Мемасы про конец света

Он… не очень понимает, как же оно так получилось. Когда Ричард подкатил к нему с этим предложением в первый раз, его ответ был чёток, твёрд и однозначен: «Ты серьёзно? Ха-ха. Блядь, нет». И отражал его позицию крайне слабо: в своём воображении Гэвин истерично рванулся к аптечке; достал из неё все имеющиеся бинты, обмотал ими ебало целиком; с особой жестокостью распотрошив картридж для принтера, нахерачил на них чёрные пятна и, вернувшись, пафосно прохрипел: «Никаких компромиссов». Вот настолько, блядь, нет. И Ричард понятливо отвалил — а затем подвалил вновь, но уже с психоаналитическими аргументами из разряда «Вам нужно закрыть гештальт» да сладкоречивыми обещаниями в духе «Конфиденциальность гарантирована». И был снова послан за орбиту Земли, потому что убедительны и те, и другие были максимум на полшишечки. Пластиковой, ага. Несуществующей шишечки. Вот только, притащившись на следующий день в участок, Гэвин зацепился взглядом за того самого слона, которого старательно пытался игнорировать на всех уровнях, во всех размышлениях и по всем фронтам, и задумался. Наверняка совсем не о том, чего хотелось бы Ричарду — но задумался. Оценил масштаб проблемы. Поистине сверхчеловеческим усилием воли удержался от того, чтобы с ором побиться головой об стол. Провёл вечер в обнимку с «Джек Дэниэлсом», пачкой сигарет и «Знакомством с родителями» (чем для себя отличнейшую комедию напрочь испортил: в контексте она сначала стала нихуя не смешной, а через четверть бутылки вообще превратилась в древнегреческую трагедию). И подошёл к Ричарду сам. И теперь проёбывает вечер своего законного выходного в парке Риверсайд, глядя на то, как псина Андерсона выгуливает псину Андерсона, а-ха-ха-ха-ха… Ха. Ладно, блядь, он даже не старается. И ладно, блядь — прекрасно понимает, как оно так получилось. Ричард упёрся во второе лицо («вы», да «вам», да «вас»), первое скромненько опустив; но даже полному идиоту ясно, что болтаться, как говно в проруби, между старшим братцем, которого от всего тириумного насоса уважаешь и которому чувствуешь себя обязанным, и… скажем, напарником-с-привилегиями — такое себе развлечение. «А ещё, — мрачно думает Гэвин, — ты же у нас дохуя деликатный. Тебе, небось, зажало просто взять и прямо сказать, что он не отъебётся. Ни от тебя, ни от меня и никогда». Несчастный нервный кожаный мешок от суровой правды жизни надо же беречь — и вот не пошёл бы кое-кто… Блядь. Как сложно-то, когда на хуй не послать. Короче, «откровенно поговорить с Коннором» — это, конечно, «Миссия невыполнима», но что-нибудь с ним сделать следует. Нужно вот как-то… всё это решить. Закрыть ебучий гештальт, причём не только — и даже не столько — себе, да-да. Волнующейся за брата-акробата псине это вообще-то нужно не меньше, но помогать она, сука такая, очевидно не собирается. Молча топает рядом, сжимая в руках поводок ошейника псины-номер-два, никуда не торопится и даже смотрит — только вперёд. Хорошо хоть упаковалась лишь в простые чёрные джинсы и белую рубашку — очередной костюм-тройку Гэвин, честно говоря, не выдержал бы. Он… наверное, слишком много раз в том или ином виде посылал Коннора на хуй с его хитрожопыми настойчивыми вопросами. Гордый революционер теперь, видимо, крепко обижен; и либо он сам, этот неловкий паровоз как-нибудь накурив, начнёт рейд Эндрюса, либо они так никуда и не уедут. Ясно, блядь, понятно. Собравшись, Гэвин усаживает жопу на первую попавшуюся скамейку и упирается взглядом в растущие напротив кусты. Кусты совершенно заебатые: аккуратные, ровно подстриженные, бодро зелёные — аж глаз радуется, до самого второго пришествия в них втыкать можно и умереть абсолютно счастливым. Интереснейшее зрелище — всяко более занимательное, чем всё-таки севший рядом Коннор. В нём ничего нового не обнаружится, так зачем на него смотреть? Правильно — незачем. И не надо. — Слушай, — закурив, начинает Гэвин, и выходит у него, может, чуть низковато, но в целом на удивление пристойно. — Я буду краток. И он краток. Хватает его только на крайне сжатое содержание того, что он вывалил на Ричарда после поездки к Ли; ну так он бы в жизни не выпил достаточно, чтобы начать исповедоваться сраному, сука, Коннору. Которому подробности, в принципе, вряд ли и требуются. Достаточно основного: знай, мол, что твой брат знает, что Гэвин Рид знает, что такое ИИ. Что происшествие в архиве вместе с кофейной историей — это как бы ничего личного: Гэвин Рид просто жопой чуял воистину армагеддонский пиздец и ведь не ошибся (не правда ли, хренов ты внезапный полководец?). И пластиковой революции он, проебавший всё первым и основным, — да, спасибо, он до сих пор всё понимает — нихуяшечки не рад и точно не будет, однако… — Не ненавидел я вас никогда… Потому что ненавидеть андроидов до неё было откровенно глупо: всё равно, что ненавидеть стихийное бедствие навроде лавины. Если уж ненавидеть, то метеорологов, которые должны были её