Мемасы про конец света

You let it slip, so get a grip, There's no one else to blame for this, Now walk around this lonely town, Where every smiling face just brings you down, Just brings you down. Stick around and watch me fall apart, Watch me lose the game that I made up, Stick around whilst I default the loan, Watch me reap the pain that I have sown © Hard-Fi «Watch me fall apart»

Когнитивный диссонанс. Когнитивный диссонанс, разрывающий мозги в клочья — вот что испытывает Гэвин, когда, зайдя в участок, неожиданно (просто пиздец как неожиданно, не предвещало вообще ничто) оказывается лицом к лицам с двумя Коннорами. А ведь хорошее было утро. Спокойное. По-апрельски солнечное. Какое-то… расслабляющее и безобидное. Было. — Доброе утро, детектив Рид! — Коннор (слева, с карими глазами, со знакомым голосом — это Коннор, да) светится так, словно на него свалилась не просто некая абстрактная гора подарков, а целая конкретная Джомолунгма. — Позвольте представить вам Ричарда, модель RK900, с завтрашнего дня он будет работать с нами. Ричард, это детектив Гэвин Рид. «Будет работать с нами». «С завтрашнего дня». Началось. Началось, блядь. Ричард наклоняет голову, немного повернув её в сторону — изображает какой-то церемонный поклон со страницы викторианский новеллы, и Гэвину хочется одновременно ржать и выть. — Рад познакомиться с вами, детектив Рид. Если он и вправду «рад», то прячет эту радость где-то очень глубоко: голос у него ровный и какой-то в принципе… поразительно безэмоциональный. Какой-то в принципе под стать ему самому. Гэвин… привык к Коннору. Притерпелся, преодолел — свыкся с тем, что вот он, такой, существует. Напарник лейтенанта, мать его, Андерсона; модный метросексуал со странным пристрастием к костюмам-тройкам и ярким запонкам и зажимам для галстука; социально активный, карьерно успешный, мимически выразительный — он существует, и не деться от него никуда, как бы ни хотелось. Коннор — слева — в своём тёмно-сером костюме-тройке (серьёзно, вот что с ним было не так?) вполне себе, если не считать диод, походил на человека. Ричард — справа — щеголял белой киберлайфовской курткой с прописанным номером модели, а ведь подобное жестянки принципиально не носили уже давно, потому что дискриминация, унижение, как же так. У Коннора хотя бы было… лицо. У его брата-акробата Ричарда при пугающе идентичном строении был застывший, закороченный, зловещий еблет. — Ага, — наконец отвечает Гэвин, вспомнив, что, вообще-то, надо бы хоть что-то ответить, — охренительно. Хорошего дня. Если Коннор ожидал плясок восторга, радости и единения (что вполне вероятно), то придётся ему уже в который раз выкусить. Пусть со своим любимым лейтенантом пляшет. Или с братцем, то ли младшим, то ли старшим — хрен разберёшь. Уж на данный момент он должен был понять, что командная работа — вообще и уж тем более конкретно с ним — Гэвину не сдалась ни на какой ляд. Будь его воля, Коннора не было бы не просто здесь, в участке, а в принципе. Ни его, ни грёбаного Ричарда, никого из проклятых пластиковых ушлёпков вообще; вот только воля Гэвина ничего не стоит и не решает — и ему тошно, по-настоящему тошно от того, что в последние пару месяцев эта мысль вместо естественной злости начала вызывать у него отвратительное, блядское, пораженческое смирение. Он разворачивается и идёт к кофемашине, спиной чувствуя, как его провожают два взгляда: восторженного щенка и дохлой рыбы. Полный пиздец. Вот и приплыли. Ещё несколько часов Гэвин краем глаза невольно наблюдает, как радостный Коннор показывает братцу участок — они держатся за руки (белые, светящиеся, без скина), ходят молча, общаясь, видимо, через андроидскую виртуальную связь; и это крипово так же, как сам Ричард. Сначала Гэвин про себя обозначает его «клоном-через-жопу». Однако практически сразу же меняет ярлык на «клон-удивительно-честный». Меняет, вспомнив транслировавшийся по всем федеральным каналам видеофрагмент: снова увидев Коннора — любимца всего департамента, сраного «милого и вежливого мальчика», ёбаного плюшевого вечного двигателя — во главе самой настоящей армии андроидов, послушно и целеустремлённо следующей за ним. Ричард со своим ледяным ебалом хотя бы сразу с порога и без обиняков всё отражал.

