Нюхач

      Сходив за едой и подождав, пока мне её аккуратно упакуют по одноразовым контейнерам, я, в коем-то веке в хорошем настроении, спокойно бреду в направлении шестого корпуса, мысленно представляя, что может меня там ждать. Дай бог, чтоб у неугомонного Омеги снова не произошел какой-нибудь бзик и он принял бы во внимание мои слова, сберег окружающую обстановку и мои нервы.       Задумчиво поднимаю вверх глаза, непроизвольно разыскивая на втором этаже знакомые окна. Медленно скольжу взглядом по неплотно прикрытым жалюзями. Тихо. Почти успокоился. Почти уверился, что все-таки малыш одумался и больше неприятностей с ним не будет. Почти поверил, как вдруг мое внимание привлекает донесшийся легкий шум и на одной из лоджий мне кажется промелькнувшая, размытая тень. Смаргиваю, присматриваюсь более внимательнее и почти верю, что померещилось. Почти успокаиваюсь, как вдруг падает сорванная штора и раздается сдавленное взмявкивание. — Вот черт!       За одно мгновение пролетаю оставшееся до корпуса расстояние. Забегаю в распахнутые двери и, чуть не сбив мнущихся при входе отдыхаек, на негнущихся ногах пробегаю по холлу. Уже собираюсь метнутся к ступенькам, как вдруг боковым зрением замечаю растерянного О-папу.       Тот нервно топчется возле притаившейся в углу регистрационной стойки и потерянно оглядывается по сторонам, всем своим видом демонстрируя окружающим прошивающее его нервное беспокойство. Я спешил побыстрее вернуться к своему пушистику, пока тот еще чего похлеще не натворил, но… Но как я могу проигнорировать чем-то обеспокоенного О-родителя?        Тяжко вздохнув и мысленно помолившись, я разворачиваюсь и иду к стойке, уговаривая себя, что за пять минут ничего похуже уже не произойдет. Максимум, запутается в ткани… и… или повесится на шнурке! Хотя… Ну он же как-то дожил до своих лет? Дожил! Значит, и пять минут как-нибудь переживет. О-папа, заметив меня, облегченно выпрямился, выдохнул и радостно заулыбался. Вот же ж… Оказывается, он очень переживал и всю ночь места себе не находил, так хотел узнать, как самочувствие у моего горюшка, но… Побоялся отвлекать А-отца от многочисленных неотложных дел, так как чревато, а прийти и узнать у меня лично постеснялся. «Мало ли, чем вы там занимаетесь? А тут я! Неудобно…» Вот и, чтоб и волки были сыты и овцы целы — беспокойство и стеснительность — О-папа решил с утра потоптаться тут, при выходе, в глубине души надеясь у кого-нибудь хоть что-нибудь разузнать или, уж если совсем повезет, встретить меня.       О да, О-папа всегда был таким. Тихий, стеснительный, незаметный и немного трусоватый — яркий представитель модных нынче оборотней-Омег! Вот таким вот бесхребетным, до кончиков ухоженных ногтей лелеемо взращённым божьим одуванчиком. Ему всю мою сознательную жизнь было ужасно неловко. Неловко интересоваться моими планами на будущее, неловко интересоваться моей работой или, не дай бог, моей личной жизнью. — Пап, я и так был очень удивлен тем, что ты вообще захотел приехать… А теперь, после той учиненной демонстрации… Ты что, действительно искренне сопереживаешь человечку? Этому несносному…  — Ты сам виноват, — раздалось неожиданно холодное в ответ. Раздалось, заставляя меня остановиться на полуслове и в недоумении посмотреть на своего О-родителя. О-папа меня перебил?  — Па-а? — в общем, я в шоке. Тихоня папа впервые в жизни повысил на меня голос! Сначала Тоша, а теперь и… О-папа отчитывает меня, как нашкодившего двухлетку?! Что вообще происходит! Может, это болезнь и она передается воздушно-капельным? — Что, па-а? Ну вот что? Довел бедного Омежку до такого отчаяния… Нужно было объяснить своему избраннику всё, дать ему время на переосмысление ценностей. Привести, на худой конец, познакомиться, чтоб не ты, которому постоянно некогда, так хотя бы я просветил о том, что его ожидает в ближайшем будущем. А ты сразу полез его метить, как пещерный житель! — и вдруг папа всплескивает руками и горестно вздыхает. Вздыхает так, как будто и не было холодного менторского тона. Так… привычно, как будто это не он только что разговаривал со мной незнакомым заледеневшим голосом… Будто привиделось. Миг, и он вновь превратился в себя обычного. — Нет, я в недоумении! Это что такого надо было сотворить со своей парой, чтоб истинный просил у совершенно незнакомых нелюдей защиты? А после? Бедный человечек! Он же такой миниатюрный, такой… тоненький-тоненький — ну прям тростиночка… Такой беззащитный… Конечно, я за него волнуюсь! — Защиты? Бедный? В отчаянии? Пап! Да кто из нас тут еще в отчаянии?! Да эта тростиночка с таким железным стержнем внутри, что…! — не договариваю. Замолкаю на полуслове, так как ловлю взгляд О-папы, из категории «ты-ничего-не-понимаешь», а потом, как будто мне мало потрясений, папа негодующе фыркает, ставя точку в так толком и не начавшемся споре. Ну да, согласен. Зачем в ступе воду толочь? Зачем, если я и сам готов признать, что конкретно лопухнулся, но сделанного по глупости уже не воротишь… Зачем тыкать меня в мои же ошибки? Никто из нас не идеален! Хватит! — Па, с ним все нормально. Даже более чем! Поверь… Хочешь увидеть, чтоб убедиться? — и жестом приглашаю обеспокоенного О-родителя пройти со мной — Только… Ты сильно не удивляйся, ладно? Он малость не в духе.

***

      Комната полностью разрушена! Вокруг живописно валяются какие-то осколки, щепки… обрывки тканей… С окна свисает одинокая, чудом уцелевшая гардина, а мелкая неуемная бестия упоённо додирает последнюю перьевую подушку. — С ума сойти! Мелкий, ты что творишь?       Леопард на минутку оторвался от своего увлекательного занятия и с любопытством поглядел сначала на меня, а потом перевел свой взгляд на застывшего О-папу. Да уж! Там было, на что посмотреть!       Отец с широко распахнутыми, круглыми от удивления глазами, в шоке разглядывал учиненный в комнате беспредел и с недоумением озирался в поисках виновника учиненного погрома. Его лицо, рот и даже брови выразили высочайшую степень ошеломления, когда он заметил довольно порыкивающего в углу Тошу, в зубах у которого свисала распотрошенная подушка.       Мое чадочко выглядит забавно. Выражение «чудо в перьях» как никогда подходит ему, полностью олицетворяя картину маслом — утро в курятнике. — Эт-то как…? Эт-то что…? А к-а-к эт-то во-об-ще? — мой папа, нервно заикаясь, тужится сформулировать и произнести хоть один из вопросов, вихрями носящихся у него в голове. — Что про-проис-сходит? — Это папа — Тоша! Папа выдавливает из себя только глубокомысленное: «Э-э-э?». Поэтому я решаю продолжить знакомить их друг с другом. — Тоша, помнишь моего папу? — в ответ с угла доносится приглушенное ворчание, и я засчитываю его как положительный ответ. — Помнишь, значит. Ну так вот… Тоша — это мой О-отец, Савелий Дмитриевич. Он за тебя волновался… Ну, после вчерашнего… Хотел узнать, как ты себя чувствуешь… Теперь, пап, я думаю, ты удовлетворил свое любопытство, развеял тревоги? Как видишь, — машу рукой на творящийся вокруг бедлам и притаившегося негодника, — Тоша прекрасно себя чувствует! — и уже на грани слышимости прибавил: — Даже, по-моему, слишком прекрасно…       Встряхиваю головой в надежде, что появится хоть одна здравая мысль… Встряхиваю повторно, но ни одной стоящей так и не появляется на горизонте. С тяжким вздохом решаю попытать счастья и обращаюсь к виновнику переполоха. — Тош, я ж тебя по-человечески просил… — из угла на мои слова долетает ехидное фырканье, очень похожее на наглый смех. — Про-сил? — выцеживаю слова уже по буквам, так как терпение ни к черту и боюсь сорваться. — А т-ыы?! Ты зачем снова провоцируешь меня? Я смотрю, тебе мало было, да?       