Мемасы про конец света

Доезжают они, что удивительно, без происшествий. Ричард забивает в навигатор адрес — улица Фордхэм, 14209; сраная окраина — и монотонно сообщает, что Каролина Девер (дата рождения: 4.03.2001), без предупреждения, оправдания и объявления войны в печальный вчерашний день не явилась на работу (улица Такома 14147, IT-центр). Обеспокоенные коллеги попытались до неё дозвониться, не смогли, обеспокоились ещё сильнее и подняли на уши босса, соседей, друзей и, наконец, полицию. Каролина Девер, айтишница тридцати восьми лет, и Майкл, андроид модели PL600 #274 098 462 — пуля в лоб и пуля в затылок. Если «девиант», то два трупа и двойное убийство; если нет, то труп и груда пластика; убийство и порча имущества (и яростное социальное неодобрение в адрес несчастной покойной, потому что говно ты, если свой тостер в «Новый Иерихон» не тащишь и чувствами со свободой не одариваешь; да-да, добро пожаловать в Детройт два-ка-тридцать-девять). Встречает их, вылезших из машины, Коллинз — как обычно собранный, спокойный и добродушный. Он протягивает Гэвину стаканчик с американо, за что Гэвин почти готов его расцеловать (ключевое слово — почти); говорит, что криминалисты на месте, криминалисты работают, и, развернувшись, идёт к дому. И начинают звучать первые ноты симфонии пиздеца. Каким-то образом, пока они с Коллинзом коротко трепались, Ричард оказался впереди них. Вот только закономерно дойдя до распахнутой двери первым, он останавливается. Останавливается, поворачивается к ней спиной, левую руку прячет за спину, а правую… правую он сгибает на уровне солнечного сплетения параллельно земле — ладонь повёрнута вверх, пальцы обращены ко входу. Поза «Добрый вечер, сэр, добро пожаловать обратно в поместье, позвольте ваш плащ». И стоит, ушлёпок, — железный столб с каменным ебалом. Коллинз, надо отдать ему должное, держится молодцом; он всего лишь удивлённо и немного насмешливо поднимает брови, говорит: «Спасибо… э-э-э… Ричард», — и спокойно проходит в дом. А вот Гэвин тормозит — он понимает это, он прекрасно всё осознаёт, но просто отмереть почему-то не может. Он думает: «Алло, ты там что, даунгрейднулся до девятнадцатого века?» Он думает: «Ты нормальный?» Он думает, может ли подать в суд на Новый Иерихон вообще и Ричарда в частности за оскорбление своих нежных человеческих чувств — ишь, чего удумал, вперёд пропускать с учтивостью, устаревшей лет на двести; ещё бы дверь придержал для полноты картины, что за ужасающая дискриминация — и выиграть премию «Самый тупой истец две тысячи тридцать девятого года». — Детектив? Да. Детектив. Апрель, работа и трупы, которых то ли два, то ли один. Да. Передёрнувшись и перезагрузившись, Гэвин заходит в дом, настойчиво гася мысль «Что это только что было?», потому что не до неё сейчас было — совершенно не до неё. Не в ней было дело, не в ней крылась суть дела, а в проандроидских магнитах на холодильнике, отсутствии следов взлома и столе, накрытом на двоих. В засохшей красной крови, которая была бы смешана с синей, если бы тириум не испарялся на воздухе за считанные часы — тела лежали рядом, совсем рядом. Тела тех, кто перед смертью шёл плечом к плечу. Судя по всему, двойное убийство. А ещё судя по всему, леди была роботоёбкой. Гэвин бродил между кухней и гостиной, краем глаза наблюдая за Ричардом, который… в общем-то не делал ничего выдающегося. Не демонстрировал ничего нового — ничего, что Гэвин раньше не наблюдал бы в исполнении Коннора. Ричард точно также ходил, вдуплял в улики, освещая их жёлтым светом диода, снова ходил, иногда замирая в определённых местах (видимо, «реконструировал»), и снова вдуплял. Как-то даже… обидно, что ли. Сейчас, вон, тоже чисто конноровский фокус демонстрирует: перед поверженной жестянкой присел, пальцы