Мемасы про конец света

Ричард… тормозит. И сначала Гэвин относится к этому с вполне искренним пониманием и не имеет к нему никаких претензий: если бы на него самого вдруг внезапно, без какой-либо преамбулы вообще, прыгнул мужик, отношения с которым складывались исключительно через жопу и отдавали запутанностью уровня квантовой — он бы тоже, наверное, слегка… растерялся. А потом вмазал бы коленом туда, куда смог бы дотянуться, и ещё добавил бы кулаком в лицо, чтоб уж точно впечаталось — ну так то он. Гэвин Рид — ни разу, блядь, не хороший человек. И засуньте себе в задницу своё осуждение, господа случайные прохожие: сами, небось, либо уже роботоёбите, либо об этом задумываетесь — нормальных людей в этом городе давно не осталось, уж детектив полиции-то знает. Гэвин не имеет к Ричарду никаких претензий… первые секунд пять. Затем вопрос «Почему у меня складывается ощущение, что я целую микеланджеловского Давида?» начинает вставать ребром, потому как Ричард, в отличие от, всемирно известной мраморной статуей всё же не является. «Блядь. Либо ответь, либо оттолкни, либо накрайняк въеби — но серьёзно, сделай уже хоть что-нибудь». Однако хер там: Ричард продолжает косплеить символ Возрождения, и Гэвин только собирается отстраниться, потому что очень-очень долгое молчание — это всё же знак несогласия, и надо бы что-нибудь придумать (прости, вискарь дошёл, аффект случился, бес попутал), чтобы ситуацию сгладить… Но тут Ричард всё-таки двигается. То есть двигает губами. То есть отвечает — медленно, не особо активно и явно не очень уверенно, но аллилуйя, аминь, осанна, блядь. Господи боже; дамы, господа, дети (свалите-ка отсюда, дети) и прочая живность — да это же величайшая, мать её, победа. С чего вдруг и откуда она взялась, правда, не очень понятно, однако дарёному коню в зубы, как говорится, не смотрят. Ага. Троянцы тоже не посмотрели — помнишь, чем это для них закончилось? «Вот только мы не в Трое, а в сраном Детройте два-ка-тридцать-девятого, так что не доёбывайся мне тут». Город был сдан почти полгода назад — здесь уже всё, слишком поздно для каких-либо здравых рассуждений, а потому Гэвин хватает Ричарда за руку и тащит за собой в сторону дома. И теоретически путь от точки А в точку Б должен был занять у них всё те же семь минут, но… Кое-кто тут пьян, хорошо? Кое-кто тут поехавший, и рядом с ним идёт — выходец из параллельного, наверное, много лучшего мира; и если так уж получилось, что кое-кто не нарвался, а дорвался… Гэвин всё время останавливается, чтобы повисеть на Ричарде, погладить его (дохуя твёрдые, кстати) спину и плечи да поцеловаться ещё, и ещё, и ещё; и вот у кого повернулся бы язык его обвинить? «Да будь вы сами на нашем месте, вы поступили бы так, как мы», — напевает про себя он, также про себя хихикая и продолжая придерживаться — выбранной тактики. Ричард же… продолжает тормозить. Сначала — в прямом смысле: он периодически застывает-зависает на пару секунд, а потом отмирает и продолжает так, словно бы ничего не произошло. Мануалы что ли изучает в фоновом режиме? Так это зря — тут не читать надо, тут пробовать надо. А затем он начинает тормозить — в смысле переносном. Ричард же… Ричард у нас, сука, особенный, так что да — было бы глупо надеяться, что вот здесь-то всё пойдёт по-человечески. Губы у него — неожиданно мягкие и очень тёплые, и целуется он — медленно, вдумчиво, как-то до странности… осторожно и деликатно, но при этом — без какой-либо страсти вообще. Пальцы у него — такие же, как и губы что по ощущениям, что в движениях; и по какой-то непонятной причине они не отлипают от лица Гэвина, словно оно, блядь, измазано мёдом полностью и целиком. Серьёзно, этот… блаженный просто едва ли не целомудренно трётся своими губами о его губы и наглаживает, наглаживает, наглаживает его лицо, умудряясь сочетать уже начинающую, если честно, раздражать бережность с заметным энтузиазмом, и… Что, блядь, тут происходит? Вот реально: ну нет у кожаного мешка ни мозгов, ни здравого смысла, ни банального инстинкта самосохранения — ну тупой он беспросветно и не спасёт его уже ничто; так бери и делай, что хочешь. Но нет, мы