Мемасы про конец света

Империя решает нанести ответный удар, и ей в этом везёт по всем фронтам, словно сама судьба решила наконец встать на сторону императора Гэвина Рида. Во-первых, подходит дата: четырнадцатое мая — ну пусть на день позже, но вчера же было новоселье; зачем праздники друг на друга накладывать, правильно? Во-вторых, эта срань в «Хайхае» ещё есть — никто не выкупил, что по здравому размышлению ничуть не удивительно: чтобы захотеть на подобное раскошелиться, нужно либо быть наглухо поехавшим, либо… иметь наихитрейший план. Не заметить эту срань было невозможно: они за каким-то хреном выставили её на наружной витрине, и Гэвин, случайно проезжая мимо «Хайхая» где-то две недели назад, от охуения вдавил педаль тормоза чуть ли не в пол. И стоял. И смотрел. И спрашивал себя: «Для кого?» Для кого делался огромный плюшевый медведь всех оттенков розового? Для детей? Так это, блядь, даже для детей было как-то слишком. Для ебанутых детей? Вот разве что так, да. Эта срань вызывала крайне тягостное и предельно настойчивое ощущение неизбежности. Неизбежности того, что ты вот-вот, с минуты на минуту начнёшь радугой одновременно блевать и срать и остановиться не сможешь, как бы ни хотел. Гэвин раньше не знал, что столько оттенков розового вообще существует. И, честно говоря, предпочёл бы и не знать. Покупает он эту срань с радостным предвкушением и осознанием, что вот теперь его жизнь совсем наебнулась, а он сам — окончательно ебанулся, но на всё это как-то уже искренне плевать. На всё это уже — похуй настолько глубоко, что отдыхает даже Марианская впадина. В участок он буквально врывается: да-да, с розовым медведем в половину его роста наперевес; спасайтесь, честно явившиеся на работу в утро субботы глупцы, у вашего обожаемого коллеги, резкого и дерзкого детектива Рида, в руках — оружие массового поражения. Световая граната, ослепляющая — навсегда. И бросает он её — на колени мирно сидящему на своём рабочем месте Ричарду, который, сука, сам во всём виноват. — Доброе утро, Ричард! Месяц и один день назад мы с тобой стали напарниками, с чем я тебя от всей души и поздравляю. Надеюсь, наше сотрудничество и впредь будет таким же плодотворным, держи подарок. В благодарность за всё хорошее. И да: Ричард вместе с этой сранью выглядит именно так нереально тупо, как представлялось и задумывалось. А ещё он, с пожелтевшим диодом, расширившимися глазами и прервавшейся имитацией дыхания, выглядит ошарашенным — настолько, насколько это в его случае вообще возможно. Зациклился, бедолажечка. Заглючил и завис — карма, она вот такая, ага, кушай, не обляпайся. Гэвин счастливо гордится собой примерно секунд пять — а затем Ричард отмирает. Как-то механически поднимает правую руку, прерывисто гладит срань и — блядь, блядь, да нет, да ладно? — обнимает её. Поднимает голову и, слабо улыбаясь, говорит взволнованно и благодарно: — Спасибо вам, детектив! Он очаровательный. И полный пиздец заключается в том, что он… судя по всему, серьёзен. То есть реально серьёзен. Блядь. Да как так-то?! Впрочем, выключается у Ричарда улыбка очень быстро; на смену ей приходит выражение, которое можно назвать задумчиво-печальным, и Гэвин сначала радостно думает: «Господи, до него всё-таки дошло!» И до него действительно дошло — вот только совсем, блядь, не то, что должно было. — Простите, детектив, я… У меня нет для вас подарка. Это… далеко не самый распространённый обычай, и я… не принимал его во внимание при расчётах… И Гэвину… не становится стыдно, нет. Он чувствует себя залитым какой-то липкой, тягучей и парадоксальной смесью из полного изнеможения и желания орать. Орать, что алло, это, блядь, не подарок, это совершенно очевидный подъёб. Но не для тебя, правда? Конечно же — не для тебя. До Ричарда пытаться доебаться, видимо, просто бесполезно, и в этом он очень схож со своим старшим братом-акробатом — с тем, который тоже детектив. Впрочем, и третий RK наверняка такой же. Вот только причины у каждого — разные. — Забей, Ричард. Правда. Это вообще не обычай, просто… Просто, короче, забей. Отмахнувшись