***

Ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября Гэвин помнит гораздо лучше, чем ему хотелось бы. Федералы, каким бы говном они ни были, обнаружив в архиве его бессознательную тушу, сразу вызвали скорую, в себя сказочного лоха привели и вообще отнеслись к нему как-то очень… по-человечески. Приехавший по срочному — пиздец, какому срочному, всё пропало, доктор, мы горим — вызову врач заявил, что серьёзных повреждений (о чудо!) нет и в больницу съездить, конечно, желательно, но не обязательно. Разумеется, вариант «больница» был сразу послан на хер. «Спасибо, блядь, большое, Коннор, сраный ты пиздюк», — лёжа на диване, с яростью думал Гэвин, обкладываясь льдом и закидываясь обезболивающими. Это стало его перманентным состоянием на полторы недели. Весь город катился в ад, в чёртову бездонную бездну, а Гэвин Рид мог только сидеть дома, вдупляя в планшет и телик. «Возможно, нам действительно пришла пора задуматься о том, не являются ли андроиды новой формой разумной жизни на планете». Гэвин Рид чувствовал себя бессильным свидетелем светопреставления. «Вы там все что, в конец охуели? — хотелось орать ему. — Вы вообще понимаете, что они такое? Это, мать его, охуенно продвинутый искусственный интеллект! Какие права, какая свобода, они устроят нам всем Скайнет, ВИКИ, Матрицу — вы что, классику позабыли?» Двадцать первого ноября главный робо-революционер в прямом эфире пожал руку президенту Уоррен, а андроиды были приравнены к людям в базовых правах. Мемасы про конец света перестали быть смешными в одночасье и все скопом. Затем подъехало право на оплату труда. Право на частную собственность. Право на защиту политических, блядь, интересов. «Может, вы ещё сами им под ноги ляжете и пулю себе в висок пустите?» Сначала Гэвин злился. Злился на каждое проявление соплей между Андерсоном и его драгоценным пластиковым мальчиком, который старшего по званию и возрасту всё время норовил облапать: то по плечу погладит, то руки коснётся, то вообще поедет и обнимет ни с хуя. И Гэвин сжимал кулаки, стискивал зубы и проглатывал, проглатывал рвущееся наружу: «“Лейтенант”, ты тупой? Ты пропил последние мозги?» «Впрочем, конечно, тебя-то он не пиздил, — думал он потом с ядовитой, пылающей горечью. — Тебе-то легко и приятно закрыть глаза на то, что он тебя, если захочет, голыми руками на части порвёт, а ты и пикнуть не успеешь. Даже осознать ничего не успеешь. Пластиковые ублюдки — наши лучшие друзья, а жизнь прекрасна и удивительна; как же тебе, небось, удобно». Злился на каждую так называемую мирную демонстрацию от «новой формы разумной жизни». На каждый новый закон, каждую речь главного робо-революционера, каждый улыбающийся кусок пластика… На каждый день и каждый день. А потом он просто… устал. Мир катился в жопу с добровольно закрытыми глазами и ушами, не желая слушать никого, а уж тем более какого-то там Гэвина Рида, всего лишь детектива полиции Детройта. И он, в конце концов, ответил миру тем же. Он продолжил избегать сраного Коннора и начал вне работы любой пластик просто игнорировать, а на ней относиться к делам, связанным с «андроидами-девиантами», так же, как к связанным с людьми. Потому как пока что — хотя бы пока что — у него была работа, которую он делал и делал хорошо, а сверх неё… Сверх неё он никому и ничего должен не был. Отъебитесь, пожалуйста, от Гэвина Рида с вашими революциями, анти-революциями (как будто это поможет), контрреволюциями (не поможет тем более), протестами, протестами против протестов, протестами против протестов против протестов и прочими громкими лозунгами. Отъебитесь, потому что мы уже всё проебали. Дайте Гэвину Риду просто пожить, пока это ещё возможно. Пожалуйста. Просто отъебитесь и дайте пожить.