лучше будем залипать исключительно на лоб, скулы, щёки и подбородок и целоваться так, словно перед нами — краснеющая школьница пятнадцати лет. Вот что за дичь. Гэвин решает, что с этим надо что-то делать, и углубляет процесс — засовывает язык в лабораторию, чтобы доктор наконец взял все анализы, какие только пожелает его электронная душа, но доктор реагирует на это… ожидаемо: то есть неожиданно. Доктор отстраняется, качает головой, улыбается своей классической улыбкой «Простите-я-случайно-посадил-свой-ТАРДИС-в-неправильной-вселенной», а затем целует точно так же, как и целовал. Медленно, вдумчиво, осторожно и поверхностно. Нет, ну ладно. В конце концов, лизаться взасос нравится вообще-то далеко не всем. А у этого же ещё и без шуток во рту — натуральная лаборатория; может, оно для него… вообще отвратительно. Типа как говна пожрать. А может, как говна пожрать — это иметь дело конкретно с языком Гэвина Рида. Гэвин Рид в общем и целом может понять, и потому не то чтобы особо в обиде. И хорошо, происходящая ебанина его… смущает, но всего лишь чуть-чуть. Ричард всё же, пусть и по-своему, в процессе участвует, а не говорит: «Отвали-ка, грязная органическая тварь», — и не прошибает его тупой башкой стены окрестных домов, так что… Ну видимо, всё-таки да. Несколько охлаждает пыл Гэвина другой внезапно всплывший нюанс. Дело в том, что двусмысленно прижиматься к Ричарду бедром — это то же самое, что двусмысленно прижиматься бедром к женщине. То есть у него вообще отсутствует — херова выпуклость. И Гэвин сначала просто от искреннего охуения чуть ли не выдаёт вслух: «У тебя что, вагина, что ли?» — однако всё же умудряется сдержаться. Потому что ну не настолько он пьян и не настолько глуп: какая, нахуй, вагина, откуда бы она взялась? И как-то возникает закономерный вопрос «А… что делать?», но тут на помощь прискакивает бытовая логика. Роботоёбы есть? Есть. Ну значит и выход — есть. А раз он есть — значит, его можно найти. Логично? Логично. Все вопросы можно решить на месте, до которого они наконец-то добираются — снова прилипнув к Ричарду, Гэвин наощупь открывает дверь, закрывает, поворачивает замок и уже начинает мысленно прокладывать путь к спальне… Но тут ему на плечи осторожно ложатся тёплые руки. И также осторожно его отстраняют. «Ну приплыли». И Гэвин хочет сказать, что алло, только до самого интересного же дошли, однако Ричард не отходит и не уходит — он просто неожиданно берёт его за руку и тащит к дивану в гостиной. И вот господи ты боже, нахера, если в доме есть отличнейшая кровать, но… Ладно. Ладно. В конце концов, кто Гэвин такой, чтобы осуждать чужие кинки — диван так диван, хуле нет-то. И Ричард усаживает его на самый край дивана. Садится сам — на противоположный. И говорит: — Детектив, я обязан предупредить вас, что, если мы сейчас с вами займёмся сексом, вы с очень большой вероятностью пожалеете об этом, когда протрезвеете. Ричард… блядь. Вот просто Ричард, блядь. — Может, ты ещё эту вероятность и в цифрах назовёшь, математик ты несчастный? Несчастный математик моргает, дёргает рукав кардигана и отвечает: — К сожалению, я… не могу назвать точное число. Ваши реакции и действия очень сложно просчитать, детектив. Могу лишь назвать оценочный диапазон: от шестидесяти до восьмидесяти пяти процентов. Господи, как же горячи разговоры об оценочных диапазонах… нет. «Сложно просчитать ему. Чего тут сложного: бери сразу соточку и не парься». — Ричард, прикинь, я в курсе. И мне похуй. Гэвин убеждён, что дал исчерпывающее объяснение и говорить тут больше не о чем, но, видимо, нет. Видимо, нет, потому что, потянувшись к Ричарду, он натыкается на его вытянутую руку. — Детектив, прошу прощения, но вы пьяны. Вы находитесь в состоянии изменённого сознания. Это… неразумно и вряд ли правильно с моей стороны. И блядь, да он ещё не выебал, а уже умудрился заебать. Протокол «викторианский джентльмен»: истинно английский юмор и унылая чопорность прилагаются. — Да господи боже, не настолько я пьян, чтоб не осознавать, что происходит. — Гэвин трёт руками лицо, смотрит на Ричарда и следующие его слова даже для его собственных ушей