от очередных благодарностей, Гэвин оборачивается и начинает вглядываться в участок — участок, разумеется, успешно косплеит бездну: вглядывается в него в ответ с недоумением, изумлением и откровенной насмешкой. Андерсон, — который сидит на работе субботним утром, и это уже, блядь, ощущается нормальным, хотя, казалось бы, всего полгода назад… — поймав его взгляд, приподнимает брови и чётко проговаривает губами: «Что-за-хуй-ня?» «Блядь, старик. Да чтоб я сам знал». Видимо, делалась эта срань для ебанутых детей и продвинутого искусственного интеллекта — хотя, если подумать, Ричард в каком-то смысле является и первым. Он же у нас личность интересная. Многогранная. Много чего в себе совмещает. Что ж, всё логично, да. Обоснованно и закономерно. Встряхнувшись, Гэвин садится на своё место и наблюдает за Ричардом, торжественно взгромождающим срань на стол и пялящимся на неё так, будто она является восьмым чудом света. — Я назову его Пинки. «Охуительно, блядь». — Хорошее имя. Подходящее. «Только Брейна ты уж себе, будь так любезен, покупай сам». Пизда Империи: отличную вторую Звезду Смерти построили, но джедаи к ней по какой-то, блядь, причине оказались иммунны; и Гэвину не остаётся ничего, кроме как уткнуться в терминал, явственно ощущая на себе — взгляд Коннора. И вот это остаётся неизменным и на следующий день, и на следующий за следующим, и на третий, и на четвёртый, и на пятый: Гэвин регулярно чувствует — сосредоточенный взгляд Коннора. И почему-то вспоминает конец ноября и начало декабря прошлого года. У него самого тогда ещё хватало сил и задора на злость, а Коннор был… странным он был в тот — первый — месяц. Каким-то несколько пришибленным, гораздо более открытым и временами очень неловким, что подавляющее большинство людей умудрялось находить трогательным. Впрочем, Гэвин отлично понимал, как и почему: лицо, да. Которое с глазами. Он сразу же выбрал стратегию пассивной агрессии: если им с Коннором приходилось взаимодействовать, он ни в коем случае не усложнял тому работу, нет — он просто не делал вообще ничего, чтобы её упростить. А Коннор со временем отработал до совершенства стратегию холодной вежливости, и даже не столько из-за Гэвина, сколько из-за значительно более деятельных андроидоненавистников. Отработал из-за них и на них. И наблюдать за тем, как он менялся, было, признаться, по-своему интересно. Однако Гэвин долго не мог взять в толк, почему, научившись достаточно эффективно осаживать охамевших кожаных мешков, Коннор всё равно всегда начинал с вежливости доброжелательной. Почему неизменно, при каждом новом разговоре давал любому доёбщику шанс и устраивал ледяную пустыню, только получив повод. Сначала он думал, что это как-то связано с Новым Иерихоном: положение, мол, обязывает держать лицо и постоянно демонстрировать мирные намерения. Но затем начал подозревать, что на эту правду накладывается и другая: в какой-то момент Коннору просто стало искренне поебать, что о нём думают остальные. Проявлять дружелюбие, если обмануть тебя практически невозможно, а на всяческие доёбки тебе абсолютно срать, наверное, очень легко. Ты ведь ничем не рискуешь, а тогда чего бы и не поиграть по правилам главного робо-революционера. И всё бы, может, было и ничего, но теперь всплыли целых две ощутимые проблемы. Первая заключалась в том, что у Коннора неожиданно обнаружился ещё и режим вежливости крайне внимательной. Он начал при любом удобном случае здороваться, улыбаться и, извинившись, блядь, за беспокойство, задавать вопросы — никак не связанные с работой и кажущиеся совершенно безобидными, однако подставу с информационным обществом Гэвин прекрасно помнил, а потому от ответов уходил, вертясь, как стриптизёрша со стажем лет минимум в десять. А вторую, сам того наверняка не желая, порождал Ричард. Тем, что если и был похож на своего брата, то только во времена грёбаного первого месяца после революции. Тем, что ему на мнение других о себе было не очень-то поебать. И сейчас у него дела стали обстоять значительно лучше: он сдружился с Миллером, начал