к затылку приложил и в рот тащит. Охуительно, вот честное слово, лучше бы не демонстрировал. — Его звали Тобиас. Девиант, пробуждённый двадцать четвёртого ноября две тысячи тридцать восьмого года. Приведён в Новый Иерихон Каролиной Девер — бывшей владелицей. Монотонный поток неожиданно прерывается, а затем продолжается… чуть иначе. Не с какой-то эмоцией, хотя бы одной, — нет, на это брат-акробат-жизни-не-рад способен как-то не был — но словно бы… несколько ниже. — Он любил её, и его чувство было взаимным. Они собирались пожениться, как только будет принят закон, подобное позволяющий. Разумеется. Ну разумеется, блядь. Хотя стоп… — Это ты из тириума считал, что ли? Откуда такие сведения? — Нет, детектив. Из базы Нового Иерихона. Ах да, точно, база: недавнее нововведение, к которому жалким людишкам доступ напрямую был закрыт, требовалось делать сраный официальный запрос. Вот только Ричард-то был своим — скорее всего, совсем своим, вот прям своим в доску, учитывая его «родственные связи». Удобно. — Ну что, инспектор Гаджет? Версии есть? Кивнув, Ричард выпрямляется и, уставившись на Гэвина (без чего он, честное слово, обошёлся бы просто великолепно), затягивает: — Убийца, скорее всего, является человеком, которого жертвы знали и не опасались… «По крайней мере, не опасались достаточно, чтобы считать, собственно, способным на убийство». — …Какое-то время все трое сидели за столом: люди ужинали, Тобиас просто присутствовал. В результате неких событий — наиболее вероятным вариантом является ссора между убийцей и мисс Девер — Тобиас и мисс Девер встали из-за стола, намереваясь удалиться… «А гостю, видимо, надлежало остыть и подумать над своим поведением». — …Они уходили, держась за руки — убийца выстрелил в затылок Тобиасу и в лоб рефлекторно обернувшейся на звук мисс Девер. «Андроиду — первому, в спину. Человеку — второму, в лицо. Правильные приоритеты, если хоть что-то в этой ситуации можно назвать “правильным”». Что характерно, на выстрелы-то никто не отреагировал и ещё тогда полицию не вызвал, что дивный новый мир описывало как нельзя лучше. Классические соседи: «Ой, ну может они “Крепкого Орешка” или там “Неудержимых” смотрели на полной громкости и через стереосистему и вообще, ничего не знаю, ничего не вижу, ничего слышу». Впрочем, соседей-то у людей, в принципе людей в Детройте сейчас — раз-два-три; тук-тук-тук, никого внутри. Тяжело со свидетелями и легче в ближайшее время не станет явно. Что ж, их версии совпадали. И как же Гэвин ненавидел… всё это. Даже, блядь, он ненавидел всё это, а вот Ричард — «никакого психологического дискомфорта», «обновлённые и улучшенные социальные протоколы», я-брат-Коннора-Ричард — умудрился выдать свою тираду, не меняясь ни в голосе, ни в лице. Вообще. На что, вот на что он там в принципе себе рассчитывал? Но вслух Гэвин спрашивает не это, а: — Анализ карты знакомств в социальных сетях провести можешь? Потому что Коннор мог. На месте и достаточно быстро. Брат-акробат медленно, как-то заторможено кивает — отлично, значит, может тоже. Просто отлично, потому что Гэвину нужен перерыв, иначе он попробует сделать что-то невероятно глупое: например, сломать равнодушный пластиковый еблет о свой кулак, даже прекрасно зная, что сломается-то скорее кулак об еблет. — Займись этим. Ищи всех нелюбителей андроидов. «А я пока пойду-ка отсюда на хуй». Выражаясь фигурально: идёт Гэвин, конечно, не на хуй, а на улицу — выходит и достаёт пачку «Винстона». Бросил курить в двадцать девять — снова начал в тридцать шесть. В блядскую ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября, в которую мир изменился таким образом и в такой мере, что стрессопонижающее требовалось срочно, а на здоровье стало как-то резко насрать. Не настолько, чтобы