звучат неожиданно устало. — Ричард, если ты не хочешь, то просто так и скажи. Серьёзно, вот правда. Клянусь, никаких обид или претензий с моей стороны не будет: всё понятно, херня случается. Просто забьём и всё. Всё же просто — вот на кой хер огород-то городить? «И на кой хер тогда было целоваться и лапать моё лицо так, будто ты слепой, и пройтись пальцами сотню раз — это единственный доступный тебе способ представить, как я выгляжу… Но, впрочем, ладно. Я уже понял, что ты дохуя странный, а это вообще, на самом деле, была невинная ерунда». И Гэвин честно предполагает, что Ричард скажет что-то из разряда: «Знаете, вообще-то да: не хочу и не хотел, просто калечить вас, убогого, было жаль», — но Ричард умудряется его удивить. — Вы… нравитесь мне и мне любопытно. Я хотел бы заняться с вами сексом. Ничего себе. «”Нравлюсь и любопытно”. Детка, да ты огонь — я аж нахуй сгорел». Впрочем, кто бы говорил, да-да: Гэвин сам-то всю молодость протрахался именно из соображений «Блин, прикольный чел, а чего бы и нет» — да и потом, в общем-то, не пренебрегал, разве что частота значительно снизилась. Перебесился, подуспокоился и подустал — и что-то как-то… заехать, например, к Ли тупо было… проще, чем танцевать все эти танцы. Так что вообще-то причины — отнюдь не худшие. Самому Гэвину-то тоже было просто любопытно, а ещё очень хотелось приключений, ага. Надо будет только потом объяснить недоделанной молодёжи, что вообще следует быть осторожней: внимательно при подобных авантюрах по сторонам смотреть и братьям сообщить перед тем, как. Буду, мол, там-то и там-то — десантируйтесь, если через час не отпишусь. Хотя этому-то — чего боятся? Этот-то же у нас — Коннор версии два-ноль. Блядь. Блядь. Блядь. Далеко не лучшая мысль — в контексте-то. «Всё, стоп, назад, хватит». И Гэвин снова тянется к Ричарду, думая, что ну вот теперь-то точно разобрались и можно приступать… и снова, блядь, натыкается на его сраную руку. — Однако если вы абсолютно уверены в своих намерениях, детектив, нам следует поговорить о ваших предпочтениях. Мне нужно о них знать. Сука, да когда эта болтология наконец закончится?! — Мои предпочтения — ебля без лишних, блядь, разговоров. «Понятно?!» Но нет, Ричарду не понятно. Ричард открывает рот… — Прошу прощения, детектив, но степень доверия между нами недостаточно высока для того, чтобы я мог позволить себе действовать наугад. Мне необходимо знать подробности. …и отказывается его закрывать. Он. Выдаёт. Грёбаные. Мать их. Абзацы. О том, что открытая коммуникация — это очень важно, детектив Рид, вы же взрослый человек, вы должны всё понимать. О том, что секс — слишком деликатная для людей сфера, чтобы нырять в неё без предварительного очень детального обсуждения. О том, что он не желает нарушить какие-либо границы, а потому должен быть о них осведомлён до какого-либо телесного взаимодействия — обо всех, блядь, и каждой. О том, что нанести какой-либо физический или моральный ущерб для него — абсолютно неприемлемо, а потому необходимо же. Всё. Сука. Обговорить. Ричард нудит — Гэвин ловит флэшбэки о том, как в свои нежные четырнадцать срался на тамблере с сджв. С подростковой яростью и подростковым же упорством задвигал, что толерантность и толерастия — вещи разные, и что-то вы тут откровенно берега-то терять начинаете. А уж ваше представление о согласии — вообще какой-то ёбаный стыд. Что, блядь, серьёзно надо спрашивать разрешения всякий раз и на каждое своё действие: «Дорогая, можно я тебя обниму?», «Дорогая, можно я тебя поцелую в шею?», «Дорогая, можно я тебе плечи помассирую?» — вы как себе это вообще представляете? У партнёра, в конце концов, что — язык отсутствует? Или слову «нет» он не обучен? Срался тогда Гэвин весело и задорно — под ником, который уже, конечно, и не вспомнит… Ладно. Ладно, блядь. У него был ник опасная_бритва_Оккама, но он очень хотел бы об этом забыть. Но не дают, да. Во всех смыслах — не дают, вот только уже как-то… и не надо. Хуй у Гэвина упал нахуй ещё на середине ричардовской речи; не то чтобы он и раньше стоял-то особо крепко, но теперь — точно всё: в ближайший месяц вряд ли поднимется