тевинтерская рапсодия

У нее по пальцам голубое струится — гортензий сок да орхидей, и превращается он в лазурь, окутывающую руки, попадающую в вены да там и застывающую причудливой острой крошкой. Она дрожь в руках потому унять не может — царапается оно, жжет, ранит и смеется, делая только хуже. Она на Гаруспика смотрит, голову к плечу склонив, как причудливая птица, и моргает медленно, так, что кажется, будто лениво ей это делать. Твирь в воздухе душит и замедляет. Она чувствует себя тучной и неуклюжей. Голова болит — а крошка в венах бьет больно, издеваясь, и плохо ей, и тошно, да сделать ничего не получается. Гаруспик смотрит на нее в ответ. Гаруспик ей порошочек все всучить пытается, а она смеется только. — Дурак ты, — шепчет одними губами, ласково, но Гаруспик все равно хмурится, — дурачок. Зачем мне твой порошочек? Детям лучше раздай. Детям дай, говорю, и скажи, что я так велела. Пусть знают, что Хозяйки о них помнят. — А ежели заболеешь? — А ежели заболею, — она голову к другому плечу склоняет и руками разводит, — значит, заболею. Вылечишь — так тому и быть. А порошочек Ноткину отдай. Гаруспик щурится. Не понимает. — Ноткину он нужнее, — она продолжает говорить, но смотрит уже поверх чужого плеча — как будто стена выглядит интереснее, чем ее собеседник. — Хану отнеси, коли надо будет. Мишке дай. А на меня тратиться не смей, понял? Гаруспик губы размыкает, сказать ей что-то хочет. Она ждет. Ждет, что он ее девчонкой дурной назовет да заставит порошочек взять. Гаруспик только обратно губы поджимает и кивает. — На улицу не выходи, — говорит. — Зараза к вам подбирается. Мы с ойноном за детьми твоими присмотрим. Она кивает. Бакалавр у нее много доверия не вызывает — он все своей Танатикой да утопиями разными напичканный, — но раз уж Гаруспик говорит, можно и согласиться. Разговор, наверное, окончен, — но они все еще стоят, глядя друг другу в глаза, и она, даже не задумываясь, поправляет широкие рукава платья. Гаруспик за ее движениями наблюдает. Хмыкает. Уголком губ улыбается. — Почему голубой? Она брови приподымает, и Гаруспик кивает на платье. Она смеется. — А ты что же, белое прикажешь надеть? Так нету смысла белое надевать. — Почему? У Гаруспика взгляд почти что запутавшийся. Она почти что смеется. Улыбается вместо этого только уголками губ да пожимает плечами. Крошка голубая по венам скребется, и ей снова почти что больно. За окном твириновым маревом да заразою воздух полон — она вдыхает его мысленно полной грудью, глаза на минуту прикрыв, а потом выдыхает белоснежную чистоту. Смотрит на Гаруспика внимательно, цепко. И крошку голубую плавит, пуская по венам заместо крови.