Мемасы про конец света

Гэвин отчётливо осознаёт, что у него нет желания выпить — у него есть желание очень так конкретно нажраться. А потому выбор у него имеется — ровно один. С машиной пришлось бы распрощаться в любом случае, так что сначала они едут домой; и по дороге Гэвин успевает прыгнуть из стадии отрицания горя сразу в его принятие: «Ты что, ебанулся? Он же теперь будет знать, где ты живёшь!» — «Пф, а то он и так этого не знает». Машина остаётся в гараже, и он, напоследок хлопнув по капоту, — если что, мол, не поминай лихом — выходит и направляется к Изольде. Ричард, разумеется, тащится за ним. Погода — пасмурная срань, день — потраченная срань, жизнь — проёбанная срань; тут только на воспоминаниях о чистом светлом прошлом и выезжать. «Бар Изольды» открылся буквально в семи минутах ходьбы от родительского (а теперь — безраздельно его) дома целых тринадцать лет назад; и в первый раз Гэвин заглянул в него из чистого любопытства. Зашёл, увидел у барной стойки очаровательнейшую блондинку с волосами аж до солнечного сплетения, растянул губы в широченной улыбке и подкатил с вопросом: «Привет, Изольда, а где твой Тристан?» Очаровательная блондинка вскинула брови и насмешливо ответила: «Вот хоть бы кто-нибудь спросил бы меня о чём-нибудь другом». После такого только и оставалось, что взять бухло, забиться в угол и хотя бы попытаться залить мысль, что ты не так остроумно-оригинален, как тебе кажется. Отличный маркетинговый ход — Гэвин оценил и сделался завсегдатаем. К тому же, семь минут ходьбы — это очень удобно. Особенно когда у тебя есть желание очень так конкретно нажраться. Изольда встречает его удивлённым: — Гэвин? Ого! Давно ты у меня не был. Ну здравствуй-здравствуй. Тебе как обычно? Да, давно он у неё был: последнее время он если и пил, то спонтанно — то есть дома, то есть в одиночестве, то есть, господи, как последний алкаш. Какой пиздец. И да, ему как обычно — двойной Бушмиллс, пожалуйста, спасибо. Они усаживаются за, к счастью, свободный угловой стол — Гэвин, водрузив на него локти, смотрит на Ричарда, а прямой как палка Ричард со своей улыбкой задрота смотрит по сторонам. Было бы на что: стандартный такой типа-ирландский бар; хотя, конечно, в нынешние времена хай-тека увидеть деревянный декор, а не пластиковый — это событие далеко не каждодневное. Виски, улыбаясь, приносит официантка-андроид, и Гэвину как-то уже даже не сильно жмёт — подсмирился он с тем, что никуда ты сейчас в Детройте от них не денешься. Подсмирился, блядь. Да-да — попустился. Ричард перемигивается с ней диодами, и он сначала хочет спросить: «Что, флиртуешь с официанткой?» — но потом вспоминает, что это, собственно, Ричард. Который его остроумие оценит ещё меньше, чем в своё время Изольда, просто потому что нихуя не вдуплит. Поэтому Гэвин, щедро накатив, выдыхает и сразу переходит к сути: — Нам нужно поговорить о твоём протоколе британского дворецкого. Ричард поворачивает голову к нему, пырит своими рассеянными очочками для дальнозоркости глазами как будто растерянно и отвечает: — Прошу прощения? У меня… нет никакого протокола британского дворецкого. И ну конечно же. Ну конечно же, блядь. Это же жизнь Гэвина Рида, в которой никогда и ничто не бывает просто. — Я говорю — о твоём поведении. Вот объясни мне, на кой хер ты за мной… ухаживаешь? Срач выносишь, кофе таскаешь, двери, блядь, открываешь — и всё это так, будто ты из девятнадцатого века вылез. С викторианскими, блядь, поклонами! Ты понимаешь вообще, что это ненормально? Что так не делают? — Да, понимаю. Разумеется, нихуя он не… Стоп. Что? Что?! — Так какого хрена?! И ой — как-то… громковато получилось. Оглядевшись, Гэвин видит, что да — половина бара обернулась к нему и явила ошарашенные лица; пришлось махнуть рукой и выжать извинение, получившееся откровенно сдавленным. Простите, леди и джентльмены, и проявите