Разговор, который уже закончился.

Мой милый Коленька… Вот уже двадцать лет, как мы расстались на крыльце особняка Данишевских, свет моих очей. Вот уже двадцать лет меня нет в живых. Если сейчас держите в прекрасных своих руках это письмо, которое передали вам верные мне почтительные руки в полном соответствии с моими помыслами, то вы простите мне эту дерзость, коли ещё не забыли меня. Простите мою смерть, коя случилась через несколько недель от нашего с вами расставания. Смертельное ранение, увы, несовместимое с жизнью. Близость Вечной Невесты прозрачно намекнула мне, что никогда боле мне вас увидеть не доведется, и несколько часов, отвоёванных мною у неё, позволили создать целых двадцать лет моего с вами разговора… Должно быть, сейчас от меня остался только пепел. Быть может, не осталось и его. А пока что, в одна тысяча восемьсот двадцать девятом году я пишу вам те четыре письма и это, самое последнее. За недели нашей разлуки я понял, что разучился жить без взгляда ваших прекрасных глаз и власти, которую они, а вместе с тем любой ваш жест и голос имели надо мной. Я боялся этой власти. И желал её, как не желал ничего иного в этом мире. Без того за все слова, что предшествовали нашему расставанию, я не могу простить себя. Не могу забыть ваш взгляд, полный разочарования и презрения, впрочем, совершенно оправданного. Вам, должно быть, уже сорок один год, душа моя, и нынче мы с вами почти что ровесники. Как изменились вы за эти годы? Изменились ли ваши чудесные глаза? Познали ли вы славу? Верю, что достигли вы огромных высот с тех памятных вечеров в Диканьке. Я хотел бы оставить вам подарок, как единственному человеку, который в этой жизни значил для меня так много. Коли не сожгли вы это письмо сразу же, верно, должны были заметить сверток. Искренне прошу вас открыть его и забрать то, что по праву моего выбора принадлежит вам, мой милый Коленька. Считайте этот перстень моей вам клятвой любви и верности, такой же односторонней, как и все письма. Ничего дурного он в себе не несет, лишь родовая реликвия. На мне семья Гуро окончит свое существование, посему я считаю правильным передать его вам. И спустя столько лет, спустя вечность, проведённую по разные стороны грани жизни и смерти, я целую вас с прежней искренней нежностью, в которой ни единожды вам не солгал. Этот разговор, который для меня никогда не настанет, а вы услышите его только спустя двадцать лет, кажется странным безумством и вместе с тем удивительно правильным сумасшествием. Уверен, я смог совершить нечто удивительное, прожить ещё целую жизнь в тонких листах бумаги вместе с вами, о чём не мог мечтать и во что не мог верить при жизни. А время нашего разрыва так и не наступило, я попросту исчез во всепоглощающем времени. Боле мне сказать и нечего, оттого, что не решусь и никогда не решался признаться в сумасшедших, совершенно неисполнимых мечтах о нашем с вами доме. О наших объятиях. Они вечны, когда любовь сильна, а нежность беспредельна, мой прекрасный Николенька.

Ваш Яков П. Гуро 1781 г. — 1829 г.