Мемасы про конец света

Голова у него раскалывается так, словно он всю ночь ползал по барам и приговорил в общей сложности шотов эдак пятьдесят, но эту проблему решает старый добрый Тайленол. Который так удачно валяется в прикроватной тумбочке, только руку протяни да нащупай; просыпается Гэвин в восемь утра, но встаёт — только через час. Он делает себе кофе. Садится. И смотрит в чашку, но не видит в ней ни грядущего, ни решения, ни просвета. Вот только ебёт его чернейшая чернота бесконечности ощутимо меньше, чем ебала — ещё вчера. Господи. Да его так не крыло с первого года в департаменте, в который розовые очки из «служить и защищать» начали трескаться: когда стало понятно, что работа, казавшаяся благородной, действительно в целом таковой является, вот только обставлена — грязью, гнусью и говном. Именно так он, нажравшись в сопли, рыдал в туалете бара, окончательно осознав, что является в первую очередь не спасателем, а ассенизатором. И было ему тогда — двадцать четыре. И вот двенадцать лет спустя — снова, блядь, здорово: догнало, напрыгнуло и перемололо; и слава тебе господи, что дома, а не в участке, а то ведь реально не осталось бы ничего, кроме как уволиться. Он идёт умываться и замечает, что рожа, смотрящая на него из зеркала, выглядит откровенно так себе: кожа — бледная, словно он пересрался и успокоиться не может никак, а глаза — покрасневшие, будто после бессонной ночи, хотя спалось-то, что удивительно, как раз отлично. Моргать приятно не особо, а жмуриться на сегодня вообще, пожалуй, противопоказано. Но жить можно. И даже пободрее, чем вчера: ощущает себя он не на девяносто шесть, а всего лишь на шестьдесят шесть. Шестьдесят шесть лет и шесть месяцев — славься, Сатана, на тебя вся надежда, потому что бог стопудово откинулся, если вообще когда-либо существовал. Приезжает Гэвин в участок на час позже, чем должен, на что ему совершенно срать. Он кивает Ричарду, кидает куртку на свой стул и идёт за кофе, который, признаться, не то чтобы сильно ему нужен: так-то всё нормально, залипать он не собирается. Ему тупо хочется вмазать чашку американо из любви к процессу. И вот, блядь, стоит себе человек, никого не трогает, ничего не требует и никакой подставы не ожидает и не готовит, но нельзя же просто так взять и пройти мимо. Обязательно же надо доебаться. — Доброе утро, детектив Рид. «Обязательно надо доебаться, да, Коннор? Ты же, сука, не можешь без этого». У любителя костюмов-троек весь день насмарку, если терпение «детектива Рида» не подточено да пасодобль на его нервах не сплясан. — Ага. Доброе. И ведь дело не ограничится всякими там «утрами», никто его в покое не оставит, сейчас же начнётся… — Скажите, вы когда-нибудь приобретали криптовалюту? Блядь. Ну да. Началось. И объясните же хоть кто-нибудь, вот какого хрена у него спрашивают-то об этом, а? Нет, криптовалюту он никогда не приобретал: не майнил, не форжил, не обменивал, не был, не привлекался — но с чего вдруг Коннора вообще, блядь, интересует его «электронный кошелёк»? Господи. Как же он устал. И вчерашняя безобразная истерика, конечно, произвела омолаживающий эффект, за что ей большое спасибо, вот только он всё равно остаётся слишком старым для подобного дерьма. Он неожиданно осознаёт, что у него как-то… больше нет сил это терпеть. Ему не хочется — всё это терпеть. И он больше не собирается всё это терпеть. «Поздравляю, пиздюк. Доподтачивался». Кофемашина коротко пикает, сообщая, что американо готов — забирайте, мол, и отваливайте, что Гэвин решает расценить как знак судьбы. Высочайшее сатанинское одобрение: вперёд, Гэвин Рид, весь ад — за тебя. Он берёт чашку, поворачивается и говорит: — Коннор. — И как же хорошо выходит-то, господи. Взвешенно, ласково, проникновенно — прямо-таки идеал в каждой букве. — Я ведь не собираюсь отвечать на твои вопросы. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю, ни через год. Поэтому будь так добр. Отъебись от меня, пожалуйста — навсегда. Коннор смотрит на него с лицом абсолютно ровным, явно выкопанным из снега мёрзлых северных широт; и он наверняка ответил бы что-нибудь; ему, блядь, всегда есть, что ответить, однако Гэвин не собирается оставлять уёбку ни единого шанса. Он, высказавшись, уходит — быстро и сразу же. Понимая, что нихера его не послушают и никуда не отъебутся, но это ничего. Это ерунда. Фигня на постном масле, потому что он готов повторить — столько раз, сколько потребуется, чтобы дошло, осозналось и укоренилось. За ним, честное слово, не заржавеет. И если его посчитают чересчур дерзким и устроят какие-нибудь проблемы… а не похуй ли, на общем-то фоне? Дело-то совсем не в Конноре и думать нужно — совершенно о другом. Гэвин садится за стол, отпивает кофе, включает терминал, но смотрит не на экран, нет — он беззастенчиво да безотрывно пялится на Ричарда. Вспоминает вчерашний день — свою позорную панику и катастрофическую беспомощность — и наконец позволяет себе задаться вопросом: «А что я вообще знаю-то о тебе, недоделанный любитель грайндкора, больше всего на свете боящийся сойти с ума?» И понимает, что счёт между ними какой-то слишком уж неравный. Ричард о некоем Гэвине Риде знает всё, что можно вытащить из крипотных андроидских сканирований и что ему за месяц с лишним сообщили осознанно, неосознанно (как, блядь, с ебучим информационным обществом) и несколько по пьяни; ну то есть, в общем итоге — дохера и больше. А вот некий Гэвин Рид о Ричарде… И насколько же легче на сердце и спокойнее на душе было бы, если бы интерес-то имелся сразу, просто задавать вопросы некий Гэвин Рид по причине своей ебанутости бы ссал. Он уже давно смирился с тем, что является чёртовым трусом — ну добавилось бы ещё одно подтверждение, ну так и что уж теперь. Вот только нет: не было у него никакого интереса. В начале — вообще, да и потом особо лучше — не стало. Похуй ему было. Глубоко насрать, поебать целиком и полностью; и пусть хорошим человеком он не являлся, пожалуй, никогда… сейчас он себя чувствует особенно, отчаянно, как-то пронзительно мерзким. Потому что у всего, блядь, должен быть предел. Одно дело — здоровый эгоизм и совсем другое — законсервироваться в собственных соплях и ничего дальше носа, их производящего, не видеть и видеть не желать. Это уже даже не дно, это какой-то новый уровень, с которого надо съёбывать решительно и скорострельно, а то ведь ещё назовут именем Гэвина Рида, грёбаного, мать его, первопроходца. Нахуй надо — хоть и заслужил. Ричард, наверняка чувствующий, что на него пялятся, причём довольно прицельно и уже достаточно долго, поворачивается и спрашивает — в своём, блядь, фирменном стиле: — Что-то случилось, детектив? «Да, — думает Гэвин. — Да. Ты случился. И это — полный пиздец». И он понимает, что выглядеть будет так же тупо, как выглядел Ричард в сраном эпизоде с плеером, потому что сделать-то собирается ну ровно то же самое. Но а что, Ричарду можно, а ему нельзя, что ли? Нет уж. Хотели равенства — получайте. — Нет, ничего. Слушай… А какое тебе музло нравится? Ну, кроме грайндкора? Да. Пиздец. И вправду — просто нереально, блядь, тупо. Даже в старшей школе он был как-то более… грациозен. Деградировал за двадцать лет: потерялся для общества с концами, вообще разучился начинать разговор по-человечески. И Ричард светит жёлтым, садится — прямее; смотрит — с различимым изумлением, от которого становится гадко, потому что причины-то для него есть: именно причины, именно во множественном числе. Потому что вопрос — нелепый, бестолковый и дурацкий, да; но здесь и сам факт примечателен: разродился Гэвин Рид спустя месяц-то с хером. «Недоделанный недонапарник», ага. А сам-то? Сам-то, блядь? Соплями в режиме монолога обмазать — это пожалуйста, это мы готовы и рады; но хоть о чём-нибудь, с работой или Новым, мать его, Иерихоном не связанным, другую сторону спросить — нет, вот тут-то мы лучше онемеем. И любой другой на месте Ричарда закономерно бы намекнул, что кое-кто тут охуел вкрай и спохватился как-то поздновато, но… На месте Ричарда может быть только Ричард со своим буддистским, бесконечным терпением. Любой другой Гэвина уже давно послал бы на хуй — и был бы прав. А Ричарда этому полезному навыку научить, судя по всему, забыли — он наконец открывает рот и просто отвечает. И прорывает плотину. Запускает машину Судного Дня, потому что его «ответы» порождают только ещё больше вопросов, а Гэвин, начав, катастрофически не умеет останавливаться. Он доёбывается до Ричарда — беспрестанно: каждый день, при любом мало-мальски удобном случае. Выясняется, что тому очень нравится всё первое: например, фильм «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сиоты», который в два-ка-тридцать девятом вообще-то нахуй не сдался никому вместе с мультиком «Фантасмагория», оперой «Эвридика» и типа комиксами о докторе Синтаксисе. Никому, кроме наглухо поехавших искусствоведов и, очевидно, Ричарда. Которого по симметричным соображениям прут всякие там основоположники жанров и направлений навроде Берри, Домино, Битлов, Боуи, Velvet Underground, Led Zeppelin, Deep Purple, Ramones — и ещё дохера-дохерища всякого старья, причём по каждому из пунктов Ричард готов с энтузиазмом выдать историческую справку в стиле Википедии. Добавив вдогонку ещё и пусть не положивших начал, но оказавших значительное влияние — то есть Раммштайн, Nine Inch Nails, Nightwish, Лил Уэйн… Господи боже. Лил Уэйн. И Гэвин сначала хочет, вот честно намеревается попробовать объяснить, что слово «нравится» вообще-то означает несколько другое. Но намертво зависает ещё на стадии формулировки в мыслях, потому что… блядь, а как?! «Знаешь… На самом деле, нравится — это когда, ну… Типа твой тириумный насос должен, наверное, заработать в ускоренном режиме, а ещё… Вот танцевать там, возможно, захочется, или задумаешься; или весело станет; или, наоборот, грустновато, но не по-настоящему, а по-хорошему так грустновато…» В конце концов, кто знает, как оно всё работает для андроидов вообще и для Ричарда в частности. Вдруг у него действительно тириумный насос ускоряется и становится аж прям зашибись от «Прибытия поезда на вокзал Ла-Сиоты». Это, ей-богу, не самое странное, с чем можно столкнуться в жизни. И вместе с Поездом Ричард любит ещё и фильмы Чарли Чаплина и многие другие, то есть окончательно пропащим всё же не является. Сильнее всего «не нравится» Ричарду — и охренеть, оказывается существует что-то, что ему не нравится — высокое и благородное искусство фотографии. Постановочные снимки он искренне уважает, а вот всё остальное — нет: словосочетание «красивая фотка» для него ничего не значит, потому что фотка, видите ли, является просто копией реальности, сделанной за секунду нажатием на одну кнопку. И как бы кто потом несчастную фотку ни фотошопил, всё равно ничем большим, чем копия реальности, она по сути своей не становится; а это банально, скучно, мелко и в целом — фу. Ну то есть Ричард, конечно выражается вежливо и с поклонами: «личное мнение», мол, и «я не нахожу интересным», но смысл тот же. Как следствие, самым впечатляющим, что способны породить люди, являются… вымышленные миры. И пусть всякие там Дюны, Средиземья и Нарнии круты без пизды, истинный топчик — это… компьютерные РПГ. Потому что текст с иллюстрациями, конечно, приколен, но всё же не то, а вот виртуальная реальность позволяет разработчикам свои охуительные миры со многих сторон показать, а игрокам — глубоко в них погрузиться; технологии — величайшее добро, да-да, конечно-конечно. А что некоторые в виртуальную реальность погружаются настолько глубоко, что обратно всплыть получается только по большим праздникам — так это, видите ли, «печальная психологическая проблема конкретных людей, которым, несомненно, нужно помочь, однако не вина явления». Ричард — пластиковый детектив, продвинутый ИИ, сын революции и фанат РПГ. Особенно — ебанутых японских: буквально через два месяца выходит очередная Final Fantasy (то ли двадцать вторая, то ли двадцать третья, господи, этот сраный сериал не закончится никогда), и Ричард с трогательным воодушевлением признаётся, что любит, верит, надеется и ждёт. И что это будет первая компьютерная игра, в которую он именно поиграет: так как денег у него раньше не было, прохождения предыдущих частей он смотрел на ютубе. И у Гэвина изнутри яростно рвётся вопрос «Почему ты… такой?», но жизнь уже успела объяснить ему, что спрашивать у задротов, а почему они, собственно, задроты, увы, несколько бесполезно. «Ты только за ММОРПГ не садись — это ж всё, мы тебя потеряем. А ещё нечестно выйдет: ты ведь будешь всех нагибать, не напрягаясь». А пока что честно заработанное бабло Ричард тратит на режим туриста: шляется по музеям, театрам, концертам и прочим филармониям, потому что а почему нет, детектив, чем вас так удивляет мой культурный досуг. В промежутках он закидывается книгами и фильмами — любыми, попадающимися под руку, но в первую очередь — экспериментальными. И к этому моменту Гэвин начинает понимать его логику. Она, конечно, довольно… своеобразная, и чтобы её отследить, мозги себе нужно вывернуть наизнанку и мысли гонять — наискось, а не по привычным