вообще. Так что Гэвин просто сидит и размышляет о вечном: в очередной раз задаётся вопросом, как мир дошёл до этой точки, а он сам — до такой жизни. Сраная ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября — да. Да. Да. Ричард наконец затыкается и начинает просто пялиться — Гэвин титаническим усилием воли выползает из-под завалов своих рассуждений и говорит: — Забей, Ричард. Я всё. Я уже не хочу. Он уже… не хочет, если честно, ничего вообще. — О, — помедлив, глубокомысленно отвечает недоделанный обломщик. И, снова помедлив, добавляет: — Скорее всего, это, в данных обстоятельствах, к лучшему, детектив. Охуительно подытожил. Прямо как боженька. Просто пиздец. Они сидят на разных концах дивана, таращатся друг на друга и молчат до умопомрачения неловко — и это, блядь, как будто «утро после» наступило вместо. Хотя почему «как будто»? Именно это и произошло. Именно это, блядь, и произошло. И Гэвин уже собирается сказать: «Пожалуйста, просто съеби и оставь меня умирать со стыда за нас обоих», — но тут Ричард неожиданно отводит глаза, сжимает в кулаки сложенные на коленях руки и говорит: — Детектив Рид… Не могли бы вы рассказать мне о себе? И это вообще-то запрос… достаточно внезапный. — А на кой хер? Ты ж мою биографию наверняка уже тыщу раз изучил вдоль и поперёк. — Я… действительно осведомлён об основных фактах вашей биографии, — всё также не глядя на него, отвечает Ричард. А затем всё же поворачивается обратно. — Но… этого мало: это не даёт ответов, и к тому же… Мне очень хотелось бы послушать вас — то, что вы сами считаете нужным рассказать о себе. Пожалуйста, детектив — если вам несложно. И вообще-то «детективу» дохуя, блядь, сложно: его обломали и отымели в мозг — у него отбили всё остававшееся желание жить, а теперь он книгу судьбы на стол вывалить должен? Серьёзно?! Но. Но. Но. «Если ты, СУКА, думаешь, что ты тут один умеешь хуйнёй маяться, заставляя других страдать, то ты очень, блядь, ошибаешься». Сколько бессмысленных, бесполезных и откровенно тупых фактов может сообщить о себе человек? Правильно — дохера и больше, и с помощью многих из них кое до кого можно попробовать смачно доебаться. — Да какие проблемы, Ричард? — широко ухмыляется Гэвин. — Конечно, расскажу, не вопрос. И начинает откровенно троллить. «Знаешь, люблю шоколад. В любом виде: плитки, торты, мороженое; шоколад — моё всё просто. Впрочем, тебе, бедолаге, конечно, не понять… Блядь, Ричард, ну какой анализ? Да хоть обанализируйся — дело-то во вкусе, да-да». «Гашиш мы в первый раз попробовали с Ли: она словила инсайт и истерично записывала что-то на смарт, а мне даже думать было лень. Лежал амёбой, вдуплял в немного позеленевший потолок, да жрал, жрал и жрал. Ну… в смысле, как? Ну зелёный фильтр с… не знаю… семидесятипятипроцентной прозрачностью на фотке представить можешь? Ну вот как-то так. Что значит, “как ощущалось”? Да как голод и расслабон… Вообще — очень прикольно, жаль, тебе не дано». «Эй, хочешь знать, откуда у меня эти шрамы? Нда, вижу по твоему лицу, что в отсылки ты не умеешь. О, нагуглил-таки Бэтмена? Молодец. Что, реально хочешь? Да в одном из первых патрулей огрёб, потому что лох — сказочный и конченый. Подробности? А нахуй иди. Не хочу об этом говорить». «О, смешное вспомнил! Когда мне было девятнадцать, я ездил с Эмми в Прагу. И отсидел мы там где-то… часа четыре в вытрезвителе. Мы нажрались в говно, и орали “Believer” Imagine Dragons, разгуливая по улицам в пять часов утра — ну и итог закономерен. Отнеслись к нам очень по-человечески и было вообще дохера весело — ни о чём не жалею. А вами быть скучно, вот серьёзно. Почему именно “Believer”? Блядь, Ричард! Говорю же, мы были пьяны в говно, бесполезно здесь задавать такие вопросы». Он рассказывает, как родители возили его в детстве в Грецию и как же здорово было при дикой духоте купаться в море, просто истинный восторг — «Ну вы-то по-другому устроены, упс, вам этого не испытать». Как они с ребятами в школе тусили на крыше на пронизывающем ветру с гитарами и горячительным, ах, романтика прошлых дней — «Вот это жизнь, да-а-а-а». Как хорошо идёт глинтвейн при морозе и холодный