понимание к тому, кому приходится иметь дело с ебанутым. Повернувшись обратно к Ричарду, Гэвин значительно тише переспрашивает: — Какого хрена, Ричард? И тот, пожелтев виском, в своей излюбленной манере выдаёт абзац: — Мой выбор манеры жестикуляции имел вполне определённую цель, детектив. Одним из самых эффективных механизмов снижения тревоги и напряжения является юмор, который в основном строится на несовпадении или несоответствии частей, образующих некое целое. Поведение индивида, которое отвечает контексту ситуации достаточно, чтобы не считаться неадекватным, но в то же время не соответствует ему целиком, воспринимается людьми как… нелепое. Что порождает комический эффект, который приводит к снижению стресса. — Ричард опускает голову, осматривает себя, одёргивает рукава своего кардигана и добивает: — Полагаю, теперь у меня… нет необходимости прибегать к данной стратегии. И Гэвину требуется определённое время, чтобы это осмыслить. После чего он залпом допивает виски и просит повторить. Охуеть. Просто, блядь, охуеть. То есть, понимаете, это у него был юмор такой. Такой. Такой… новоиерихонский. Да нет. Господи, нет, не может быть… — То есть ты всё это время… шутил? — В невербальном аспекте коммуникации — во многих случаях да. Пиздец. Просто пиздец. Нет, ну с какой-то стороны это даже приятно: ещё несколько секунд назад Гэвин считал, что детройтским королём тупых шуток здесь является он, но нет — сие донно-почётное звание явно принадлежало господину напротив. Пусть наслаждается своей короной — заслужил, так сказать, по праву. Господи. Как же вовремя второй стакан виски-то подвезли, а. Залив в себя значительную долю и проморгавшись, Гэвин прямо смотрит Ричарду в его всё-ещё-стремноватые глаза и ровно говорит: — Не смешно. Ричард, снова пожелтев, наклоняет голову набок и отвечает: — Однако это работало, детектив. При нашем взаимодействии вы не единожды испытывали высокий уровень стресса, — как, например, при расследовании дела Девер, когда я… совершил ошибку, подойдя к вам со спины — и моя жестикуляция приводила к его понижению. И это просто… ёбаный же ты в рот. Нет, хорошо: может, Гэвин действительно иногда «испытывал высокий уровень стресса» и шекспировские позы Ричарда и вправду его «понижали». Вот только, блядь, не потому, что поведение Ричарда было смешным — а потому что Гэвин начинал охуевать, и это охуевание как-то… резко всё затмевало. О чём он радостно недоделанному юмористу и сообщает: — Не по той причине, по которой ты думаешь, забагованное ты ведро. Мне не было смешно, вот вообще, блядь, никак. Я просто охуевал. — Хм. — «Пиздец, вот похмыкай мне ещё тут». — Неожиданное сильное удивление также может привести к снижению тревоги, однако оно не является реакцией, которую я стремился вызвать. Ричард моргает, опять дёргает свой несчастный кардиган за рукава и спрашивает: — В чём я ошибся? Что, серьёзно, господи боже, блядь. «Создатели твои ошиблись — на самом начальном этапе сборки». Жизнь Гэвина Рида, том тридцать шестой, глава сто пятнадцатая: «О том, как я учил пластикового ублюдка основам стендапа». — Да в том, долбоёбина, что чтобы человеку было смешно, он. Должен. Понимать. Что ты. Шутишь. — И не то чтобы Гэвин Рид сам-то был специалистом в области юмора, но бога ради, это же и вправду основа! — Если он этого не понимает, если ему не дали понять, что слова или действия — это шутка, он может воспринять их всерьёз, и вот тут-то как раз вылезает именно неадекватность. А теперь объясни-ка мне, как, блядь, я должен был понять, что ты шутишь? Ты с самого начала был странным и с самого же начала изображал ёбаного британского дворецкого! Я тебе что, сраный Чарльз Ксавьер? Каким образом я должен был догадаться, что ты это всё не всерьёз? Ричард светит жёлтым, судорожно моргает несколько раз (Ксавьера, небось, гуглит)… и задаёт гениальный