В ярко-синих, смеющихся Тошиных глазах резко появляются опасные всполохи. В его ярко-синих, смеющихся глазах загорается бешенство. Хвост, выдавая своего хозяина, начинает мельтешить, поднимая белесыми тучками лебяжий пух. Слов нет, одни эпитеты! Слов нет, как же меня все эти бессмысленные трепыхания уже достали. — Вот засранец! Ты самоубийца? Снова готов бросить мне вызов?       Зверь весь напружинивается, раскрывает пасть и угрожающе оскаливает клыки… Чем дает мне однозначный ответ. Снова вызов!       Резко запихиваю о-папу к себе за спину, с возможной траектории, так сказать, во избежание, и, не сводя с Тоши взгляда, тихо прошу закрыть за собой входную дверь. Тихо прошу, а сам же медленной крадущейся походкой направляюсь к ощетинившемуся, разъяренному коту. Направляюсь и мысленно обещаю себе, что в последний раз пытаюсь достучаться до упертой бестолковой заразы.       Если сейчас, словами и через рот, Омега меня не поймет, то все! Придется другими, не столь гуманными способами, донести до него простую истину, заключающую себя в том, что Альфа для Омеги — бог, черт и все ангелы скопом, как и высшие силы, вместе взятые… — Тоша, в последний раз предупреждаю, нам нужно, — делаю ударение на последнем слове и, уже более нейтральным тоном, добавляю: — Поговорить! Будь умницей — оборачивайся!       Ноль реакции. По связи нет ни одной четкой мысли, а выгнутая спина и утробное шипение — мне ответом. Уговоры, как и угрозы, на кота не действуют от слова совсем. Он, видите ли, разобижен…       Засранец привык своевольничать по жизни, делать все, что душе угодно, не встречая должного сопротивления. Этому стоило положить конец! Омега слишком заигрался, глупо испытывая мое терпение на прочность. Искал ли он в темноте, на ощупь, пресловутую воображаемую черту, за которую не стоит переступать? Не знаю! Но если да, то глупый, как баран упертый Омега явно не думал о том, что его ждет после. После того, как он ее одним махом перешагнет! Видят боги, я на грани!       Подойти ближе, чем на метр, пушистая скотина тоже не дает: шипит, утробно подвывает и вдруг в какой-то момент кидается, впиваясь когтями в протянутую к нему руку. Раздирает до крови запястье, оставляя на коже глубокие раны, и тут же отскакивает, забивается в дальний угол и самодовольно слизывает с когтей мою кровь. — Ну засранец! — Еще одна попытка. Предупреждающе взмявкивает, скалится, нервно отстукивает хвостом. Котейка всем своим ершистым видом дает понять: «Не подходи!». — Ну все! Хватит. Напросился…       Меня разбирает азарт. Да, я собирался терпеливо приручать мелкого негодника, но, по ходу пьесы, мне снова предстоит битва, которая, я надеюсь, приведет-таки нас к миру и обоюдному удовольствию, а не к полной потере контроля и, как итогу — казни. В конце концов я очень хорошо выучил одно из правил кодекса: «Оборотень, потерявший человеческое восприятие и сущность, подвергается смерти, ибо ничто не может заставить зверя вернуться во тьму и потерять долгожданную свободу». А Тоша, даром что Омега, вполне подпадал под эту формулировку. А сейчас, с обезумившими глазами, так тем более…       Я обманчиво, показательно не торопясь, принялся расстегивать, а затем и стягивать с себя рубашку. Следом за ней щелкаю ремнем и, одним слитным движением выдернув его из шлевок, отбрасываю за ненадобностью на кровать. Высвобождаю пуговицу на брюках, вжикаю молнией и одним плавным движением освобождаю себя от брюк вместе с бельем…       Голубые глаза тем временем следят за каждым моим движением с интересом, настороженностью и полным недоумением. Правда, вскоре в их голубизне мелькает осознание, но поздно!       