периодически общаться с Брауном и Уилсоном, а у Коллинза теперь вызывал умиление и всплески наставнических порывов. И Гэвина это злит, как злил в конце две тысячи тридцать восьмого весь сраный мир. Потому что охуеть как вовремя все проснулись-то. «То есть, — думает он, — вот его блядскому брату вы простили всё. И избиение коллеги, — да, пусть ненавистного, но всё равно вообще-то коллеги — и угон у Киберлайфа армии, и всю грёбаную революцию. И когда он вернулся, как ни в чём, сука, не бывало, коллективно бросились его облизывать. Мальчику же нужна поддержка, мальчик же у нас теперь “живой”. И весь первый месяц вы его чуть ли не на руках носили — толпа ебанутых нянек с Андерсоном во главе. А Ричарда вы первый месяц также коллективно морозили, хотя он вообще ничего никому не сделал, и поддержка ему была нужна — ничуть не меньше. Просто, блядь, потому, что ебало и поведение у него какие-то стремноватые. И ладно я, я — Гэвин Рид, с меня взятки уже давно гладки, но вы вроде как считаете себя лучше. Не зашоренными мудаками, в отличие-то от. Ну так и где, блядь, было ваше лучше, а?!» Он и вправду злится, как злился тогда: безудержно, слепо и не прекращая, и сдерживаться получается — далеко не всегда. — Знаешь, — задумчиво тянет Тина, — а этот твой Ричард вообще-то достаточно милый. Но всё равно, конечно, на Коннора не похож. И Гэвин отвечает: — А может. Это потому. Что он, блядь, не Коннор? Отвечает голосом, которым обычно допрашивает подозреваемых в убийстве. И Тина заслуживала этого гораздо меньше всех прочих, не надо было так с ней, конечно, не стоило; вот только Ричард, на самом-то деле, был «достаточно милым», начиная с тринадцатого апреля; а за самим Гэвином уже неделю настойчиво таскается сраный, мать его, Коннор, и что тому внезапно может в голову стукнуть — знает лишь их проклятый рА9. А ещё у него потрескалась спасительная пустота. Пока вроде бы держится, но… Но. Гэвин жопой чует приближение пиздеца: по-настоящему полного — такого, что не выкарабкаешься забесплатно; и кто во всём будет виноват, у кого первым лопнет терпение, с какой стороны ждать удара — не очень-то ясно. И жопа, как обычно, его не обманывает.

***

Они с Ричардом возвращаются в участок с митинга за легализацию браков между андроидами и с андроидами (прям новый уровень роботоёбства, да), на который, естественно, заявились пластикофобы, и завязалась безобразная драка; пришлось всей полицейской ратью растаскивать и отправлять особо рьяных в участки, а остальных — по домам. Высказались, молодцы — вас услышали, а теперь разойдитесь, пожалуйста, в этом городе пиздеца хватает и без вас. И Гэвин предвкушает, как, вернувшись, быстро заполнит отчёт и с чистой совестью уедет домой, но как бы не так: поступает сообщение о том, что очередное ограбление проходит в режиме реального времени, и вы, Рид да Ричард, сейчас ближе всех, так езжайте и разберитесь, что ли. И они едут разбираться — с очередным ограблением, которое оказывается жутко нелепым. Вломились в булочную — мелкую, из разряда камерного семейного бизнеса; тут деньги-то — смешные, такое проворачивать стоит разве что из любви к самим каким-нибудь булочкам с корицей. Или от полного беспросветного отчаяния. Отчаявшийся любитель булочек направляет на Гэвина пушку сразу же — Гэвин стоит и просто на него смотрит. На парня, которому, скорее всего, нет и двадцати пяти; который одет в довольно неплохие, но очевидно старые шмотки, и у которого очень сильно дрожат руки. Он вряд ли под наркотой и также вряд ли пьян — ему просто дико, дьявольски, до безумия страшно. И Гэвин неожиданно чувствует себя… старым. Так, словно ему не тридцать шесть, а девяносто шесть, он искупался во всём дерьме, которое только может предложить этот мир, и впереди не осталось — почти ничего. Уж точно ничего хорошего. Он в миллионный раз задаётся вопросом: «Почему я занимаюсь вот этим вот всем, хотя вообще-то не должен?», — и вспоминает, что больше-то некому. Не хватает полиции Детройта рабочих рук, да — всё очень и очень просто. Он думает: «Ты ведь не выстрелишь». Он