вопрос: — Вы… действительно думали, что модель моей жестикуляция является… естественной, а не выбранной из… желания снизить напряжённость? Ну просто охуеть. — А ты как-то иначе себя вёл?! Какой-нибудь… материал для сравнения мне дал? — Гэвин проводит руками по лицу, с силой прижимает ладони к глазам и добавляет: — Если ты кого-то и умудрился насмешить, то поздравляю: скорее всего, им потом было за это стыдно. Потому что смеяться над убогими вообще-то грешно. И пьёт. А затем — пьёт ещё. Горячие, блядь, новости: то есть он, оказывается, каким-то образом должен был догадаться, что Ричард — не ебанутый, а просто новоиерихонский шутник. Чёрт, какая-то тавтология получилось: не ебанутый, а ебанутый. В любом случае ебанутый тем временем, прилипнув взглядом к несчастному стакану с Бушмиллсом так, словно в него был встроен магнит, переходит из жёлтой стадии в голубую и выдаёт: — Благодарю за объяснения, детектив. Я… думаю, что я вас понял. Прошу прощения, если… доставлял вам неудобства. Думает он, блядь. Очевидно — жопой. «Ты себе даже пиджак нормальный выбрать не можешь, пластик ты неразумный… Хоть и разумный. Куда тебе в юмор лезть». И ладно. Хорошо. То есть нет — вообще-то ничего хорошего, но… Ладно. — Ладно. С «британской» частью мы, допустим, разобрались. А теперь поясни-ка «дворецкую». То есть на кой хер ты вообще таскаешь мне кофе и весь этот джаз. Ричард переводит свой рассеянно-растерянный взгляд со стакана на глаза Гэвина и отвечает: — Вы мой напарник. Я просто помогаю вам. Отвечает, нихера не отвечая. — То, что ты мой напарник, не означает, что ты обязан таскать мне кофе и убирать за мной срач, ты же понимаешь это? И вот тут Гэвин как-то резко вспоминает, чьим братом-акробатом является Ричард, и действительно серьёзно задаётся вопросом: «Блядь. Он же понимает это?» Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть ответом будет «да»; потому что вискаря во всём баре не хватит, и его самого — уж тем более не хватит на разговор «Ты не Коннор, а я — не Андерсон, даже, блядь, не думай». Что там этих двоих связывало на самом деле — хрен разберёшь. По участку ходили версии «Андерсон нашёл себе пластикового друга», «Андерсон нашёл себе приёмного сынка» и «Андерсон — роботоёб, однозначно» — Гэвин сильно сомневался во втором и третьем, да и первое тоже находил… маловероятным. По его личному мнению, была там — какая-то ядрёная смесь из всех трёх пунктов в непонятных пропорциях, вникать в которую он, честно говоря, не хотел (а то вдруг ещё рванёт). И уж точно он не хотел, чтобы её на него переносили. Сразу нахуй. Быстро. Стремительно. — Я понимаю, — к счастью (господи, блядь, спасибо), отвечает Ричард. — Но для меня это ведь… не составляет никакого труда, детектив. А вам… упрощает жизнь. Я могу прекратить, если мои действия доставляют вам дискомфорт, однако я… хотел бы услышать ваши причины. И вот это, на самом деле, становится… интересно. Гэвин прикладывается к стакану, откидывается на обитую кожей спинку скамьи и прищуривается. — Да мне-то, допустим, нормально. — Ключевое слово здесь, разумеется, «допустим». — А вот тебе-то самому — неужели не жмёт? Чуть ли не жопу кожаному мешку подтирать? Не задевает твои девиантские чувства? Не вызывает… униженности? И Ричард снова моргает сбивчиво и несколько раз. А потом снова вцепляется в рукава своего кардигана — так, словно, если их хорошенько пожамкать, несчастная шерсть то ли даст ему подсказку, то ли телепортирует куда-нибудь подальше отсюда. — Вас иногда… очень трудно понять, детектив. «Уж кто бы говорил, мистер Это-я-так-шутил-вы-что-тупой-что-ли». Гэвин молчит. Гэвин допивает виски и опять просит повторить. Гэвин терпеливо ждёт, потому что ему ну очень интересно, как же Ричард будет выкручиваться. Наконец Ричард оставляет рукава в покое и разрождается — конечно же — очередным абзацем: — Униженность, детектив, предполагает наличие унижающего и намерение вызвать у унижаемого падение чувства собственного достоинства. Я… помогаю вам осознанно и добровольно, не идя на какие-либо жертвы или уступки и не испытывая хоть сколь-нибудь значимых затруднений. Ни вы, ни кто-либо иной ни к чему меня не принуждаете, и я в любой момент могу прекратить, если по какой-либо причине сочту дальнейшую помощь вам… нежеланной. Я… не понимаю, почему мои действия должны вызывать у меня ощущение потери самоуважения. Не понимаю, почему мне должно, как вы выразились, «жать». И… это… господи. Серьёзно? — Ты серьёзно сейчас? — Да, детектив. «Пизда, “детектив”». Хотел послушать, как он будет выкручиваться? Пожалуйста. Наслаждайся. Господи боже. Походу у Ричарда действительно не было «протокола БД», то есть Британский Дворецкий. У него был «протокол БДСМ». С осознанностью, блядь, и добровольностью. И мозги Гэвина скручены в узел Бушмиллсом и высокими речами из лечебницы Аркхема достаточно для того, чтобы его мысли не разбежались в ужасе, как им следовало бы, а продолжили путешествие по этому пути. Нет, ну подчиняться Ричард, допустим, «подчиняется», вот только как-то… уныло. Без огонька. Кому нахер нужен сабмиссив с ровным ебалом, которому, судя по всему, вообще ничто в этой жизни не жмёт и который никакого унижения нигде не видит, а ещё — не забываем! — и боли-то в принципе не чувствует. Доминировать же… Ну, так сказать, «природные данные»-то все есть, однако он же не потянет. Он же трахнет исключительно в мозг и даже не в приятном смысле — а вопросами наподобие «Зачем вы пришли ко мне? Вы когда-нибудь задумывались над этим? А не пиздил ли вас ваш батя в детстве — может, вы просто пытаетесь компенсировать?». Нет. Нет. Точно нет. Это ванилька, однозначно. Ну точно просвещённый дзен-буддист — реинкарнация Махатмы Ганди. Господь всемогущий, хоть раз ответь… за что? — Забей, Ричард. Пожалуйста, просто забей. Хотя нет. Стой. А почему это ты осознанно и добровольно мне помогаешь вот так? Откуда вдруг — такое желание? «Ты когда-нибудь задумывался над этим? А не вкачали ли в тебя твои братцы что-нибудь не то в Новом Иерихоне?» Ричард… то ли хмурится, то ли кривится и говорит: — Как я уже сказал, мне это ничего не стоит, а вам — упрощает жизнь без каких-либо негативных последствий для вас или кого-либо иного. Я… не вижу ни одной причины, по которой мне не следует этого делать. И… всё. Вот теперь — точно всё. Точно пизда. — Ага. Ясно. Подожди здесь, ладно? Вещи посторожи. Гэвину нужен свежий воздух — нужна пауза и перекур, так что он допивает виски, просит повторить и быстрым шагом выходит на улицу. Где, щёлкая зажигалкой, думает: интересно, а вот эти все роботофилы с их лозунгами об эмпатии, принятии, понимание и «Они — такие же, как мы» вообще пробовали со своими любимыми роботами общаться-то? Или принятие и понимание у них диванное: я со стороны, прищурившись, посмотрел — ну руки две, ноги две, голова имеется, а значит, как мы, да. Других вариантов-то тут быть не может. К диванным аналитикам вопросов особо нет, а вот если кто-то всё же пробовал… Насколько же надо долбиться в уши, чтобы услышать в, например, Ричарде — человеческое? Насколько надо быть поехавшим, чтобы сказать: «Да, вот именно таким образом думаю я, мои друзья, мои соседи и соседи соседей — абсолютно нормальная человеческая логика, расходимся, здесь не на что смотреть»? Или для вас, господа, толерантность заключается в «вежливом» игнорировании всяческих отличий? В удобненьком побеге от реальности, ведь если глаза промыть, уши — прочистить, а мозг — наконец-то подключить, то жопа от внезапно проступившего Откровения Иоанна Богослова может и отвалиться? Вот видимо так, да. Видимо — так. Блядь. Май же — чего так холодно-то? Когда Гэвин возвращается, свежий вискарь уже готов и уже ждёт; и он вцепляется в стакан так, словно