прямым, но в общем… В общем Ричард — это такой не чурающийся мейнстрима хипстер. Что, конечно, является оксюмороном, ну так им же является и сам Ричард. Который вот любит разнообразнейшую хуиту, всё время исходя из стройных, последовательных и совершенно ебанутых взглядов. По людям он угорает — точно также. Мешая в одну кучу философские рассуждения о конфессиях христианства, течениях буддизма и ветвях ислама и мемы про искусственный разум. Гэвин тогда ещё не сразу и переключиться-то смог — ему потребовалась пара секунд, чтобы осознать, о чём они вообще каким-то неясным образом начали говорить. После пластиковой революции кто-то вспомнил о мемах про сверхразум, которые и в конце десятых — в период своего рассвета — были популярны не особо-то. Вспомнил и решил, что нужно устроить перезапуск: снова начать ебашить дебильные комиксы про расширение сознания, только в конце ставить не сверхразум, а разум искусственный. Типа «тупой человек», «умный человек», «сверхчеловек», «андроид» — а-ха-ха-ха, как злободневно и остроумно, ну просто обоссаться и не жить. Разумеется, это дерьмо завирусилось, как ебучий Гангнам Стайл. И очень нравилось Ричарду, потому как… показывало, что люди думают о том, как думают андроиды. Вот тут уж Гэвин как-то не выдержал: — Ричард… Да при чём здесь мемы про искусственный разум? Потому что если тебя интересуют, что люди думают о мышлении андроидов — иди и почитай какие-нибудь научные статьи по психологии, правильно? С какого бока здесь мемы, которые являются тупыми, ни на что не претендующими шутками? Но Ричард на его попытки изобразить здравый смысл спокойно и серьёзно отвечает, что любая шутка имеет под собой некую основу. Что мемы, разумеется, достоверным источником информации не являются, но зато отражают общественные тенденции — прямо как изменения религиозных систем. И вот это, блядь… логика Ричарда. Которую понять можно, однако ощущаешь ты себя потом так, словно тебе показали, что из букв «о», «п», «ж» и «а» с одинаковой лёгкостью можно составить слова «жопа» и «вечность». И ты сидишь и охуеваешь во все поля, потому что по первому пункту вопросов нет, но как и откуда вылез второй? На шестой день Гэвин решает высказаться на давно наболевшую тему «Знаешь, гуманизм — это, конечно, хорошо, но так-то люди — полное говно, чего ты в упор не видишь, а надо бы». В ответ Ричард ровно сообщает, что ознакомлен со всеми известными на данный момент фактами человеческой истории, включая любые имеющиеся материалы о войнах, и никаких иллюзий, на самом-то деле, не питает — не считайте меня, мол, за дурачка, детектив, я поумнее и пообразованнее вас буду. И вот тут Гэвин на какое-то время нахуй перестаёт его понимать. Совсем, абсолютно, всецело и вообще, потому что… а как, блядь, тогда можно быть Ричардом? — Но ведь ваша история состоит не только из этого, детектив. Гуманизм тоже — человеческая концепция. Довольно забавно: все люди — очень разные, как и андроиды. Мы с вами… одинаковы в различии. Просто, блядь, охуеть. «Жопа» и «вечность», да. «Жопа» и «вечность». И ладно бы Ричард демонстрировал только глубины изъёбистой философской мысли — их ещё можно было бы пережить без особых проблем. Но ведь он умудряется раскрыть ещё и глубины достаточно личные, на что Гэвин вообще-то не соглашался. Только происходит всё как-то без предупреждений: вроде они сидят и мирно разговаривают на безопасные темы, но внезапно оп-па — и тёмное илистое дно, и до поверхности плыть и плыть, и никакого скафандра никто, разумеется, выдавать не собирается. Рассказ о маминой кондитерской приводит к рассуждениям о том, что Ричард, конечно, всё понимает, но у него самого, как и у всех андроидов, «семьи» в человеческом смысле этого слова нет. И бесконечно уважаемый детектив Рид в своём упорном отношении к Коннору как к «брату Ричарда», увы, несколько неправ. Однако если, чисто теоретически, натягивать человеческие нормы на электронные связи, то некие Коннор и Маркус приходятся Ричарду… скорее родителями. Потому что они ему «дали жизнь». Не пустили на компоненты, а дособрали, активировали и подарили свободу. — И Коннор, и Маркус не единожды говорили мне, что я… ничего им не должен. Однако я… всё равно зачастую чувствую себя… бесконечно им обязанным. И вот тут, блядь, стоп, назад, красный, остановись. Потому что, во-первых, слишком глубоко. А во-вторых, уважаемый