться, понимая, что это не самая лучшая идея — алкоголь. Не самая лучшая, как и та, которая пришла мне в голову ранее…       На семейном собрании было решено много вопросов. Таких, например, как не распространяться о необычности моего суженого и, пока я утрясу некоторые моменты, оставить на образование и, конечно же, полное перевоспитание неуемного Тошку. Оставить О-папе, чтоб соответствовал новоприобретенному статусу моего мужа и смог получить знания о новых реалиях. Оставить не потому, что бросить. Оставить, потому что — работы много и совершенно не хватает времени на все возможные возникающие «почему?».       Когда спохватился… Когда ужасно соскучился и, вымотанный до предела, вернулся с очередного «задания»… Когда удосужился обратить чуть больше своего внимания на Омегу, чем усталые потрахушки, было уже поздно… Моего мелкого пакостника уже не осталось…       Мое свободолюбивое, ершистое чудо превратилось в блеклое подобие себя прежнего. Тихий, скромно потупившийся и молчаливый. Уважительный до одури, уважительный ко всем без исключения, почтительный… и как будто вовсе — неживой.       Замкнулся. Застегнул душу на все пуговицы и замуровал себя, прежнего, за тяжелой, неприступной стеной. Отгородился от всех напускной покорностью и вежливой учтивостью… А связь? Та, которая должна была помочь в понимании? Она отчего-то сбоила и совершенно отказывалась передавать четкие мысле-образы, лишь грусть. Лишь черная тоска просачивалась сквозь невидимые трещины образовавшейся защиты. Лишь тоска зверя, попавшего в капкан, и безнадежность иногда, когда, якобы, никто не видит, проскальзывали в уставших омутах синих глаз. В глазах, которые, казалось, лишь недавно отражали непокорные, взбалмошные блики свободолюбивого, упрямого, как тысяча чертей, Омеги… Они изменились, будто выцвели, будто перестали зажигаться внутренним светом и потухли равнодушно-холодными драгоценными камнями. Вспоминаю первые дни, первые счастливые недели после порки и не понимаю, как же я…? Вспоминаю, как подхожу ближе и провожу рукой по его волосам, целуя в неосмотрительно попавшееся мне на глаза чуть остренькое ухо, а в ответ мне недовольно фыркают и пытаются отвернуться, меня стараются лягнуть и тут же заползают с головой под тонкое одеяло. Улыбаюсь и начинаю тормошить его спящую, абсолютно расслабленную тушку. Наконец Тоша просыпается и со второй попытки садится, сонно зевая. На губах его появляется довольная улыбка. Появляется и тут же исчезает юркий кончик языка… — Так, что? Мы переезжаем? — маленькое шило вертко перебирается ко мне на колени и ластится как котенок, прижимаясь холодным носом к моей заросшей щеке. Погром в комнате по возможности уже убрали, но… Ни мне, ни Тошке оставаться в этом номере не хочется. — Ты знаешь, что ты со мной за это будешь еще долго расплачиваться, — усмехаюсь, кладя руки ему на талию, и мягко провожу большими пальцами по полоске кожи над чуть съехавшими пижамными штанами. — Ненавижу тебя, — отвечает по привычке. Отвечает как обычно, но вот только… Без огонька и запала. Смысл вкладывает совсем другой, заигрывает. — Накажу, — шутливо предупреждаю, заглядывая в его ярко-голубые глаза, из которых еще не ушли остатки сна и усталости. — Накажу, — а сам уже нетерпеливо сминаю его губы…       Вспоминаю, как я опаздывал на первую совместную течку. Безбожно опаздывал… У Тошки она должна была начаться буквально на днях. О-папа отзвонился и предупредил, что уже началась, и спросил, как скоро я смогу приехать. А я? А мне еще часа три добираться, не меньше. А мне еще часа три, и, вдобавок, заскочить на пару минут в штаб… и не отвертишься. Время сквозь пальцы. Спешу. Тороплюсь, гоню на максимальной скорости. Мелькают фары припозднившихся авто. Шоссе полупустое. Шоссе блестит и переливается мокротой асфальта. Еще чуть-чуть, и знакомый поворот. Стоянка, и я, перепрыгивая махом по три ступеньки, врываюсь в выделенный для нас коттедж. Тихие стоны и вымученный скулеж. Замираю. Замираю на пороге, замираю