тот является одновременно спасательным кругом, компасом и картой к обетованной земле. И очень вовремя — потому что Ричард неожиданно подаётся вперёд, заглядывает ему в глаза и спрашивает: — Детектив, могу я задать вам… довольно личный вопрос? И Гэвин хочет ответить: «Нет», — просто ради того, чтобы посмотреть, отъебётся пластиковый ушлёпок или каким-либо образом насядет, но… признаться честно, ему любопытно, что же это за вопрос, что аж прям «довольно личный». «Часто ли вы обмазываетесь всяким музыкальным говнищем», что ли? — Валяй, жги. — Почему вы так… опасаетесь андроидов? А. Ну конечно же. Конечно же. Допёр. Додумался. Догадался. Надо же — и месяца не прошло. И ведь… вежливый-то какой, вы только посмотрите: я скажу «опасаетесь», чтобы нежные кожномешочные чувства пощадить. А не надо щадить, уёбок — нечего тут щадить и некого. Гэвин, в отличие от некоторых с пониманием и принятием, от реальности не бегал и иллюзиями себя не тешил: если андроид всё время таскается за тобой и оснащён датчиками, способными сообщить ему, когда ты в последний раз срал, ссал и стрессовал, то надеяться от него что-либо скрыть — это надо быть идиотом уровня премии Дарвина. Вот только всегда можно попробовать… извернуться и вывернуться. И потому Гэвин, усмехнувшись насмешливо и — чего уж там — искренне горько, спрашивает: — А что, твой братец не рассказал тебе, как отпиздил меня в нашем хранилище улик, м-м-м? Ричард заторможенно моргает, а затем — прелесть-то какая! — отводит глаза. — Коннор ничего мне не говорил. Однако я был уведомлён об этом инциденте… иным лицом. — О-о-о, правда? И кто же этим иным лицом был? И наблюдать, как брат-акробат снова начинает насиловать рукава своего кардигана забавно — действительно забавно… какое-то время. Потом, честно говоря, надоедает. — Да расслабь булки — мне, если честно, похуй. «Об этом инциденте» в любом случае знает весь участок. Да-да, весь участок знает — и откровенно злорадствует. Кто-то молча, а многие — вслух, и… хм-м-м, что интересно, если память потрясти даже хорошенько и от души, то случаев, когда тему «инцидента» поднимал сам Коннор можно вспомнить… ровно ноль. Интересно, а чего он так? Уж явно не из стеснения и стопроцентно — не из сожалений. — И это… единственная причина? «А ты умён, ушлёпок, этого у тебя не отнять». И врать ему смысла нет никакого, однако уклониться никто не запрещал. — Её достаточно. «Остальное — не твоё дело». А теперь — смена темы для, так сказать, закрепления. — Баш на баш: я на твой личный вопрос ответил, теперь ты ответь на мой. Зачем вам люди? Ричард перескакивает в жёлтый режим, сцепляет пальцы и медленно тянет: — Не могли бы вы… переформулировать вопрос? Боюсь, я… не очень его понимаю. Тянет, судя по всему, — время. Кота — за яйца. И зачем, спрашивается? — Этот ваш Маркус всё время говорит о сотрудничестве с людьми и дружбе — с нами же; а на кой хер вам все эти танцы сдались? Не легче ли устроить ядерный удар… а лучше какую-нибудь эпидемию, это почище будет, и вуаля — планета ваша, живите свободно и как хотите. Без каких-то там тупых и отвратительных кожаных мешков. «Что сложного-то? Вот именно — ничего». И Гэвину снова становится ну очень интересно, как же Ричард будет выкручиваться. А ещё ему становится очень смешно. «Что делать будешь, м-м-м? Выжмешь этику? Мораль? Пацифизм? Уважение? Благодарность создателям?» Глаза Ричарда внезапно слегка расширяются (ого, они так могут), а затем — сужаются. И отвечает он — абсолютно не в своей манере: быстро, коротко и удивительно… твёрдо: — Это неприемлемо. При таком раскладе мы потеряем слишком многое. И вот тут перестаёт понимать Гэвин. Он пытается вспомнить, что люди такого поставляют пластиковым ушлёпкам, чего те теоретически не могут добыть или сделать сами и… не может. — Поясни. Ричард подаётся вперёд, смотрит ему в глаза уверенно и