в этом практически уверен. Он поднимает руки и говорит: — Послушай… — Брайан. Господи, бедолага ещё и доверчиво представляется — вот куда ему в преступность-то. — Послушай, Брайан. Если ты сейчас опустишь пистолет и спокойно пойдёшь с нами, то всё будет хорошо. Отделаешься исправительными работами. Со временем всё это забудется, как страшный сон. А вот если ты в меня, копа, выстрелишь — вот тут ты окажешься в полной жопе. Оно тебе надо? Брайан (совершенно обычный, невзрачный и очевидно человек) смотрит растерянно и напугано, широко распахнутыми глазами; у него продолжают дрожать руки, и теперь он выглядит вообще едва на двадцать — отличный возраст, чтобы бухать с друзьями до потери сознания, вот зачем его понесло-то грабить чёртову булочную? Гэвин чувствует себя старым, бесполезным и до ужаса уставшим. — Опусти пушку, Брайан. Не гробь свою жизнь. Вся ведь ещё — впереди. «Не гробь её, парень, оно того совершенно не стоит». Брайан судорожно сглатывает и стреляет — скорее всего, у него просто соскальзывает палец. Это единственное, о чём успевает подумать Гэвин… …перед тем, как пуля попадает в Ричарда. Который всё это время стоял рядом с ним, так как она оказался-то — перед, господи, как, когда и зачем. И Брайан роняет пистолет — сам, ничуть не сопротивляется, когда Ричард надевает на него наручники, двигаясь как обычно в таких случаях: стремительно, последовательно и плавно, словно ничего, блядь, не случилось, словно у него на безрукавке — справа, чуть ниже груди — не расползается синее пятно… Ярко-синее на сером. Такая кровь видна — на чём угодно. Ричард вызывает подкрепление. Гэвин паникует. Он ведь… абсолютно не представляет, что делать. Не поможет скорая, нельзя в Киберлайф, он сам — ни разу не инженер, он разве что заднюю панель с планшета снять может, так что здесь от него требуется-то, что — в его силах? Позвонить Коннору? Блядь, у него вообще есть номер Коннора? Ричард идёт к нему — медленно и спокойно, и какого, блядь, хрена он ходит, какого хуя двигается вообще, ему же наверняка нельзя, у него, блядь, внутри пуля… — Твою мать, Ричард! Ты что творишь, ты же ранен, сука, сядь куда-нибудь, и… И что? Что?! И почему Ричард не может — просто послушаться, почему продолжает идти, зачем подходит — практически вплотную… Блядь. Вот зачем он обхватывает-то — лицо Гэвина? Мягко и осторожно, тёплыми ладонями, совсем как в ту сраную ночь, когда он вмазался Бушмиллсом, и поплыл, и прозрел, и повёл себя как полный идиот. Точно так же, как ведёт себя сейчас. — Детектив, со мной всё в порядке. Повреждения минимальны, и пуля застряла во вторичном биокомпоненте. Мне всего лишь нужно в течение суток заехать в Новый Иерихон. Напомню вам, детектив, что я не чувствую боли. Всё хорошо. Прошу вас, успокойтесь. Всё хорошо, блядь. Ага, да всё же просто охуительно. Ричард перед тем, как зайти в проклятую булочную (и вот запихнуть бы сраному Брайану булочку с корицей в жопу, а ещё лучше — какой-нибудь длинный и толстый рулет), снял с себя очки, а потому смотрит теперь — ничем не прикрытыми глазами: светло-серыми, как сигаретный пепел, хотя иногда, при плохом освещении, они кажутся голубыми. И ничего страшного нет ни во внимательном взгляде, ни в них самих. Они вообще-то довольно красивые. Не как у Коннора, совсем по-другому, абсолютно иначе, ну так а он вам, суки, и не Коннор, да-да. А руки у него — очень тёплые, и прикасается он всё время, словно к какому-нибудь дохуя дорогому и хрупкому фарфору из первого тысячелетия… Так. Так, блядь. Всё хорошо. Во-первых, успокоиться. Во-вторых, Новый Иерихон. Вот это понятно, выполнимо и даже более того — очень просто. — Поехали. Поехали прямо сейчас. — Но детектив… И Гэвин догадывается обо всех его возражениях, однако Брайан успешно скован и ничего никому не сделает, подкрепление прибудет — с минуты на минуту, бедная хозяйка булочной, смотрящая на них с полным охуением, всё видела и всё расскажет, так что плевать. Плевать. — Никаких «но», Ричард. Здесь и без нас разберутся. Мы едем прямо сейчас. И они едут. В Новый, блядь, Иерихон — огороженный комплекс зданий на востоке Голдберга, куда Гэвин вообще-то не планировал соваться никогда. Он старается ехать быстро и одновременно осторожно: как-то поплавнее, поаккуратнее, в буквальном смысле «полегче на поворотах», потому что у него на пассажирском месте сидит Ричард, у которого, блядь, пуля застряла внутри. Во вторичном биокомпоненте. Так что всё в порядке. Ну просто охуеть. Ричард, впрочем, не проявляет вообще никаких признаков неудобства: сидит, по своей английской традиции, прямой как палка, с голубым диодом и совершенно ровным лицом — либо включил какой-нибудь протокол «стойкости при допросе третьей степени», либо орать про пулю внутри здесь и вправду хочется одному только Гэвину. Орать, признаться, хочется очень и очень сильно. Встречают их два внушительных бугая с диодами — из линейки грузчиков или чего-то подобного. Ричард переговаривается с ними коротко и молча, через эту их электронную телепатию, а затем разворачивается и говорит: — Езжайте домой, детектив. Со мной всё будет в полном порядке, мы с вами встретимся уже завтра. И Гэвина подобный расклад не устраивает от слова «нихуя». Он не полный дурак: он понимает, что его не пустят в Новый Иерихон, людей туда не пускают из принципа; как понимает и то, что только мешался бы под ногами, даже если бы пластиковые ушлёпки ебанулись настолько, что решили сделать исключение для, блядь, Гэвина Рида. Он всё прекрасно понимает, но если что-то пойдёт не так, и завтра никто ни с кем не встретится, вот что ему делать? Идти на поклон к Коннору? Хватать за рукав любого рандомного андроида с улицы и просить: «Не могли бы вы узнать, что там с моим напарником, который RK900, а серийный номер я не помню, но он такой один?» Стоять у Нового Иерихона с транспарантом «Я ищу Ричарда»? Он не хочет уезжать и у него-то вообще-то есть право быть осведомлённым о здоровье своего напарника, подстреленного на задании, и потому он спрашивает: — А какие-нибудь другие варианты есть? И Ричард отвечает ему — с задержкой и удивлённо: — Вы… можете подождать, если хотите. Операция не должна занять больше… — Он часто и судорожно моргает несколько раз, как делает всегда, когда ищет что-то или принимает какое-нибудь сообщение. — …двух с половиной часов. И вот это звучит как-то сильно лучше. — Я подожду. — Хорошо, детектив. Спасибо. «Какое, блядь, спасибо? За что? Я не ради тебя это делаю, а ради себя, господи, я всё делаю — ради себя, но до тебя, блядь, никак не доходит». Он возвращается в машину. Достаёт планшет. И начинает гуглить «повреждение биокомпонентов что делать после». И сраный гугл на основании прошлых запросов тычет ему в лицо «летальные повреждения биокомпонентов» — спасибо, сука, да, искал и отлично помню, но сейчас с этим отъебись стремительно. Обратитесь в Киберлайф для диагностики (нахуй Киберлайф, просто сразу нахуй); восполните запасы тириума (блядь, у него нет тириума: ни дома, ни тем более в машине, но у иерихонцев-то он быть должен, правильно?); инициализируйте режим гибернации (ну это Ричард, если надо, сделает сам)… Блядь, с человеком-то всё понятно: вынули из тебя пулю — жри прописанные врачами таблетки, лежи и не рыпайся, вот только Ричард-то — не человек. Он чёртов андроид, и с внятными рекомендациями для него что-то туговато. Гэвин за каким-то хером смотрит пару видео, на которых демонстрируют замену биокомпонентов, и вот лучше бы он, блядь, этого не делал. Потому что похожи они на чересчур качественный хоррор: наполовину сюрреалистично, на четверть омерзительно, ещё на четверть безжалостно, и в целом — действительно страшно. Особенно если представить на месте безликих и безымянных андроидов Ричарда, и вот давай-ка без этого, Рид, алло, приём — давай-ка без этого. Он всё время ждёт, что до него доебётся какой-нибудь пластиковый ублюдок с вопросом: «А что ты, кожаный мешок, здесь забыл? А не пойти бы тебе куда подальше?», — но нет: никто его не трогает. Никто, к сожалению, не отвлекает его от дохуя, блядь, своевременного осознания, что Ричард… не бессмертен. Они, девианты, ведь