чай при жаре — «Как будто в рай попадаешь, серьёзно, на контрасте-то». Он рассказывает, курит, рассказывает, и курит, и рассказывает; и всё ждёт, когда же до Ричарда дойдёт, но… Проблема в том, что до Ричарда не доходит. Или доходит, но ему просто плевать: он не расстраивается, не обижается и не злится — он задаёт десятки вопросов, в основном: «Почему?», «Зачем?» и «Как ощущалось?». Он… действительно слушает всю эту ересь: внимательно, без какого-либо осуждения и с кажущимся совершенно искренним интересом — и не пытается каким-либо образом настаивать или давить, если Гэвин, начав говорить, отказывается продолжать на самом интересном месте. И он… не знает, что именно на него находит. Может, Ли права: он просто королева драмы, которые, как известно, очень любят быть в свете софитов. Может, он ебанутый — это в принципе всегда и всё объясняет. Может, его слишком давно (так давно, что уже и не вспомнить, а когда же — в последний раз) не слушали… так. Гэвин не знает, что именно на него находит, но на него — находит. Накатывает, напрыгивает, наплывает — и неожиданно его прорывает всерьёз. Он действительно вываливает на стол — книгу судьбы. Ему восемнадцать, и он успешно заканчивает школу; на самом деле, он заканчивает её отлично, и открыты ему — тысячи дорог, чуть ли не все, кроме одной, от которой он отказывается из принципа… «А? Какая? Это… неважно, забей». Ему девятнадцать, и он с родительского благословения просирает их деньги на путешествие по миру: «Боже, где я только не был… Знаешь, многое забылось уже, но Япония — навсегда в моём сердце. Потому что нахуй ебанутая страна, я до сих пор не понимаю, как так можно: там красиво, но жить — невозможно вообще. Потому что традиции и нравы у них — грёбаный ад. Взять хоть моббинг. Прикинь, начальник может попросить вас всех начать выживать коллегу, и если откажешься — тебя уволят. И это типа норма. Нахуй Японию, просто нахуй. Хотя, может, сейчас там лучше стало, не знаю…» Ему двадцать один, и он отмечает этот день Рождения вместе с Энди и Ли — в Амстердаме; и, разумеется, им плевать на всякие умные вещи типа Грахтенгорделя или Музея Ван Гога — они банальнейше и пошлейше шляются по Де Валлену и жрут пирожные с травкой. «Господи, вот же дебилами мы были, а». Ему двадцать два, и он поступает в полицейскую академию, искренне желая служить и защищать — из самых, блядь, честных и благородных побуждений. Из самых наивных побуждений, которые только существуют — на этой Земле. Ему двадцать два, и он видит первый труп — ха-ха! — вживую. Разворачивается, даже вроде бы успевает сделать шага два-три, а затем блюёт от всей души и желудка. Потом, конечно, становится легче. А потом — вообще привыкаешь. Гэвин встаёт, тащится на кухню, заваривает целый чайник чая и возвращается с ним, сахарком и сэндвичами. И садится на пол. Ричард, помедлив, садится рядом — не касаясь, никак не вторгаясь, просто… ощутимо рядом. И Гэвин продолжает говорить так же, как начинает пить чай: взахлёб. Путаясь в хронологии, местах, лицах и логике событий. Ему тридцать, двадцать шесть, двадцать три, двадцать четыре, двадцать семь и тридцать два: на работе — грабежи, наркотики, изнасилования, убийства и серийные убийства. «Откуда у меня “недоверие к миру”, Ричард? А сам-то, блядь, как думаешь?» Вне работы — бары, бильярд, Энди, Ли, Итан, книги, фильмы, сериалы, много научпопа, Страсбург, Ливерпуль, Рига и Средиземное море, и господи… Сколько же он, оказывается, прожил. Многое, конечно, пережил: тяжело, на голом упрямстве, иногда — едва-едва и в некоторых случаях — не до конца; но как же многое — именно прожил. «И ты стоишь, слушаешь этот квартет придурков, устроивших на улице струнный концерт, и всё думаешь: “Да знаешь эту мелодию, точно знаешь, давай, давай, вспоминай…” И вдруг щёлкает: господи, Garbage “The World is not Enough”, твою мать, как я мог забыть. И вроде всё, можно уходить, но ты внезапно нахуй залипаешь. Слушаешь её в исполнении контрабаса, виолончели и двух скрипок, и просто… Понимаешь, ты просто стоишь, дышишь, и как-то всё… остро, словно тебе снова четырнадцать, и ничего страшного ещё не произошло, и