в проеме ванной комнаты, и только глаза продолжают движение. Прикусив губу, Тошка обхватывает член ладонью и, тихо зашипев от полыхнувшего по телу удовольствия, медленно ею двигает вверх-вниз, от головки к основанию. Капли воды глушат шумное дыхание, едва теплым узором расчерчивают пылающую кожу. Он изо всех сил старается не стонать, но то и дело срывается, кусает губы и смаргивает капли воды вперемешку с цветастыми кляксами, вспыхивающими перед глазами. Ему хорошо, но моего члена явно не хватает. Тоша прислоняется лбом к теплому пластику душевой, прогибается в пояснице и дрочит себе чуть быстрее, сбиваясь с ритма и сжимая на порядок сильнее… Вставляет в себя взявшийся словно ниоткуда длинный, толстоватый дилдо. Ритмично двигает руками и едва не плачет от того, что никак не удается кончить. Чуть не плачет, хоть оргазм подходит очень близко, но долгожданной разрядки как не было, так и нет. Хрипло выдохнув, устало замирает, так и не убрав руку со все еще стоящего члена. Замирает, прислушивается и только тогда чувствует мое присутствие. Резко поворачивается… Попался!       Вспоминаю, как Тоша обиделся. У меня выдалась, в кои-то веки, пара выходных, а он, видите ли, устал и больше не хочет. Вздрагивает от того, что кровать прогибается под моим тяжелым весом. Вздрагивает и откатывается от меня подальше. Спина напряжена и весь он как на иголках. Охочусь. Подкрадываюсь практически бесшумно и замираю, растянувшись почти под самым боком Омеги. Он не видит, он просто чувствует, как происходит превращение. У меня лишь дыхание сбивается на секунду. Предвкушение волной проходит вдоль позвоночника, и я резко наваливаюсь сверху, прижимая взвизгнувшего, недовольного Тошку к распотрошенной игрищами кровати. — Тош, — мурлычу на ухо и трусь носом о затылок.       Одеяло отпихиваю в сторону, следом за ним летят пижамные штаны, а футболка задирается вверх, до самых подмышек. Холодный воздух прокатывается по горячей коже, Тоша зябко ежится и выгибается навстречу, неосознанно тянется к ускользающему теплу, одергивая себя лишь в последний момент. — Вали на коврик, — грубит и отталкивает. — Тош-ш, — шепотом пробираю до костей. — У меня все болит. — Хорошо, — покладисто соглашаюсь.       Соглашаюсь, а сам все равно не могу оторваться. Ласки выглядят невинно, ласки вызывают лишь отголоски возбуждения. Я не напираю, скорее расслабляю и успокаиваю. Кончиками пальцев щекочу бедра. Тоша коротко вздыхает, ощущая на себе привычную тяжесть моего тела. «Чертов оборотень! За какие такие прегрешения ты мне в истинные достался?» — делится в голове мыслью, а затем усталость забирает свое, и он засыпает. Задумчиво разглядываю несносного человечка, щедро делюсь с ним теплом и убираю упавшие на лицо Омеги медово-русые пряди. Шумно вдыхаю сладковато-пряный запах. Не удержавшись от соблазна, чуть прикусываю тонкую кожу у основания шеи, обновляя уже потерявший четкие очертания след. Вспоминаю и не понимаю… не могу понять, куда что делось? Куда делось то тепло, нежность, страсть? Куда делись ехидство, остроты и беспрестанная хамовитость?       Может, первой прохладой повеяло после моего запрета на работу? Так тут не было ничего удивительного! Не пристало моему мужу унитазы драить! Да и как вообще он себе это представлял? Отработай, Тоша, с вонючими химикатами и собирайся, прихорашивайся, нас прокурор в гости пригласил? Ну и… конечно, мои родители! Да если бы я не иначе как под чарами согласился, они бы работать ему все равно не дали! Это ж вообще… Работающий Омега-оборотень — нонсенс!       