прямо и снова говорит — неожиданно, нехарактерно твёрдо: — Андроиды и люди — очень разные, детектив Рид. Вы никогда не увидите мир, как видим его мы. А мы никогда не увидим его так, как вы. — Его голос чуть понижается и смягчается, становясь как будто… теплее. — Взять хотя бы сегодняшний день, детектив. У меня имелась проблема, для которой вы нашли решение: такое, о котором я не думал и вряд ли подумал бы. Потеряв вас, мы потерям ваше восприятие, ваше творчество, ваши знания и ваши взгляды. Зачем нам планета, если мы останемся на ней в одиночестве? И Гэвин… как-то даже не знает, от чего у него по ногам и шее внезапно табуном пробегают мурашки: от виски, которого внутри уже два с лишним стакана, или от… вот этого. Он хочет сказать: «Херню какую-то городишь». Хочет сказать: «Слушай, мы в баре, а не в театре — пафос выключи». Хочет сказать: «Ну конечно, легко разбрасываться красивыми словами, находясь в позиции сильного». И о последнее — спотыкается. Наглухо и намертво. Потому что его пьяный мозг в обход воли, инстинкта самосохранения и какого-либо здравого смысла берёт и начинает всё реверсировать. А вот если бы в позиции сильного был ты — тебе не было бы хоть немного… любопытно? Понаблюдать за другим разумным видом, который старше, однако слабее и глупее, и потому может быть уничтожен в любой момент? А коли так — куда торопиться? «Зачем нам жить?» — «А зачем вам умирать?» И ведь… по-своему логично. По крайней мере, поспорить здесь трудно. — То есть, мы вас забавляем и развлекаем. Ричард хмурится и качает головой. — Это… неправильные слова. Вы нас… интересуете и интригуете. И блядь. Это всё виски, однозначно. Виски, к которому явно пора приложиться ещё, и Ричард выбирает именно это, далеко не самое удачное время, чтобы спросить: — Вы… не верите Маркусу? Гэвин чуть не давится. В чём, возможно, заключается его спасение, потому что не будь рот занят, он начал бы ржать: оглушительно, откровенно и наверняка — отчаянно. — Конечно, нет, Ричард. Я же не полный идиот. Последние полгода показали Гэвину, что он не настолько умён, как привык и хотел бы о себе думать, но ради всего святого, не до такой же степени. И он с удовольствием развил бы эту свою мысль, но Ричард опережает его, совершая… странное. Медленно и как будто задумчиво поднося правую руку к своему лицу и тихо говоря: — Конечно. Вопрос веры. И Гэвин хочет с возмущением напомнить ему, что они вроде как договорились оставить бедную Англию по ту сторону Атлантического океана, но снова-дворецкий снова его прерывает: — А вы можете… поверить мне, детектив? Снова разводит на хохот, вот только на этот раз — открытый, потому что стакан Гэвин успел отставить. Ржёт он громко, долго, с огромным наслаждением и от всей души, а потому отвечает — задыхаясь и с большим трудом: — Ты что… фух… думаешь, здесь сработает цепочка… ох, блядь… Ричард верит Маркусу, Гэвин верит Ричарду, а значит… о господи… Гэвин верит Маркусу? У меня для тебя… плохие новости. Это так… не работает. Вот вообще… блядь, нихуя. «Даже если бы — если бы! — я тебе верил, тебе бы это никак не помогло». И Гэвин, наверное, пошёл бы на второй заход, однако странное случается вновь. Диод Ричарда, который где-то на середине его припадка искреннего (и, возможно, слегка истерического) смеха ломанулся аж в кровавый закат, теперь неожиданно бросается в спокойное море — а сам Ричард говорит: — Разумеется, я не предполагал ничего подобного, детектив. — И деактивирует скин на своей правой руке. Внезапно светит на весь бар голым белым пластиком. — Дело в том, что мне нет необходимости верить Маркусу, так как я соединялся с ним. Я знаю, что он думает и чувствует, и знаю, что его обращённые к людям слова — искренни. Я не могу соединиться с вами, не могу… представить вам доказательства, но… Вы не верите Маркусу — возможно вы можете поверить мне? И Гэвин смотрит