мешать обезбол с алкоголем, но достаточно, чтобы прибегнуть к крайним мерам. Какой смысл упираться в «здоровый образ жизни», если президент страны — за которую ты, кстати, сам-то не голосовал, вот как жопой чуял — по сути дела в прямом эфире подписывает тебе смертный приговор? Правильно, никакого — и Гэвин, передвигаясь четвертьшагами со скоростью, достойной жалости даже от улиток и черепах, шароёбился по дому в поисках заначки, которой просто не могло не быть. Слишком сильно он в своё время дымил и слишком опасался остаться без сигарет в самый ответственный момент. И что ж, ответственный момент наступил. Настолько ответственный, что и сравнить-то не с чем. И заначка — слава хоть богу, хоть Сатане — нашлась. Тогда Гэвин, растёкшись по дивану, болтался между приятным головокружением (после семи лет паузы сигарета дала, как самая первая) и приемлемой тошнотой и с каким-то то ли облегчённым исступлением, то ли исступлённым облегчением осознавал, что дно было пробито. И теперь он продолжает его пробивать, выкурив первую сигарету, закинув окурок прямо в карман, и сразу зажигая вторую. Затягиваясь, Гэвин поздравляет себя с очередным выходом на уровень «две подряд», заслуженно над собой смеётся и неожиданно слышит сзади… — Детектив Рид, я… Он отшатывается рефлекторно. Неуклюже и резко, одновременно разворачиваясь и утыкаясь взглядом во всё тот же неизменно мёртвый еблет с неизменно стылыми глазами; кладя ладонь на пистолет, конвульсивно сжимая рукоять, ощущая и проклиная короткую дрожь в пальцах — и в кого стрелять собрался, идиота кусок? В него? Так законом запрещено и бесполезно — разве что в себя. — Сука! Ты адекватный вообще? Ты можешь не подкрадываться, как какой-то грёбаный ниндзя из Шаолиня? Возьми себя в руки, Рид. — Господе Иисусе, вот кто так делает, провода у тебя закоротило, что ли. Не позорься, уёбина. — А ещё говорил, что социальный протокол у тебя прямо первоклассный. Хотя бы не позорься ещё сильнее. — Ага, оно и видно. Заткнись, наконец. Просто заткнись. Он затыкается. Выдыхает, вдыхает — воздух, только воздух, не дым, сигарету он умудрился выронить к чертям — выдыхает снова и смотрит на Ричарда, который коченеюще таращится на него в ответ; который не моргает глазами, зато только так моргает жёлтым диодом; который, кажется, за каким-то хером имитацию дыхания изменил, сделав её заторможеннее и тише. Который не двигается. Который молчит. И вдруг плавно, одновременно мягко и стремительно, с грацией какого-то, мать его, бенгальского тигра… делает широкий шаг назад. — Прошу прощения, детектив. Поверьте, я совершенно не желал вас напугать. Он снова наклоняет голову набок криповым птичьим движением и медленно демонстрирует свои пустые руки. Он демонстрирует их… дохера странно. Он и приподнимает, и выставляет их лишь ненамного: раскрытые, обращённые к Гэвину ладони находятся на уровне бёдер и направлены пальцами вниз — это выглядит как то ли благословение, то ли неуверенное предложение себя обнять, то ли внезапный косплей христианского мученика. Кто там, блядь, «обновлял и улучшал» этому поехавшему протокол социальной адаптации? Кто был ответственен за вот это вот всё? Если какие-то левые андроиды, то ещё оставалась надежда, что хотели ребята как лучше, просто получилось, как всегда. Если Коннор, то всякую надежду можно было смело оставлять: Гэвин откровенно, ну просто наглейшим и беспардоннейшим образом был затроллен. — Это моя ошибка, — продолжает тем временем задвигать Социально Ущербный. — Ещё раз прошу прощения. В дальнейшем я постараюсь двигаться громче и отчётливее, а также увеличу дистанцию по умолчанию. «Увеличь её до Южного полюса». Социально Ущербный Кусок Андроида — аббревиатура СУКА. Эта окказиональная шутка честно кажется Гэвину смешной секунды