целого мира — мало, да. Именно так. Блядь. Прости, я не тот человек, чтоб вот это рассказывать — какая-то кривая и сопливая хрень получается. С этим тебе лучше к папе. Причём здесь он? А. Да…» Ему тридцать один, и он становится детективом — разосравшись по дороге чуть ли не со всеми своими коллегами. Потому что является королём тупых шуток, привыкшим идти к своей цели и говорить то, что думает. У него, блядь, был ник опасная_бритва_Оккама, так чего вы хотите? Вот чего вы хотите-то? Ему тридцать три, и он, земную жизнь пройдя до половины, осознаёт, что как-то… устал. Ему двадцать восемь, и он немного подустал; а его поэтичного папаню приглашают по контракту в Берлин, и мама отправляется туда — вместе с ним. И две тонкие творческие натуры — «Мамины торты — это произведения современного искусства, заслуживающие величайшего уважения, запиши себе это… куда-нибудь, откуда не стереть» — на шестом десятке открывают в себе второе дыхание, раскапывают новую молодость и в очередной раз влюбляются в Европу; как, собственно, и свойственно тонким творческим натурам. Вот только теперь — как-то… чересчур сильно. Настолько сильно, что расставаться не хочется совсем, а коли уж так — ну это, значит, судьба. И Гэвин рад за них. Правда искренне рад. — Вы… скучаете по ним? — Блядь, Ричард. Сам-то как думаешь? Конечно, скучаю. Конечно, скучаю, блядь. По ним, по Энди, по опасной_бритве_Оккама, по беззаботному детству и безбашенной молодости. Ему тридцать три, и он устал. Ему тридцать шесть, и он сидит в пустом доме, где кроме него из живых — только гордый Керри; и исповедуется сраному андроиду… потому что больше-то — некому. — Вот только знаешь… Не в этом дело. Не во всём этом дело. Ричард хмурится, наклоняет голову набок, светит жёлтым и говорит: — Простите, детектив, боюсь, я вас не понимаю. — Сейчас поймёшь, — скалится Гэвин, поджигая… какую-то по счёту сигарету. Из новой пачки — предыдущая успела себя исчерпать. — Сейчас поймёшь. Было бы из чего, на самом-то деле, делать тайну Мадридского двора. Ему тринадцать, и он любит комиксы Марвел (особенно — Мстителей и Людей Икс), Стартрек, книги о Шерлоке Холмсе, футбол и программирование. Ему четырнадцать, и он читает Дика, Азимова и Симмонса — и думает, что ИИ — это, конечно, опасно, но как же, блядь, круто. Ему пятнадцать, и он вместе с Бенджи и Аланом пишет на Си в летнем кружке для программистов-задротов аналог Змейки — простой, уродливый и немного забагованный, но зато сами! С нуля! Охуенно же — ну точно гениальные айтишники из них выйдут. Ему шестнадцать. Элайджа Камски, которому тоже шестнадцать, пишет ИИ, проходящий тест Тьюринга. Бенджи и Алан радуются, как дети (которыми тогда по сути и являлись, господи, сколько же лет…), а в Гэвине Риде горит зависть. У Гэвина Рида горит жопа, потому что у него отняли — такую потрясающую загадку. Потому что его опередили; обогнали так, что сравняться нет — никакой возможности, а потому иди-ка вы все нахер, больше ему здесь делать нечего. Вот только нежную юность не пропьёшь и не забудешь. И со временем на неё накручивается — то самое “недоверие к миру”. Люди в подавляющем своём большинстве спокойно распоряжаются андроидами, когда это требуется, а когда нет — также спокойно их игнорируют. Гэвин думает о политике Киберлайфа — об их нежелании раскрывать даже самую необходимую информацию. Например, метод ограничения вот этого чудо-ИИ: вряд ли законы роботехники, их несостоятельность понял и раскрыл ещё сам Азимов, но что-то же должно быть? Не совсем же идиоты в Киберлайфе сидят — что-то есть, ведь правда? Правда же? Люди в подавляющем своём большинстве просто… не задаются подобными вопросами, и Гэвин чувствует себя сраным, блядь, Сократом, который вроде как говорил, что, мол, я знаю только то, что ничего не знаю… …но другие не знают и этого. — Хоть сотню очков для дальнозоркости на себя нацепи, вот только меня ты не обманешь. Я, конечно, уже сто раз всё проебал и сейчас даже какие-нибудь сраные простейшие числа Фибоначчи не напишу, но… Знаешь, кто ломанулся из Детройта первыми, когда объявили приказ об эвакуации? Самыми первыми, на сверхсветовой, забив