В мгновение ока из расслабленной медлительности перетекаю в звериную форму и, не мешкая, кидаюсь на опешившего леопарда. Мелкий не успевает даже до конца сообразить, что происходит, как я уже сцапал его за холку и вытащил упирающуюся тушку из ненадежного укрытия. Сдавленно рыкнул и резким движением подмял под себя. Надоело! Устал уже от его своеволия… Сколько можно мне нервы мотать?       Заставляю прогнуться, делая садку. Прижимаю с силой к полу, требуя, настаивая покориться. Тошка дико сопротивляется, шипит, взбрыкивает, пытается освободиться, чуть ли не душа самого себя, но не сдается. Пока. Вскоре он выбивается из сил. Реже бунтует, мелко дрожит, часто, загнанно дышит… Остается еще чуть-чуть дожать, и сдастся. У меня море терпения! Я подожду! Тем более, что мелкий паразит наконец-то в моей полной, безоговорочной власти. Чувствую его всем своим телом. Все позвонки и напрягшиеся в канаты мышцы. Мне так хочется его взять, пометить своим запахом, снова сделать своим… Но еще не время… Пока рано! Наконец вымотавшийся до предела Омега расслабляется подо мной, из его пасти вырывается тихий, жалобный взвизг, а в моей голове раздается едва слышимое: «Пусти!».       Я раздумываю… Не хотелось бы все свои старания похерить из-за так не вовремя проснувшейся жалости, но тут, через пару мгновений тишины, снова прилетает выстраданное: «Понял… Осознал… Прости… Больше так не буду!» и я решаюсь. Медленно разжимаю сведенные судорогой челюсти, одновременно приподнимаясь с мягкого, пушистого засранца.       Не теряю бдительности, только не сейчас. Все чувства обострены. Слежу за любыми проявлениями неповиновения. Жду провокации. Жду, готовясь отразить любую задуманную им контратаку, но ничего не происходит. Омежка тихонько, без резких движений, переворачивается между моими расставленными лапами, открывая мне мягкое подбрюшье, и покорно подставляет прямо под мою сосредоточенно-охреневшую морду незащищенное горло. Неужели — все?       Не спеша, почти лениво прикусываю его за глотку, ощущая языком сумасшедшее биение пульса. Не сопротивляется, даже не дергается. На последок немного шалю, мокро вылизываю шерсть на этой шее. Чуть прикусываю остроконечное ухо и отпускаю, мысленно приказывая обращаться.       Омега не сопротивляется. Его тело покрывается рябью, видоизменяется, как бы ломаясь изнутри, и вот, через пару мгновений, подо мной лежит уже не дикий зверь, а моя маленькая, человеческая вредина. На задворках проскальзывает мысль, что уже и нечеловеческая, но я отмахиваюсь от нее. Человек — не человек, какая к черту разница? Мой! Кем бы он ни был, и кем бы он в последствии не стал, мне все равно. Омега — МОЙ!!!       С этой утверждающей мыслью я так же, как и Тоша минуту назад, меняю свою ипостась на человеческую. Так намного приятнее и удобнее, да и местоположение тел прям идеально способствует осуществить задуманное коварство.       Наклоняюсь и накрываю губы почти отключившегося от усталости мальчишки. Расчет верный. Сопротивления практически отсутствует — у Тоши нет сил ни бороться, ни хотя бы бояться. Надавливаю чуть сильнее и проскальзываю языком приоткрывшийся рот. Жадно вылизываю, играю… Вдруг ощущаю его руки на своих плечах. Мнет, слегка сдавливает, а потом впивается жесткой хваткой, царапая кожу, то ли силясь собраться и оттолкнуть, то ли; наоборот, удержать меня в удобном для него положении.       