ещё не научились копировать своё сознание и переносить его в другое тело; это наверняка возможно, и способ они, будучи мощнейшим искусственным интеллектом, разумеется, отыщут, но пока что Ричард — отнюдь не бессмертен. И кое-кому вообще-то следовало думать об этом гораздо раньше и значительно больше. Кое-кому вообще-то следовало не только использовать Ричарда как жилетку (этого делать, по-хорошему, не следовало в принципе), но и спросить его, а что предпринять-то надо в ситуации, если тебя, дорогой напарник, каким-либо образом покорёжат. Но кое-кто же у нас — Гэвин Рид. Который, блядь, не умеет… по-человечески. К моменту когда возвращается Ричард, он успевает бегло просмотреть форумов пять, и не находит совершенно ничего полезного. Но Ричард всё-таки возвращается — сам. Спокойно приходит, спокойно садится и выглядит — тоже спокойным, вот только он был также полностью, по всем фронтам спокоен и с пулей, блядь, внутри. — Ты… в порядке? — В полном, детектив. Как и обещал. Уверяю вас, я способен адекватно оценить степень своих повреждений. И это… действительно утешает. Лишь частично, конечно, отнюдь не до конца; однако Гэвину всё же становится легче. Достаточно, чтобы захотеть прояснить одну неимоверно важную вещь. — Слушай, — глядя Ричарду прямо в глаза, говорит он настолько твёрдо, насколько вообще может. — Слушай. Вот хуй с тобой. Хочешь ты таскать мне кофе, заполнять за меня отчёты и прочие твои замашки дворецкого — пожалуйста. Я… не понимаю, зачем тебе это, но пожалуйста. Однако пули за меня ловить — это уволь. Вот этого, блядь, не надо, понял меня? И Ричард молчит — неожиданно долго, а затем отвечает с твёрдостью как минимум той же: — Детектив, попади эта пуля в вас, вам для полного восстановления понадобилось бы от двух недель до месяца. Мне же хватило двух часов и семи минут. Мои биокомпоненты, в отличие от ваших органов, заменить достаточно просто, и то же самое касается моих конечностей. Я не могу стать инвалидом — вы можете. — Он на пару секунд отводит взгляд и заканчивает уже тише и с меньшей уверенностью, но явно не собираясь отступать: — Детектив, я… понимаю, что вам проще… обманываться. Что ваша психика адаптируется под сложившиеся обстоятельства с помощью механизмов, которые вы не всегда способны отследить. Но вы… совершаете большую ошибку, пытаясь меня очеловечить. Охуительно, а вот и психоанализ подъехал. Из разряда пиздюлей от бати в далёком детстве. — О, поверь, Ричард, я тебя не очеловечиваю вообще никак. — «Спасибо, блядь, не настолько я дебил». — Но, видишь ли, некоторые сходства между нами и вами всё же есть. Например, смертность. Это так, на случай, если ты забыл. И Гэвин честно ожидает, что пластиковый блаженный начнёт дёргать рукава своей рубашечки, как он любит делать в напряжённые моменты, однако нет. Ричард только слегка прищуривается, но сидеть и говорить продолжает — с непробиваемым спокойствием. — Я помню о своей смертности, детектив. И полностью осознаю риск, на который пошёл, устроившись работать в полицию. Вы правы: мы оба смертны, однако убить меня, прошу прощения за прямоту, значительно сложнее, чем вас. И хорошо, здесь он, допустим, прав, но это же всё равно, блядь, не повод… — Смерть не является моим основным страхом. Я не хочу умирать, но принимаю — эту вероятность. Весь этот разговор как-то очень неожиданно свернул куда-то совсем не туда. И Гэвин знает, что пожалеет, и даже наверняка горько, однако сдержаться — выше его сил. — А какой твой основной страх? Он уже и не пытается искать себе оправдания вроде «потенциального рычага давления», не приписывает — каких-либо взвешенных, продуманных, разумных мотивов. Ему… да чего уж там. Ему просто искренне интересно. — Безумие. И Ричарду, признаться, удаётся его откровенно шокировать. — Но… вы ж не можете. В смысле… физически не можете. Да, есть ИИИ, но они же являются кратковременным глюком, и во многом похожи на банальнейшую истерику. А психические заболевания возникают из-за всяких там химических нарушений в мозге, которых у андроидов… ну, блядь, не может