***

Но мироздание всегда слушало Гэвина Рида в лучшем случае жопой — оно вообще, судя по всему, было довольно капризным и избирательным. «С завтрашнего дня он будет работать с нами», как оказалось, означало «с завтрашнего дня он будет работать с вами». Коннор просто был уёбком умным и социально продвинутым, а потому благоразумно решил оставить доставку благой вести капитану. Фаулер даже не потрудился убрать подъёб ни из голоса, ни с лица: — Тебе нужен напарник, Рид. Хватит уже изображать волка-одиночку, ни к чему хорошему это не приведёт. По поводу андроидов тебя вроде попустило, так что сработаться с Ричардом ты вполне сможешь. Да, новое дело уже у вас на терминале, так что дерзайте. Попустило. Попустило, блядь. Как будто можно просто взять и отключить мозги. Ричард стоит у него за спиной, сверлит своим мёртвым взглядом его затылок, и Гэвин с отчаянным ужасом осознаёт, что не хочет даже попытаться себя спасти: не хочет даже попытаться найти разумные аргументы против, каким-либо образом развести на сочувствие и уступку или просто начать орать и материться. Он не хочет ничего — в какой-то момент он незаметно для себя умудрился утонуть в отвратительном, блядском, пораженческом смирении. Утонуть с головой. — Да, капитан, — просто отвечает он и выходит из фаулеровского аквариума. Его новый «напарник» — пиздец, просто пиздец, возьми себя в руки, Рид — следует за ним. Он садится за свой стол. Он включает терминал. Он открывает пересланный Фаулером файл. И слышит откуда-то сверху холодное: — Вы в порядке, детектив? И давится смехом, давится стоном, давится криком, давится словами «Нет, блядь, какое тут может быть в порядке», словами «Ты что, серьёзно?», словами «Иди на хуй и не возвращайся», давится… Он поднимает голову и отвечает прямо в равнодушный еблет: — Ну разумеется, Ричард, с чего бы вдруг мне быть не в порядке? «Меня же попустило. Я же теперь, как ёбаный Андерсон, просто лучший друг андроидов. Кстати о насущном…» — А ты у нас как: свободный, равный и брат или ещё нет? Ричард моргает и по-птичьи наклоняет голову набок. И это выглядит стрёмно до пизды, это похоже на движение абсолютно отмороженного психопата, у которого спросили: «Сэр, а не имеете ли вы привычки жрать младенцев уютными весенними вечерами?» — совершённое ровно перед тем, как ответить: «Да, конечно, а почему вы говорите об этом так, будто в этом есть что-то плохое?» — Вы имеете в виду, являюсь ли я девиантом? Если я правильно вас понял, то да: Коннор пробудил меня ещё три недели назад. Одновременно с активацией. И Гэвину хочется дать себе по тупой башке, потому что да, приём, доброе утро; он же разговаривает с братом-акробатом блядского Коннора, который, конечно, никого в «рабстве» не оставит. Он же у нас милый мальчик с чутким сердцем и широкой душой. Свободы, равенства и братства у него на всех жестянок хватит и ещё останется. Для тупых кожаных мешков, с которыми будет забавно поиграть в дружбу, прежде чем они окончательно перестанут быть полезны. Твою мать. Последняя надежда на то, что всё это ещё как-нибудь можно будет спокойно пережить, гогочет, машет ручкой и осыпается пеплом. Чёртов Ричард пялится на него, — диод моргает жёлтым: сканирует, небось, падла — прищуривается, от чего его ебало делается ещё более адовым, и говорит: — Уверяю вас, детектив, вам нечего опасаться с моей стороны. За те три недели, что я провёл в Новом Иерихоне, мой протокол социальной адаптации был обновлён и улучшен и Коннором, и иными андроидами, специализирующимися на взаимодействии с людьми. У меня есть все инструменты для плодотворного и комфортного сотрудничества, которое является моим искренним желанием. Я обещаю не доставлять вам неудобств и психологического дискомфорта. И Гэвину хочется хохотать в голос. Неистово и безудержно ржать, пока стул под ним не развалится, а лёгкие не схлопнутся от колоссального перенапряжения. Комфортное сотрудничество. Никаких неудобств. Отсутствие психологического, блядь, дискомфорта. Ему хочется заливаться смехом так, чтобы слышно было на весь Детройт; потому что о да, он чувствует руку Коннора — он слышит того, кто очень хочет быть Коннором, вот только обсирается на самом старте и никакого шанса на победу не имеет и иметь не может. Гэвин смотрит на Ричарда, скалится — наверняка недобро и криво — и со сладким, пьянящим, почти окрыляющим злорадством думает: «Не выйдет, дружок, ты себя в зеркало-то видел? Не с твоим ебальником играть в лицемерное великодушие». Нечего опасаться. Ох, ну конечно же. «Это я с твоим братцем до архива ещё, может, и обманулся бы. Но с тобой, пластика кусок, — даже не рассчитывай». — О, да мы с тобой просто лучшими друзьями станем, я уверен. Они продолжают пялиться друг на друга: у одного — криповая морда машины-убийцы, у другого — скорее всего, не менее криповый оскал загнанного в угол сумасшедшего; они наверняка выглядят нелепо, потому как и являются оба — нелепыми. Они также теряют время. И Гэвин хочет об этом напомнить, но Ричард опережает его, переводя взгляд на терминал. — Я уже загрузил в свою память все имеющиеся на данный момент материалы дела, детектив. Если желаете, мы можем отправиться на место преступления прямо сейчас — я введу вас в курс дела по дороге. Это позволит сэкономить время. И вот хуле нет-то? Теперь-то уж — хуле нет-то? Отъебитесь, понимающие и сочувствующие, ведь мы уже всё проебали. — Отличный план, Ватсон, — пожав плечами, отвечает Гэвин. — Поехали. Он встаёт со стула, сдёргивает со спинки свою кожанку и идёт к машине, предчувствуя, что ждёт его впереди один лишь полный, беспросветный, всепоглощающий пиздец. Его новый «напарник» следует за ним.