две. Потом она продолжает казаться смешной, но он сознательно и с полной ответственностью признаёт, что она тупая беспросветно. Под стать юмористу, который её и придумал. Всё, пора заканчивать этот цирк. — Что там у тебя? Ричард пялится на него пару секунд, а потом опускает руки и отвечает: — Как оказалось, у мисс Девер имеется несколько знакомых, открыто выступающих против текущего статуса андроидов. — Мне кажется или я слышу некое «но»? — Но, проверив доступные камеры в радиусе километра от дома, я обнаружил только одно совпадение на двенадцатое апреля: Майкл Стэнфорд, член некоммерческой организации «В интересах человечества». О, «В интересах человечества». Бывшая «Анти-андроидская ассоциация» — ААА, только организация, а не крутой блокбастер. Ещё в самом конце тридцать восьмого быть «анти-андроидным» не просто стало немодно, за это вполне можно было огрести какой-нибудь иск от неравнодушных граждан. А вот выступать «за человечество» никто запрещать не собирался, так что различного рода «организации» быстренько переименовались, лишь чуть-чуть подретушировав содержание; и, разумеется, никакой ответственности за действия отдельных членов нести не хотели и обязаны не были. Ненавистникам андроидов было так же удобно, как и их сторонникам. Настоящую жопу познавали только те, кто болтался посередине. Майкл Стэнфорд. Косвенно, всё очень косвенно — ну и что, что на камере засветился, кто знает, куда он на самом деле направлялся. Кто знает, какие ещё у Каролины Девер были знакомые. Отпечатков нет; орудия убийства нет, соседей нужно опросить, но Гэвин предчувствует зияющее нихуя. Майкл Стэнфорд. Предъявить ему нечего, но вот вызвать в качестве возможного свидетеля — это вполне.

***

Ричард неожиданно вызывается вести допрос. Просит об этом со своей зубодробительной, мозговыносящей вежливостью, и Гэвин решает, что а почему, собственно, нет. Хочет работать — пусть работает. Он думает, что это будет забавно. Он совершает стратегическую ошибку. Ричард честно следует кодексу: сообщает о правах, предупреждает об обязанностях, интересуется, нет ли у «уважаемого мистер Стэнфорда» никаких медицинских диагнозов, о которых в целях его же безопасности представителям закона необходимо знать. Ставит в известность, что ведётся электронная запись сей любезной деловой беседы, и это не личное желание каких-то левых лиц, а процессуальная норма; и прочие, прочие, прочие предварительные ласки. А затем он сцепляет пальцы в замок, кладёт на них подбородок и, подавшись вперёд, начинает просто задавать вопросы. Совершенно безобидные вопросы: «Когда вы в последний раз видели мисс Девер?», «Вы не заметили ничего необычного в её поведении? Возможно, она была напугана?», «Где вы были вечером двенадцатого апреля?», «Кто может это подтвердить?». Он просто задаёт вопросы — наблюдающий за этим Гэвин высирает кирпичи. Стэнфорд, судя по запинаниям, паузам и испарине, откладывает целый кирпичный завод. А Ричард продолжает целиком и полностью держаться в рамках закона: сидит на месте, ничьё личное пространство не нарушает, не угрожает, он даже не повышает голос — он просто говорит. Просто поднимает тему лицензии на владение оружием. Просто уточняет марку и калибр. Просто просит предоставить пистолет для экспертизы. И Стэнфорд колется. Он выкладывает всё, как на духу, как священнику на сраной исповеди, и Гэвин его ничуть не винит: на его месте он, скорее всего, поступил бы точно также. Этот допрос — пиздец, это дело — пиздец, всё это — пиздец. — Я не хотел, я всего лишь… Я вышел из себя, я… Я не хотел. «Ну разумеется, ты не хотел, — думает Гэвин. — Ты ничего не планировал и ничего не хотел, ты просто предполагал такое развитие событий. Просто пришёл в гости к подруге с пистолетом, просто дважды из