детектив Рид, пожалуй, предпочтёт обманываться и считать, что Коннор и главный робо-революционер — Ричардовы два брата-акробата… а не папаши. «Ты не хочешь, чтобы я думал иначе, Ричард. И я сам — не хочу. И никто не хочет, пожалуйста, умоляю, поверь мне». Также внезапно выясняется, что дипломатическая деятельность Нового Иерихона Ричарда крайне интригует и безмерно восхищает, но сам-то он, к сожалению, с людьми общается неловко, что полностью осознаёт. И чувствует себя на фоне братьев, Саймона и черно-Джоша несколько… дефективным. Что работать детективом ему честно нравится, однако все заслуги на этом поприще таковыми не особо ощущаются, потому что он для этого был — изначально создан. А значит, молодец здесь — не Ричард, а инженеры и программисты Киберлайфа, чтоб их черти в аду ебали в задницы кочергой. И Гэвину, возможно, даже хотелось бы утешить его… Ладно, блядь, хорошо — хочется ему утешить, хочется на удивление ощутимо и искренне, вот только что тут скажешь-то, кроме: «Ну… Ты там держись»? Он, состроив максимально вдохновлённое лицо, пытается проталкивать банальности вроде «время лечит», «никому ты ничего не обязан», «ещё научишься», «свобода воли — всему голова» и «слушай, да Киберлайф умеет только сосать, так что любая победа — твоя, стопудово»; и Ричард, конечно, вежливо кивает, но… Не работает ведь. Наверняка не работает. Он, в конце концов, король тупых шуток, а не мастер по борьбе с экзистенциальным кризисом, способный дать — реально полезный совет. И ко всему прочему он, вот честно, совершенно не понимает, а почему ему вообще говорят-то — всё это? Он же, блядь, Гэвин Рид — тот ещё мудак, чего никогда не скрывал. Разумеется, трепаться он не собирается и как-либо использовать сказанное против Ричарда — тоже, вот только Ричард — не провидец и не телепат. Так с хрена ли он доверяет-то… настолько? Или ему просто настолько не с кем поговорить? Куда вообще смотрят его ебучие братья? И Гэвин очень хочет уточнить этот момент, но всё никак не находит подходящего случая, а затем вопрос на миллион, пусть и по другому поводу и в иной обработке, зеркалят — ему же в лицо. — Скажите, детектив… — неуверенно тянет Ричард. — Вы говорили о… ваших опасениях по поводу андроидов с кем-либо, кроме меня? Что, блядь, не сильно-то приятно. Потому что у него всё — совершенно однозначно. — А с кем, по-твоему, я мог бы об этом поговорить? Не родителям же мозги ебать, не Ли, не Тине и уж точно не всяким знакомым, о которых и вспомнить выходит — с трудом. А про всяких коллег, которым похуй на то, что его прямо в участке взял и отпиздил андроид, и ничего пластиковому ублюдку за это в итоге не было, смешно даже задумываться. «В церковь к священнику наведаться, что ли? Спасибо — ну нахер». Оказывается, почти — поморгав и посветив жёлтым, Ричард отвечает: — Вам, возможно, стоило бы сходить к психотерапевту. У меня… имеются модули психологической помощи, но очевидно не хватает опыта для того, что правильно применить их в вашей ситуации. Однако согласно моим преконструкциям, основанным на уровне вашего интеллекта и ваших известных мне убеждениях, хороший специалист сможет облегчить вашу жизнь — с немалой вероятностью. Ого. Ничего себе предложения-то подвезли, да ещё и в такой интересной формулировке. И ведь даже разозлиться не выходит, потому что всё как всегда: из лучших побуждений и с буддисткой блаженностью. Однако сообщить, что «спасибо, психотерапевта — туда же, куда и священника» Гэвин не успевает — Ричард, оказывается, ещё не закончил. — Если этот вариант для вас неприемлем, вы можете попробовать поговорить с лейтенантом Андерсоном. И вот тут он давится дымом. В процессе чуть свою сраную сигарету не проглотив. Ричард, сука, легонько хлопает его по спине — охуеть, какая забота после таких-то слов. — Ты, блядь, серьёзно? — Да. Почему вы считаете, что нет? Почему?! Почему, блядь?.. — Да потому что, блядь, даже если бы — если бы — я захотел поговорить со сраным Андерсоном, он бы меня на хуй послал! Андерсон — чуть ли не последний человек на Земле, который согласится со мной говорить, алло. Если ты не заметил, Ричард, он меня, блядь, презирает. И я ему плачу — той же монетой. Ричард снова «желтеет», отводит глаза, одёргивает рукава рубашки — ну охереть теперь — и выдаёт: — У вас очень странные представления о лейтенанте Андерсоне и его отношении к вам. И вот нахуй. Просто нахуй — Гэвин не хочет продолжать этот разговор, он вообще предпочёл бы его и не начинать. И Ричард послушно меняет тему — он никогда, вот никогда не настаивает (хотя теоретически мог бы), не давит, не пытается ничего навязать, он… Он, сука, просто каким-то загадочным образом умудряется сеять мысли.