Увлекается, уходит в поцелуй с головой, а невольно вырвавшийся на грани слышимости стон срывает последние оставшиеся предохранители… Наконец отпускаю себя, перестаю миндальничать и осторожничать.       Теплые пальцы с нажимом проходятся по бокам, пересчитывая дуги ребер. Оглаживают поясницу и собственническим жестом ложатся на ягодицы. Сжимают, пощипывают, разводят в стороны… Тоша дергается, пытается скинуть меня с себя, но все, на что ему хватает сил — перевернуться на живот. Не без моей помощи, конечно. С довольным урчанием вновь устраиваюсь между его широко разведенными ногами и принимаюсь вылизывать — издевательски-медленно… Тщательно и мокро… Прикусывая особенно чувствительные места и собственнически оглаживая горящую под моими руками кожу.       Малыш зажмуривается до цветных пятен перед глазами, мысленно уговаривает себя не стонать, когда мои ногти оставляют тонкие полосы на его покрасневшей коже. Его внутренности выкручивает от выдуманных, глупых запретов. Его мысли так противоречивы, так путаны. Малыш теряется в них. Не знает, на что решиться. Не знает, что делать… Тонет… Захлебывается в обжигающих ощущениях и подступающей панике. А я? А я все продолжаю уговаривать его расслабиться и плыть по течению. Расслабиться и довериться мне… Наконец сдается, трется об меня, и это заводит куда сильнее. Тихо стонет, когда я сжимаю сосок, и притирается ко мне еще ближе. Его тяжелое, сбивчивое дыхание, и я не удерживаю хриплый облегченный смешок. Настойчиво приподымаю его за впалый живот, ставлю в нужное мне положение. Ему его поза кажется слишком откровенной, он ерзает, недовольно ворчит, а мне остается лишь тихо радоваться, что он вымотан до предела. Вымотан, и поэтому как никогда послушен. Вымотан, и по этому готов принять меня и свое проснувшееся желание. Без протестов, без споров и сожалений…       Мои пальцы, изучая, скользят по позвонкам Омеги до копчика, надавливают на увлажненный смазкой вход и снова исчезают. Тоша нетерпеливо двигает бедрами, хотя и чувствует себя неуютно с широко разведенными ногами. Я прижимаю Омегу горящим лицом к почти выпотрошенной подушке, а сам мокро вылизываю его дырочку, наслаждаясь реакцией, почти физически ощущая эмоции своего юного любовника. Ему стыдно, очень, но в тоже время безумно нравится. Безумно, и ничего он с этим поделать не может, да и хочет ли?       Укрепляющаяся связь только добавляет всему происходящему остроты и неповторимости. Тошка, поборов не свойственную ему стыдливость, поддается на каждое проникновение языка, а вскоре — и пальцев. Насаживается, тихо вскрикивает и шепчет, шепчет, словно мантру повторяя — пожалуйста и Хочу. Упиваюсь, наслаждаюсь его судорогами и, уже не в силах себя более сдерживать, проникаю в его подготовленное и по возможности растянутое под себя отверстие.       Тошка выгибается, сдавленно матерится и шипит как ошпаренный. Успокаивающе провожу по спине, с силой удерживая пытающегося уползти от меня парня. Отвлекаю, обхватывая чуть опавший член ладонью, медленно двигаю вверх-вниз, от головки к основанию. Сжимаю чуть сильнее, прикусываю у загривка, и наконец-то Тоша расслабляет судорожно сжатые внутренние мышцы. На пробу толкается мне в ладонь, а потом, наоборот, поддается назад, встречая на полпути проникающие удары. Я стараюсь всеми возможными ухищрениями оттянуть неизбежный оргазм. Пережимаю член у основания, оттягиваю готовящиеся излиться яйца и заставляю, заставляю Омегу неудовлетворенно метаться по постели, вновь и вновь вскрикивать, почти сходить с ума, а потом отпускаю его… Позволяю рухнуть в ядро сверхновой и успокоиться в полной космической пустоте. Следом валюсь сам… Валюсь, и только в последний момент отклоняюсь вбок, чтоб нечаянно не придавить, причиняя лишнюю боль…