А может, первые звоночки появились тогда, когда я не отпустил его доучиваться? Но и тут все абсолютно логично. Тошке первым делом нужно было приспосабливаться к новой жизни, изучать наши законы, заводить полезные знакомства… Да и времени на учебу и всякие книжки у него бы совсем не оставалось! Да и… что за глупости? Отпустить новообращенного, необычного Омегу в чужой, незнакомый город? Без присмотра, без контроля, да еще и к глупым человекам? Увольте, такого желания у меня и близко не было. А может… Может, дело в том, что я постоянно в разъездах, а он подолгу остается если не один, то под присмотром О-папы? Может… Но даже если это и так, то сейчас что-либо изменить я пока не в силах. А-отец болен, ему с каждым днем все хуже… Работы прибавилось и будучи шерифом, и будучи директором гостиничного филиала. У меня нет ни возможности, ни права бросить все ради своего Омежки, будь он триста раз истинным. Может, когда все более-менее устаканится, может, тогда? Я устал за день — жара вымотала меня, в голове начинала тихонько нарастать тупая боль и я очень надеялся на то, что контрастный душ мне хоть немного поможет… Устало скидываю пропитавшиеся потом вещи, а сам оглядываюсь по сторонам. Зову по имени, но тишина в ответ. Тошки дома нет. Я догадываюсь, где он… И мне, наверно, впервые не хочется его искать. Пусть… Пусть так!       Ополоснувшись, падаю на кровать и шарю по покрывалу. Где-то здесь должен быть пульт. Беспокойные пальцы натыкаются не на пластмассовую коробочку, а нащупывают клочок бумаги. Подношу его к глазам и рассматриваю весь исписанный, явно впопыхах вырванный, с ободранными неаккуратными краями сложенный втрое блокнотный лист. Откуда он взялся здесь? Разворачиваю и, чуть прищурившись, читаю неровно выведенные строки: «Здравствуй Роман.       Если ты читаешь это письмо, значит мне все удалось. Я долго думал, стоит ли писать, или, лучше всего, уйти по-английски — ни с кем не прощаясь? Я надломлен изнутри.       Депрессия, которая медленно съедала меня все это время, в итоге, если я останусь, поглотит меня без остатка. Я не могу ее победить, я не могу смириться с той участью, которую ты так опрометчиво уготовил мне… Я ненавижу того, кем я стал!       Я ненавижу того, кого из меня так старательно лепили. Того, кто научился так изысканно излагать свои мысли на бумаге. Того, кто выучил этикет и никогда уже не сможет спутать десертную ложку с чайной. Того, кто может перечислить по памяти все знатные рода до пятого колена… Устал, нет больше сил.       Я искал ответы, хватаясь за свои и твои воспоминания. Пытался разобраться с беспорядочными мыслями. Я кричал. Я бился в золотой клетке, но так и не смог ничего с этим поделать. Я пытался смириться! Но… Я не могу приказать самому себе дышать рядом с тобой свободно, это не в моих силах! Лучше уйти…       Я с тобой, но совершенно одинок. Говорить о расставании так просто, намного труднее уговорить тебя — отпусти! Я жил и все надеялся на чудо! Я говорил себе, что нужно только еще немного перетерпеть, привыкнуть, и все само собой наладится… Но нет. Я покорился, принял ваш устой и законы, и чуть не потерял себя!       Я задавался вопросом, почему забываю все хорошее, что было между нами… Почему зациклился и не могу подстроится. Это все из-за моей противоречивой натуры. Ты раскрыл меня, подарил вторую сущность, и ты же — запер. Спрятал от всего мира, как красивую и очень дорогую игрушку… Запретил мне все, чем я жил, чем существовал до твоего появления… А сам продолжил жить как ни в чем не бывало! Может, я преувеличиваю, может, утрирую… Но… Я не могу больше так! Я чувствую, как с каждым днем ломаюсь больше и больше! Отпусти.       Дай мне возможность вдохнуть! Прошу, не ищи меня. Я знаю, что, при желании, сможешь найти… Знаю и поэтому прошу — дай мне уйти! Прости. Прощай. Тошка.» Рука конвульсивно смяла письмо, сжавшись в кулак… Из горла вырвался страдальческий полувздох-полустон, а предательские губы дрогнули и растянулись в довольной, радостной усмешке. Значит, я все-таки не опоздал. Значит — живой и все такой же! Он не сломался, он просто ушел! P.S. Рассказ подошел к концу и я благодарю всех, кто читал его, комментировал и подбадривал на протяжении всего времени. Огромное спасибо Беточкам — моим путеводителям по орфографии и пунктуации. Тех, кто не согласен с окончанием истории и желает ХЭ, могу порадовать тем, что я подумываю о ее продолжении, но уже отдельной историей.