на вещи, работу, деньги и вообще всё, кроме семей? Правильно — технари. По крайней мере, те, кто не имел отношения к Киберлайфу. Но это будет — позже. А пока Гэвин задаётся очень многими вопросами, на которые никто не собирается давать ответов. Андроидов в Америке с каждым днём становится всё больше — прямо как безработных людей; загадочная… корреляция, да? И какое-то время с горем пополам получается утешать себя мыслью «Ну не совсем же идиоты в Киберлайфе сидят» (и как же от неё теперь смешно и тошно, да) — но затем в центральный участок департамента полиции Детройта внезапно врывается новейший ИИ-прототип под кодовым именем Коннор. Который отказывается тупо принести человеку кофе, потому что, видите ли, подчиняется только приказам лейтенанта Андерсона — ну то есть уровень доступа у вас, Гэвин Рид, слишком низкий, а потому иди-ка на хуй. Слишком, блядь, низкий уровень доступа для чашки ёбаного кофе. — Да, я тогда твоему братишке въебал, и засунь свои претензии себе… куда-нибудь. Он тогда ещё никаким «девиантом» не был, а был охуевшей программой, которая явно пиздела, потому что уж опция «чашка кофе» должна была быть доступна — всем хомо сапиенсам. Но кофе — это всего лишь цветочки. Просто, так сказать, первая ласточка. Затем вылезает главный робо-революционер с речью «Вы нас создали — но сделали это без уважения: так подгоните-ка его, жалкие кожаные мешки, пока не стало слишком поздно». Ладно, ладно, открытых угроз там всё же нет, однако ситуация — до слепящего ужаса однозначна. Затем некий Гэвин Рид, который (и иногда ему кажется, что он, такой, чуть ли не единственный) всё понимает, а потому — предчувствует, отхватывает от будущего полководца революции пиздюлей в хранилище улик. И случается она — сраная ночь с одиннадцатого на двенадцатое ноября две тысячи тридцать восьмого года. — Так чего ты хочешь-то, Ричард Львиное Сердце — брат Коннора Змеиной Души? Чтобы я с тобой обнялся и танцевал? Забавно: мама, когда он ей сказал о своём решении поступить в полицейскую академию, помнится, расстроилась. Потому что опасная же работа, сынок, ну зачем тебе, ты же, вон, программировать любил, так может… Очень забавно. Кто же тогда знал, что быть полицейским окажется, возможно, гораздо безопаснее, чем быть программистом. Бенджи и Алан-то с выбранного пути не свернули, и работать оба устроились — именно в Киберлайф. В итоге Алан, насколько Гэвину известно, сейчас сидит где-то в Небраске без работы — потому что связываться с бывшими киберлайфовцами люди несколько опасаются. А Бенджи — просто сидит. Бенджамин Эванс — дата рождения: шестнадцатое августа две тысячи второго года; убийство андроида-девианта второй степени тяжести; срок заключения — пожизненный; приговор вынесен двенадцатого января две тысячи тридцать девятого года. Дело вели какие-то неизвестные никому детектив Коннор и лейтенант Хэнк Андерсон. Гэвин тогда услышал о Бенджи впервые за… семнадцать лет. Услышал, взял отпуск, заперся в доме и — нет, даже не пил. Он пересматривал «Космическую одиссею», «Матрицу» и «Я, робот» и перечитывал Азимова и Лема. По здравому ретроспективному размышлению — очень и очень зря. — Знаешь, я… нередко подумывал о том, чтобы съебать отсюда. Как можно дальше — в сраную Калифорнию, а то и вообще к родителям, через океан… Один раз он даже зарезервировал билет на самолёт до Берлина. Но отменил заказ буквально через десять минут. — …вот только я, конечно, многое просрал, но всё же не базовое понимание ответственности. Кто твоему брату-полководцу проебал? Правильно. А кто проебал, тому и разгребать. А теперь свали-ка, пожалуйста, куда-нибудь. Потому что на работу — через два часа, так что мне надо привести себя в порядок. Да-да: на часах — пять утра, ну и горазд же ты пиздеть, Гэвин Рид. И лучше бы ты со своим недоделанным недонапарником просто потрахался — потому что вот об этом ты пожалеешь гораздо сильнее, чем о невинном и безобидном горизонтальном танго. Но что уж теперь-то, а? Что уж теперь? Гэвин проводит Ричарда до двери; открывает её, закрывая глаза — только потому, что солнце ударяет по ним, не смыкавшимся всю ночь, очень