***

Его отношение к Андерсону, если уж быть с собой честным, можно было охарактеризовать как «падение кумира и всё, отсюда вытекающее». Потому что ну да: был — самый молодой лейтенант полиции Детройта, отличный коп, душа любой компании и в принципе очень сердечный мужик. Для которого возвышенные слова навроде «закон», «справедливость» и, да-да, проклятые затёртые до дыр «служить» и «защищать» имели значение — которому было не насрать на то, что вокруг него происходит. Здесь, на самом деле, наблюдалась своеобразная ирония суки-судьбы: три с половиной года назад весь участок был влюблён в Андерсона так же, как теперь — в Коннора. Ну то есть, конечно, не именно «также»: к Коннору до сих пор относились, как к перспективному и очаровательному молодому стажёру, которого нужно холить, лелеять, поддерживать и оберегать — хотя он и сам способен «приголубить» кого угодно так, что несчастный тысячу раз пожалеет, что связался, и обтекать будет — всю оставшуюся жизнь. Андерсона же любили — снизу вверх. Как старшего по званию, находящегося на своём месте — совершенно заслуженно. По-другому любили, да, но равным образом — повально. И в его случае Гэвин исключением не был. Что порождало определённую проблему. Которая, блядь, была ему свойственна с младых ногтей — и годы мимо шли, но протянуть руку помощи категорически отказывались. Андерсона Гэвин искренне уважал. Как следствие, при общении с ним — ощутимо нервничал. И чем больше нервничал, тем больше тупых шуток шутил. Вслух. Умение гарантированно сдерживаться пришло — только после тридцати. Вот только тогдашний Андерсон если и презирал кого-то, то исключительно за жестокость, мстительность, мелочность и эгоцентризм, а не за окказиональные приступы дебилизма. От тупых шуток Гэвина он максимум устраивал страстную встречу своему лицу со своей же рукой и смотрел с не уничижительным, а скорее вымотано-весёлым выражением «Дурак ты, Рид». Пару раз, помнится, даже смеялся — открыто, громко и искренне. Гэвин срался с коллегами, потому что рвался вперёд и вверх, терпеть не мог безответственность, покрывать никого не собирался и в принципе предпочитал говорить то, что думает. Андерсон из года в год смотрел на него всё с тем же усталым и по-доброму насмешливым «Дурак ты, Рид. Ну ничего: подрастёшь — поумнеешь». Он не поумнел. А Андерсон потерял сына и вцепился в бутылку. И из «нынешнего Коннора — почётного рыцаря центральной станции департамента полиции Детройта» превратился в «нынешнего Гэвина Рида — неудачника, которому смеются в лицо и плюют вслед», потому что полгода — это совершенно понятно; год — в принципе, тоже; два — уже как-то многовато; три — очевидный, блядь, перебор. Гэвин сдался — на второй. Вообще-то — позже многих прочих. Доёбывался до Андерсона он яростнее, чем до остальных, потому что его до зубовного скрежета бесило необъяснимое попустительство Фаулера, не желавшего увольнять, и близкая к преступной недобросовестность самого Андерсона, отказывавшегося — увольняться. Продолжавшего оставаться лейтенантом полиции, а какого это, блядь, хрена. А ещё потому, что осознавать, что человек, который был значительно лучше тебя, умудрился превратиться в человека, настолько же значительно тебя хуже, было муторно, тошнотворно и страшно. Затем грянула пластиковая революция, и теперь уже жизнь пошла по пизде у самого Гэвина, а вот Андерсон внезапно с фанфарами и фейерверками начал из пизды выезжать. И трансформировался во что-то, признаться, довольно странное. В некую промежуточную версию самого себя, которая была равно далека и от «Хэнка Андерсона четырёхлетней давности», и от «Хэнка Андерсона давности полугодовой». От второго остались — мрачный сарказм, короткое терпение и общий пессимизм. От первого вернулись состояния «я не сдамся» и «мне не поебать». И Гэвин теперь чувствует себя каким-то потерянным и подвешенным, потому что… исходным Хэнком Андерсоном он горячо восхищался, алкоголика Хэнка Андерсона — исступлённо презирал… А нынешнего Хэнка Андерсона — не то чтобы вообще знает. Он подходит