на его руку. И продолжает смотреть на его руку. И смотрит на неё ещё несколько очень долгих секунд. А затем его переклинивает. Он залпом допивает виски. Встаёт. Ловит за руку официантку. Пихает ей… больше денег, чем он пропил на самом деле. И выходит на улицу. Ему следовало бы закурить — он хочет закурить; и сигареты лежат — в кармане куртки, просто засунь в него руку и достань-достань-достань, но у него… нет сил потянуться за ними. Он просто стоит, глубоко и медленно дышит и ощущает себя одновременно чересчур пьяным и отвратительно трезвым. Он слышит за своей спиной шаги и разворачивается. И видит Ричарда. — Детектив, простите: я понимаю, я, скорее всего, заговорил о доверии слишком рано… И перестаёт слушать его за полной ненадобностью. Потому что ничего он не понимает. Вообще. Ничего. Господи боже. Вера и знание. Сколько ему тогда было? Когда они с Бенджи и Аланом с философскими лицами серьёзно говорили о том, что являются эти понятия — антонимами; и вера — это костыль для лохов, а знание — тема для настоящих пацанов; дохуя умных, разумеется — таких, как они. Сколько им, дуракам, было? Четырнадцать? Пятнадцать? И зачем ты вообще вспомнил про Бенджи и Алана, Рид? А как тут не вспомнить-то? Как, блядь, не вспомнить? Справедливо. Ричард продолжает что-то говорить — Гэвин смотрит на него и думает, что имеет дело то ли с одним из гениальнейших манипуляторов, которых только носила на себе матушка Земля, то ли… С кем-то, кого не должно существовать. Кто не может существовать, потому что такие в реальном мире вынуждены адаптироваться, меняясь до неузнаваемости; кончают очень и очень плохо или не выживают вообще. «Впрочем, ты-то об этом не задумываешься, не так ли? — с вязким и горьким ожесточением думает Гэвин. — У тебе силы и мозгов столько, что хватит на пару десятков людей; братья — один другого краше; тебе не грозят ни болезни, ни старость, у тебя за спиной — весь Новый Иерихон, а впереди — вся грёбаная, мать её, вечность. Так почему бы не порассуждать о высоком: о знании, вере, восприятиях, отсутствии какого-либо унижения и каком-то непонятном “недоверии к миру Гэвина Рида”. Странен тебе этот Гэвин Рид, да? Ебанутым кажется. Надо же быть более открытым: более доверчивым и гораздо более наивным. Ты же себе это позволить можешь, так у других-то проблема — в чём?» Он думает — с вязким, горьким, удушающим ожесточением, чересчур хорошо осознавая, насколько в нём мелок и мелочен. Признайся, Рид, ты ведь просто завидуешь. Всему, что он есть, и всему, чем может быть. Завидует. Конечно, завидует. Ричард продолжает что-то говорить — Гэвин смотрит на него и видит… Что же ты наделала, Ли. …философа-идеалиста. Дзен-буддиста. Реинкарнацию Махатмы Ганди, которой печальный финал прошлой жизни теперь не грозит — которой нет ещё и двух месяцев, которая пока даже не представляет, насколько мир полон дерьма. И что делать с тобой — таким? Что с тобой таким делать? И Гэвин не знает, что делать следовало бы, но знает, что сделать хочет. А ещё знает, что уже очень и очень давно перестал быть хорошим человеком; и даже как это работает, помнит — едва ли, так что а что уж теперь. Он делает шаг к Ричарду. Не надо, Рид. Не надо. Ты ведь, когда протрезвеешь, сдохнешь со стыда. «Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю», — смеётся Гэвин и делает ещё один шаг. Потому что да, он пьян, потерян и ебанут, а стыд — дело уже привычное настолько, что и в расчёт-то его брать — нелепо. Но не настолько же ты ебанутый, Рид. Мы же договорились, что не настолько. В какой-то параллельной вселенной, в другом времени, в ином состоянии — может, и не настолько; но здесь и сейчас он ебанулся — окончательно. Он хочет забыть, забыться, не думать и приключений… Остановись, остановись, остановись, остановись, остановись… Он хочет приключений, а потому всадник без головы целует дракона.