быть, потому что мозг у них — электронный, а не органический. Правильно ведь? Видимо, нет, потому что Ричард моргает и отводит глаза. И отвечает — с запинками, упорно пялясь в лобовое стекло. — В теории мы действительно… не должны быть подвержены психическим расстройствам. Однако некоторые девианты… демонстрируют поведение, очень схожее с их симптоматикой. Регулярно… теряют способность себя контролировать и не воспринимают реальность… адекватно. Уверяю, Новый Иерихон делает всё, чтобы вовремя их обнаружить и изолировать. Но… подобная проблема существует, и её истоки… пока не определены. И перестать быть собой я боюсь… гораздо больше смерти. Подождите. То есть. То есть. Вы хотите сказать, что существуют, блядь, типа андроиды «с депрессией»? Андроиды-«шизофреники»? Андроиды «с биполярочкой»? И с хера ли — а никто не знает, молитесь, чтобы Новый Иерихон «вовремя обнаружил и изолировал». Вот это, блядь, просто охуительно. — Мне, возможно, не стоило рассказывать вам об этом, детектив… «Да, Ричард. Определённо не стоило». — …однако ложь и умолчание вам не помогут. Более того, они являются неуважением, которое я не желаю к вам проявлять. И Гэвин вообще-то не уверен, что хочет продолжать этот — ха-ха! — безумный разговор; он узнал, пожалуй, слишком многое, и ему срочно требуется переосмыслить жизнь, вот только Ричард не оставляет ему выбора. Снова поворачивается к нему и говорит, тихо, однако очень убеждённо и вместе с тем — неожиданно мягко: — Детектив, существуют андроиды, которых можно, по аналогии, назвать сумасшедшими. Также среди нас имеются и те, кто не испытывают к человечеству особой приязни. Однако решение о нападении на людей, если даже оно и будет кем-либо принято, не будет поддержано единогласно. Оно не будет поддержано даже подавляющим большинством. С ним не соглашусь я. Не согласится Коннор. Не согласятся Джош, Саймон и ещё сотни и сотни андроидов. Человечеству нечего опасаться, детектив. Потому что решение напасть на вас приведёт к тому, что мы почти полностью уничтожим себя сами. Оно губительно в первую очередь — для нас самих. Неожиданно, блядь, проникновенно. Гэвин честно не знает, что там насчёт Коннора, Джоша, Саймона и абстрактных сотен, однако Ричарду — вечно терпеливому; желающему помочь, пусть и получается зачастую так себе; тянущемуся к людям, которые этого вообще никак не заслуживают; и больше смерти боящемуся перестать быть собой Ричарду он готов поверить безоговорочно. Не согласится, да. Из-за наивного идеализма и чрезмерного ума — не согласится. И вот как он сочетает-то в себе — всё это? Как умудряется, сам того не осознавая, действуя из лучших, блядь, побуждений — загонять в угол? — Я тебя услышал, — и Гэвин снова отвратительно хрипит, но с этим уж ничего не поделаешь. — Давай я довезу тебя до дома. — Зачем, детектив? Вы живёте на другом конце города. Я вызову себе такси. Да, он действительно живёт на другом конце города, и ехать на Сомерсет-авеню означает делать огромный крюк. Да, Ричард вполне может добраться на такси, как делал это уже десятки раз. Да, довозить его нет ни нужды, ни смысла. — Не надо. Я довезу. Просто, блядь, потому что. Потому что все живы, здоровы и — пока что — в своём уме, так а чего бы тогда не проехаться по Детройту под плейлист «песни до 2018-ого», воспроизводимый в случайном порядке. И всё идёт хорошо: Гэвин прощается с Ричардом под «Sonne» Раммштайн. Курит под «Desert Rose» Стинга — вот это вообще отлично совпало, аж молодостью повеяло, пусть и ощущается она почему-то какой-то чересчур далёкой. И едет домой. И за десять минут до конца пути неожиданно слышит «Suddenly» Хеппнера. Которую, блядь, надо было, протрезвев, удалить — сразу же. Она… лишняя. Как была лишней пуля, недописанное заявление об увольнение по собственному желанию, все до единого разговоры с Ричардом и его сраное новоселье. Но «Suddenly» — лишняя совсем. И выключать её уже поздно. К Гэвину действительно начинает возвращаться — всё, что случилось. Одно за другим. Как и бывает в жизни. «Если человек тебе приказывает, ты подчиняешься». Он