него выстрелил; просто как-то случайно наврал ей про ожоги на руках и что перчатки тебе снимать запретили врачи. Все мы тут как-то просто делаем странные вещи: ты просто убиваешь, вылезший из антиутопического хоррора Ричард — просто допрашивает, а я — просто смотрю». — Я не хотел её убивать. Я хотел её переубедить. «Считай, переубедил, — думает Гэвин. — Раньше у неё убеждения были, а теперь их нет, потому что её самой — нет». — Я любил её. «Просто любил, да? Классика жанра». Это дело было раскрыто не просто быстро, а прямо-таки скорострельно. Скорострельный детектив Ричард покопался в базе Нового Иерихона и поподключался к доступным камерам в радиусе километра — детектив Рид покурил рядом и со сложным ебалом порассуждал о смысле жизни. Кому нужен детектив Рид, когда есть детектив Ричард, не правда ли? Скорострельный детектив Ричард, который даже отчёт составляет за две минуты, традиционно не меняясь в лице. — Я готов отправить отчёт капитану Фаулеру, детектив. Готов он. Всегда и ко всему. — Не торопись-ка. Дай я проверю. Ричард опять выдаёт церемонный викторианский поклон — наклоняет голову одновременно вниз и немного в сторону — и скидывает файл на терминал. И Гэвин проверяет… достаточно адекватный отчёт. Хороший отчёт, просто, блядь, идеальный: сдержанный, чёткий, соответствующий нормам, написанный официальным бездушным языком — хоть в палату мер и весов тащи, под стекло засовывай и любуйся. — Ага, нормально, — наконец говорит он. — Отправляй. И следующие четыре часа слепляются, сцепляются, сплющиваются в единый ком туманной фантасмагории. Ричард притаскивает ему кофе, и Гэвин ощущает себя распятым между желанием выплеснуть его ублюдку прямо на пафосную, белую, киберлайфовскую куртку; нежеланием не просто пить, а в принципе брать что-либо из рук представителя победившей новой формы разумной жизни; — не смеши, долбодятел, не отравит, зачем ему — и потребностью просто выпить, блядь, чашку кофе. Последнее выигрывает — кофе у Ричарда оказывается таким же, как отчёт. Гэвин сидит, уткнувшись в терминал, и ковыряется в мелочи типа вандализма, бытового воровства и чьих-то оскорблённых по всем мыслимым и немыслимым поводам чувств. Как-то и когда-то к нему подгребает счастливый Коннор; источая свои вечные флюиды доброжелательности, поздравляет с первым раскрытым на пару с Ричардом делом и выражает надежду, что дальнейшее их сотрудничество будет таким же бодрым и плодотворным. Кажется, Гэвин его нейтрально благодарит. Кажется. Почему-то отваливает от него Коннор с лицом грустным и каким-то задумчивым. Гэвин сидит, уткнувшись в терминал. Ему очень хочется жрать. Он приговаривает заказанную и доставленную ему скорострельно пиццу Пепперони в одно гордое рыло — когда он засовывает в рот последний кусок, в поле зрения нагло влезает рука и безжалостно хватает отринутую, опустошённую, осиротевшую коробку. Ричард доносит её до мусорки, выбрасывает, возвращается за свой — соседний с Гэвином — стол и как ни в чём не бывало продолжает заниматься какими-то своими делами. И у Гэвина в голове, наконец, щёлкает. Британский дворецкий. Вот на кого он похож. Это же ёбаный «протокол британский дворецкий». Да они там в своём Новом Иерихоне все коллективно ебанулись в корягу. Ему смешно до слёз, до колик, до беспамятства, до совершенно безобразной истерики, но он держится, потому что отсосите, пластиковые ублюдки: кожаные мешки тоже умеют в каменные ебала. В конце рабочего дня Ричард желает ему безопасной дороги, приятного вечера и спокойной ночи и приподнимает уголки губ. И это, блядь, не улыбка — это расплывшаяся печатная галочка, грим клоуна, ножевая рана, нанесённая трясущейся рукой пьяного неврастеника; это всё, что угодно, но не нормальное выражение лица. Гэвин кивает и едет домой.