к нему в конце одного из рабочих дней, просто чтобы поставить у себя в мозгу галочку «Я пытался» и наконец перестать думать — обо всём этом. Садится на стол и на одном дыхании выпаливает: — Слушай, Андерсон, а пойдём выпьем кофе. — Охуеть. И тебе привет, Рид. Ну пойдём, если хочешь. И Гэвин уже собирается выдать заготовочку «А-ха-ха, да я же пошутил, сам на хуй иди, кто с тобой кофе пить захочет-то, старикан», но тут до него доходит, что Андерсон вообще-то согласился. С какого-то, блядь, хера. Он, сидящий напротив, смотрит с откровенной насмешкой, а замерший слева Коннор — с напряжённым вниманием, и под этими двумя взглядами Гэвин почему-то чувствует себя — похороненным заживо. Он… не может сдвинуться с места. — Ну так мы идём или нет? Да. Да, конечно… — Угу. Пошли. И этого, на самом деле, не должно было произойти. Он не должен был оказаться в Старбаксе с Хэнком, блядь, Андерсоном, с которым теперь кроме кофе ничего не попьёшь и который выглядит одновременно забавляющимся и заинтригованным. — И чего ты хочешь, Рид? Отличный, мать его, вопрос. Вот чтоб у тебя, Ричард, замкнуло какие-нибудь «вторичные» провода. Гэвин точно знает, чего он не хочет: объясняться (потому что не в чем), просить прощения (потому что не за что), изливать душу (потому что нахуй надо); как ему советовали, говорить о своих опасениях и даже на них намекать. Последний пункты лишает его возможности спросить об интересных вещах из разряда «Вот хуле тебе ничто не жмёт-то, а?», «Эй, а ты в курсе, что твой драгоценный Коннор, оказывается, может, прям как мы все, в любой момент дать ёбу?» и «Поделись лайфхаком: как перестать беспокоиться и начать жить, угорая по сраным девиантам?». Однако можно попробовать поговорить о том же, и в то же время — чуть о другом. — Слушай, Андерсон, — начинает Гэвин очень и очень тихо. — Я знаю, что ты в пластиковой революции участвовал. Ты им помог, даже не отпирайся. Так вот. Почему? Ему действительно интересно, какая особая девиантская магия смогла заставить человека, которому было срать на себя и всё вокруг, вдруг внезапно взять себя в руки. Может, ради не самой благой цели, но всё же. И с Андерсоном, признаться, довольно уморительно иметь дело — после Ричарда. У Андерсона ведь — крайне выразительное лицо. Которое умудряется сложиться одновременно и в охуение, и в неверие, и в злость; и в то ли грусть, то ли задумчивость, то ли… сожаление? А затем — в на удивление сильную обиду. — Во-первых, Рид, — отвечает он также тихо, — никому я ничем, увы, не помог. Разве что пытаться мешать не стал. Потому что то, что творилось и продолжило бы твориться, называется «массовым убийством». Уж, блядь, прости, что я не одобрил. Ох, какие мы теперь интересные песни-то запели, а. — Какое «массовое убийство», Андерсон? Напомню, что девианты были признаны разумными только двадцать первого ноября. А до этого ни о каких убийствах и речи не шло. «Не могли, блядь, быть андроиды ни преступниками, ни жертвами, лейтенант Я-Ненавижу-Пластиковых-Ушлёпков-А-Нет-Подождите-Уже-Не-Ненавижу-Андерсон, о чём ты прекрасно знаешь». Лицо Андерсона пересобирается и начинает выражать разочарование с ноткой гадливости. — Ты уже сколько в полиции работаешь, Рид? Мне серьёзно нужно объяснять тебе разницу между буквой закона и его духом? Ах, так вот как он для себя всё оправдал. — Среди андроидов уже тогда были живые. Живыми были иерихонцы, которых убили почти всех и собирались добить. Закон их живыми не признавал, ну так хуёвый, значит, был закон. Но тебе же поебать, да, Рид? Тебе же, блядь, похуй. И только начавшая зарождаться злость, вздрогнув, испаряется вместе с желанием спорить, потому что… нет, ему не поебать. Ему не похуй, и он понимает — побольше Андерсона, которому, разумеется, очень легко осуждать — и хрен бы с ним, с Гэвином. Есть ведь и другие. С роботофилами всё понятно: им удобно. Удобно и роботоненавистникам. Самому Гэвину удобно не очень; но наверняка есть те, кому значительно хуже, пусть он их пока что как-то не встречал. Те, у кого всё в порядке с совестью да справедливостью, просто главному робо-революционеру они в своё время не поверили. Закон, допустим, хуёв, но если тебе щенячьи глазки никто не строил — откуда ты должен об этом узнать? Сказали тебе, что твой тостер забаговался, и попросили сдать его на демонтаж, а самому — побыстрее свалить из города; вот с