болезненно. А не потому что просто не желает куда-либо смотреть — нет, конечно же, нет, с чего бы вдруг. Он планирует простоять с закрытыми глазами ещё… ещё немного, ещё совсем чуть-чуть, но вдруг на его ладонь, обхватывающую край двери, ложатся мягкие и теплые руки — аж целых две. Он открывает глаза и видит Ричарда. Конечно же, он видит Ричарда. Который смотрит на него… вроде бы так же, как смотрит всегда, но всё-таки — словно бы несколько иначе. — Выспитесь, детектив. Примите таблетку Сайленора и выспитесь — я скажу капитану Фаулеру, что вы задерживаетесь из-за уважительных обстоятельств непреодолимой силы. — Он немного наклоняет голову вперёд, отчего выглядит ещё серьёзнее, чем обычно (хотя, казалось бы, куда уж серьёзнее-то) и говорит — медленно, как будто бы… колеблясь: — Благодарю вас за эту ночь — я очень многое понял. Знаете… Коннор говорил мне, что вы — сложный человек. Однако он вкладывает в это сочетание — несоответствующий смысл. Он не понимает, насколько одновременно прав и неправ. И Гэвин застывает гранитным изваянием, ледяной статуей, соляным столпом, потому что… вот что это, блядь, вообще означает-то? Есть здесь переводчики с электронно-закороченного на человеческий? А Ричард просто берёт и уходит: словно никаких пояснений тут и не нужно. Гэвин какое-то время смотрит ему вслед, потому что не может сделать ничего другого — а затем наконец отмирает и закрывает дверь. Возвращается в гостиную. Смотрит на чайник, тарелки, полную пепельницу и дополнительное блюдце с окурками и думает: «Ну нахуй — завтра, всё завтра». Он думает так ещё раз, действительно принимает Сайленор, ложится в кровать и засыпает. Ему снятся Бенджи и Алан, которые стоят перед башней Киберлайфа, и он кричит: «Стойте, не надо, не идите, прошу вас, не надо», — но они даже не оборачиваются, то ли не слыша его, то ли просто не желая — оглядываться назад. И тогда он пытается рвануться — им навстречу, но перед ним вырастает стена из нулей и единиц: полупрозрачная, красная; бесконечная — не обойти, идеально гладкая — не перелезть, несокрушимая — не разбить… Он делает шаг назад и проваливается в белоснежную пустыню. И нет ничего, кроме заходящего за горизонт солнца; ничего, кроме его собственных следов; ничего, кроме белого, белого, белого… Белой армии андроидов, идущей на него; и тысячи очевидных не-людей двигаются при этом — как единый организм. И Гэвин пытается бежать, но не может, пытается закрыть глаза, но не может, пытается закрыть лицо руками, но не может; и он готовится умереть (последним из людей или первым?) и надеется только на то, что умрёт — достаточно быстро… …андроиды обходят его, как обтекает вода — любой попавший в её течение камень. Он с недоумением оборачивается, собираясь посмотреть им вслед… И оказывается в кафетерии центрального участка департамента полиции Детройта. Напротив Коннора, который несколько очень долгих секунд смотрит на кофемашину, а затем переводит взгляд на него и говорит: «Вы слишком сложный человек, детектив Рид». У него на лице — сочувствие, в его голосе — сострадание… …в его руке — пистолет, и он направляет его — ему в лоб, и на этот раз Гэвину всё же удаётся — закрыть глаза… …но он не слышит выстрел, не чувствует боли и не сталкивается — со смертью. Он открывает глаза и видит Ричарда. Сидящего за партой в компьютерном классе, в то время как сам Гэвин стоит у доски, на которой написана… Сишная реализация «Hello, world». И он успевает осознать — только это, перед тем как его губы начинают двигаться сами по себе. Он против своей воли рассказывает о подключении библиотеки ввода и вывода; о функции main, которая должна быть всегда; о том, как важно не забыть поставить точку с запятой… …он рассказывает всё это Ричарду, совершенно не понимая, зачем. «Hello, world» — это основа, написать которую могут даже дети; Ричард состоит из кода гораздо более многоступенчатого, значительно более сложного, несравнимо более глобального; так на что ему — эта глупая лекция, эти нелепые простейшие вещи… Но когда Гэвин наконец замолкает, Ричард улыбается и говорит ему: — Благодарю вас, детектив — я очень многое понял.