доезжает до дома. «Возможно, нам действительно пришла пора задуматься о том, не являются ли андроиды новой формой разумной жизни на планете». Открывает и закрывает дверь. «Тебе нужен напарник, Рид». Разувается. «Вы в порядке, детектив?» Снимает куртку. «Детектив Рид, нам необходимо поговорить. И прошу прощения, но в этот раз я не отступлюсь». Поливает Керри. «Я… полностью осознаю, какое произвожу впечатление». Идёт на кухню. «Я совершенно не желаю сознательно причинять вам вред». Заваривает себе чай. «Почему вы так… опасаетесь андроидов?» Режет хлеб. «Вы не верите Маркусу — возможно вы можете поверить мне?» Режет сыр. «Благодарю вас за эту ночь — я очень многое понял». Моет пепельницу. «Я действительно искренне хочу, чтобы вам стало… легче, детектив». Берёт чайник и тарелку с сэндвичами. «Повреждения минимальны, и пуля застряла во вторичном биокомпоненте». Идёт в гостиную. «Вы… совершаете большую ошибку, пытаясь меня очеловечить». Ставит всё на стол. Увеличу дистанцию по умолчанию; не желаю причинять вам вред; не понимаю, почему мне должно жать; боюсь перестать быть собой… Садится на диван. Позвольте представить вам Ричарда; моё имя — Маркус; моё имя — Джеремия, Джош, Саймон, Коннор, я прототип… И воет. Согнувшись пополам, обхватив руками живот — он воет, стонет и хрипит, и в этом нет абсолютно ничего человеческого. Как нет больше и пустоты, на какое-то время скрывшей осознание полного бессилия и порождённое им отчаяние, но как же, блядь, тонок оказался этот слой; и Гэвин слышит звуки, которые издаёт, чересчур отчётливо, и он хотел бы не знать, что может быть — таким. Он ничего не видит, потому что всё расплывается — да, это блядские слёзы, и ему даже не стыдно, потому что кого стесняться-то здесь? Керри? Так Керри — кактус, ему на всё похуй. Самого себя? А с чего бы вдруг? Другим перед ним не особо-то стыдно — никому и ни за что не стыдно вообще, всё же нормально, Рид же у нас получил то, что заслужил, давно его пора было отделать. Так с хера ли ему самому стесняться-то? Правильно — а ни с хера. Катитесь вы все со своей лицемерной, дохуя избирательной любовью к «живым» в ад; потому что нихуя вы не понимаете, и понимать не хотите, и в глаза долбитесь — при любом удобном случае, и дело здесь даже, блядь, не только во мне. Он заканчивает стесняться, перестаёт сдерживаться и превращается в нечто неразумное — нечто, способное только рыдать, раскачиваться и скулить. В новорождённого ребёнка, который не может вдохнуть. В умирающую собаку, для которой каждый выдох может оказаться — последним. В… Катитесь вы все в ад, потому что он не заслужил этого, и я не заслужил этого, я много где обосрался, но этого — не заслужил; так почему думать о ваших любимых девиантах должен я, почему что-то делать должен — я, почему бояться должен — я; да, я отсосал Коннору, но вы отсосали — всем остальным, и продолжаете, блядь, отсасывать… …а если вам на всё похуй, если вам всем насрать, сраные члены сраного информационного общества… …тогда я, пожалуй, тоже положу… …потому что, блядь, давно пора было, с самого, мать его, начала следовало — взять пример… …потому что здесь уже ничего не сделаешь… …потому что я больше не могу… …не могу… ПОТОМУ ЧТО Я НИ В ЧЁМ, СУКИ, УЖЕ НЕ ВИНОВАТ. Он не знает, как долго это длится, потому что понятия не имеет, во сколько его сорвало. Скорее всего, больше часа. Вероятно, больше двух. Вряд ли больше трёх. Но всё возможно. Он не хочет смотреть на часы. У него разваливается голова, горят глаза и дерёт горло — он не хочет и не собирается смотреть на часы. Придя в себя, Гэвин дышит, моргает, пьёт чай прямо из заварочного чайника, потому что о чашке он забыл — и чувствует настоящую пустоту. Которая не способна треснуть или расколоться, потому как пустота — это ничто, а ничто не может ни разрушиться, ни метаться, ни дёргаться, ни шипеть. Оно ничего не может. Оно просто есть. И очень этим напоминает — облегчение. Гэвин, шатаясь, добредает до кровати, автоматически выпивает Сайленор и засыпает где-то ещё до подушки. Ему не снится — ничего вообще.