чего бы вдруг тут начать сомневаться? И Гэвин, уткнувшись в чашку, начинает думать не о будущем, а о прошлом — с точки зрения, которой не руководствовался раньше, потому что… Как там говорил Ричард? «Механизмы психики, которые не всегда можно отследить»? Если бы он снова оказался в девятом ноября две тысячи тридцать восьмого года, перед дверью в хранилище улик; зная всё то, что знает сейчас — что бы он сделал? Зная о разнице между буквой закона и его духом — спасибо, блядь, Андерсон, нет, объяснять ничего не надо. Зная об абсолютной недопустимости убийства как превенции. А ещё зная, что главного робо-революционера и его развесёлую компанию перед встречей с президентом обработали и психологи, и эксперты по ИИ; и общим вердиктом было «Ой, да, у нас тут и вправду самосознание, вот это поворот». Вот что бы он сделал? Счёл бы, что цель «спасение человечества от потенциальной угрозы» оправдывает средства? Колебался бы так долго, что предпринимать что-либо стало бы поздно? Развернулся бы и ушёл? А если не брать путешествия во времени: если бы он тогда не огрёб, и был бы способен — стоять на ногах, и вспомнил бы, что табельное у него никто не отбирал… Натворил бы он глупостей? И как жил бы потом, когда ему доказали бы, что закон-то действительно был хуёв? Возможно, ничего бы не изменилось, потому что кишка у Гэвина Рида по традиции оказалась бы тонка. Возможно, он наворотил бы дел либо из хладнокровного расчёта, либо из ебанизма, и потом с этим как-то пришлось бы жить. Возможно, он затем ради собственного спокойствия положил бы хер на заключение психологов и экспертов по ИИ — и кончил бы, скорее всего, как Бенджи. Возможно, вместо того, чтобы внутренне говниться на Коннора, ему следовало бы пойти и поклониться ему в ноги. А ещё ему, возможно, надо бы хоть что-то сказать. — Нет, Андерсон. Хочешь — верь, хочешь — нет, но мне не похуй. Спасибо, что составил компанию. «Хоть мы не просидели и десяти минут». Он залпом допивает кофе, встаёт и собирается уйти, но слышит: — Рид, подожди! «Господи, да что ещё-то?» Он оборачивается и замирает. И думает, что мысли о путешествии в прошлое были парадоксально пророческими. Потому что Андерсон не смотрел на него с беспокойством вот уже лет пять. — Слушай… да что происходит-то с тобой? И это — ещё один отличный, мать его, вопрос. Происходит то, что он ведёт бессмысленный разговор. И вместе с ним — какие-то бессмысленные рассуждения. А вместе с ними — какую-то бессмысленную жизнь. А так всё в порядке. — Да пф-ф-ф, ничего со мной не происходит, Андерсон. Всё зашибись. Он хочет добавить: «Знаешь… Я искренне рад, что тебе… ну… стало лучше», — но решает, что, пожалуй, не стоит. Говорит вместо этого: — Хорошего вечера и до завтра. И наконец сваливает. И как же хорошо, что они приехали — каждый на своей машине, а то могло бы выйти очень неловко. Вернувшись домой, Гэвин раздевается, садится на диван, закуривает и думает, что произошедшая катастрофа была, на самом-то деле, предсказуема — легчайше и ещё на самом старте. Он не знает нынешнего Хэнка Андерсона и не должен ему ни объяснений, ни оправданий, ни просьб о прощении, ни искренности. А вот кое-кого другого — знает. И кое-кому другому — должен. Привет. Ты свободен сейчас? Добрый вечер, детектив Рид. Да. Что-то произошло? Ричард. «Ох ты ж господи боже…» Нет, ничего не произошло. Просто нам нужно поговорить. Ты не мог бы приехать? Если тебе нетрудно. п. с. И хватит подписываться, я ж знаю, что это ты. Выходит как-то… так себе. «Нужно поговорить» звучит, наверное, несколько угрожающе — Гэвин хочет отправленное смягчить, добавив что-нибудь типа «ты не подумай, всё нормально», но не успевает. Хорошо, детектив, я приеду. Вам что-нибудь нужно? Я могу заехать в магазин по пути. P. S. Прошу прощения — привычка. Конечно, он приедет — к своему долбоёбу-напарнику, которому вот присралось его дёрнуть в вечер пятницы совершенно ни с хуя. Ещё и в магазин, разумеется, зарулит, если вдруг надо. Конечно, блядь, же. Нет, ничего не нужно. Спасибо. Просто приезжай. Буду ждать. Что ж. У него есть где-то, наверное, полчаса на то, чтобы привести в порядок себя, свои мысли и свой самоконтроль — точнее то, что от него осталось. И сообразить, а как именно сказать Ричарду то, что сказать вообще-то следовало — уже очень давно. Ну, как известно, лучше поздно, чем никогда. Главное — сообразить.