***

Он вешает кожанку в шкаф и разувается. Он сидит на диване и курит. Он поливает Керри и думает, что этому героическому кактусу положена какая-нибудь награда за сожительство с Гэвином Ридом на протяжении целых семи лет. Его наконец попускает. Он снова возвращается на диван, снова закуривает и как-то непроизвольно застопоривается в мыслях на «первом открытом на пару с Ричардом деле». С точки зрения детектива Рида, работника департамента полиции Детройта, ситуация совершенно однозначна. Продолжать общаться с людьми даже при взаимно исключающих друг друга убеждениях — не преступление; быть наивным, доверчивым и слепо верить в мир во всём мире — не преступление; ебать роботов и быть ими ебомым — не преступление, а вот убийство — оно самое. Оно, родимое. С точки зрения никому не интересного и ни на что не влияющего Гэвина, Майкл Стэнфорд — конченая мразь, но так-то — все ебанулись. «Каролина Девер… Вот почему всё так? Почему сраный пластиковый мужик оказался для тебя интереснее любого органического? Что, кожаные мешки в два-ка-тридцать-девятом уже не торт?» Но потом он шароёбит в ванную, натыкается на зеркало и видит в нём помятый, потрёпанный, прополощенный и вытянутый до состояния инопланетянина еблет. Вспоминает, что ниже-то он, может, выправляется и становится получше, но всё равно как-то… не идеальным. Вспоминает, что смотрит на Гэвина Рида — сраного труса, который, как и все остальные, ничего видеть, слышать и знать не хочет, а хочет только чтобы все от него отъебались. И, возможно, чтобы геноцид человеческого вида наступил как-то… побыстрее, а то сил что-то хватать перестаёт. Вспоминает и понимает, что да — не торт. Понимает, почему, и вдогонку — куда именно ему следует засунуть своё осуждение. Он наконец решает сделать то, чего не мог сделать в ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября, а после всё как-то не доходили руки: он достаёт припрятанную хуй уже вспомнишь когда бутылку «Джека Дэниэлса» и начинает планомерно нажираться в дрожжи. «Да, — думает Гэвин, — ты пиздец как жалок и отвратителен, но ладно уж, один раз — не Андерсон». Он разваливается на диване и прикладывается к бутылке. Он прикладывается к бутылке снова и снова, но это не помогает: зрение-то сначала резко фокусируется, а потом начинает немного сбоить; горло протестует при помощи ощущений обжигания и попёрхивания, руки-ноги-голова становятся тяжёлыми, вот только разум остаётся кристально ясным. Грёбаный человеческий разум. Из жопы своих носителей вывел и сам же потом их засунул в жопу ещё более глубокую. Отлично сыграно, да. Просто охуеть, как отлично. Деградировать в мыслях не получается, а потому Гэвин решает деградировать в действиях. Он деградирует до своих нежных пятнадцати лет: расчехляет планшет и составляет особый, специфический, рабочий плейлист — филигранно подбирает набор треков, который как бы говорит окружающему миру: «А иди-ка ты на хрен». К счастью, ему всё же тридцать шесть, поэтому дело сопровождается куревом и бухлом, а оттого идёт особенно хорошо.