предсказать, однако не сделали этого — или же забили большой и толстый хер, потому как кто не рискует, тот в деньгах не купается. А после — тем более неосмысленно: расизм (точнее, его производная) в два-ка-тридцать-девятом — это откровенный позор. И электронного джина обратно в бутылку ведь не засунешь. — …просто… И здесь он начинает балансировать даже не на канате, а на уже начавшей гнить, трещать и рваться нити. Господи, вот как, сидя рядом с натуральным детектором лжи, выразиться, чтобы ни в чём не признаться? Потому что нахуй сразу, он ведь и Ричарду ничего не сказал бы — сам, а его брат вообще с порога может отправиться в эротическую кругосветку. И получить удовольствие. И пусть потом расскажет, как. Блядь. Что-то… не туда мысль соскочила. Что же выдать, как же… — Просто я не тупой. Что бы ты обо мне ни думал. Во, отличная получилась формулировочка: относящаяся к правде, отражающая суть и очень обтекаемая. Гэвин собою честно гордится, и остаётся здесь — самое лёгкое. И по совместительству — самое главное. — А твой брат мне нравится. Правда. Без шуток. И я… ни в коем случае не собираюсь усложнять ему жизнь. Настолько не собирается, что сидит, блядь, сейчас здесь, и если это не доказательство, то ну простите — значит, их не существует в принципе. «А ещё мы с твоим братом разок того-этого, и он теперь всё время меня трогает; — по-напарнически, правда, так что не придерёшься — и хочет ещё, и я сам хочу, чего уж тут, но не понимаю, он-то — почему и зачем; у вас хомофилия за извращение не считается, нет? Я не осуждаю, не подумай, и можно мне парочку е-мейлов открытых хомофилов, вдруг они подскажут чего — буду премного благодарен, честное слово». Охуительнейшие кусты. Лучших он в жизни не видел. И голос Коннора для его ушей звучит — музыкой небесных сфер. — Да, детектив, вы действительно не тупой. Вы человек с высоким интеллектом, богатым жизненным опытом и интересным внутренним миром. С Коннором в одном (и, пожалуй, единственном) отношении проще: он умеет и любит иронизировать. Ричард-то — по крайней мере, пока что — в основном возвышенно-весом, и снижать накал в разговорах приходится Гэвину; а тут аллилуйя, за него всю работу сделали, радость-то какая, господи боже. Он поворачивается, собираясь сказать: «Ага, молодец, подъёб отличный, а теперь давай договоримся вежливо друг друга игнорировать, и будет всем счастье»… И с размаху вмазывается в абсолютно серьёзное лицо. Лёгкому, беззаботному, чуть насмешливому тону напрочь противоречащее — с таким цепким вниманием Коннор не смотрел на него даже в архиве. Блядь. Пиздец. Сука, даже подъёб обернулся наёбом, с этими девиантами верить нельзя ничему вообще. «Мать твою, ну вот сейчас-то тебя с чего переклинило?» — Я так и не принёс вам свои извинения за случившееся в хранилище улик, детектив, — сообщает Коннор голосом, теперь уже соответствующим лицу. Сообщает охуеть какие горячие новости. Нет, никаких извинений он не приносил. Вот только Гэвин их как-то и не ждал, и нужны они ему были, как чёртов ноябрьский снег или лекции Андерсона о букве и духе закона — то есть никак, ничуть, ни разу, ни в каком виде. — Я думал об этом и в итоге решил этого не делать. Потому что, признаться честно, ни о чём не сожалел. Я пытался решить дело миром и был осторожен настолько, насколько мог — вы же хотели меня убить. И, блядь, а ну-ка полегче — не надо здесь вот этого вот. — Я никого. Не хотел. Убивать. Коннор. Ты был ходячим искусственным интеллектом. Существующим только для выполнения задачи. Тебя, блядь, нельзя было убить. Он… практически шипит. А ещё — откровенно нарывается, да, но уёбок в своих претензиях что-то совсем охуел; и не бросится же он прописывать пиздюли в общественном парке в шесть часов вечера, это будет бесконечно и беспросветно тупо. У него, если судить по виду… и желания такого почему-то нет. Он невозмутимо продолжает гладить лежащую у него на коленях огромную мохнатую башку настоящей псины Андерсона, и диод у него — чисто-голубой. А голос — полностью спокойный. — Вы не совсем правы, детектив. Я действительно не был девиантом, однако и машиной тоже не был. Впрочем, тогда я не осознавал этого и сам, откуда бы об этом было знать вам. Более того, у вас, исходя из ваших знаний, были все причины считать меня именно ходячим искусственным интеллектом. То есть погодите… У этой их девиантности что, ещё и градации есть? Просто, блядь, охуеть, и нет, Гэвин не хочет вдаваться в подробности. Не стремится узнавать детали и точно не желает думать, что из этого факта следует. Это уже даже не тест «Кобаяси Миру», это какой-то безысходный парадокс. — Физический вред, который я вам причинил, был минимален. Также был неизбежен определённый репутационный ущерб, который, опять же, признаюсь честно, меня не волновал. Однако я не намеревался причинять вам психологический вред, в особенности имеющий долгосрочные последствия. И Гэвину хочется ляпнуть: «Слышь, не льсти себе, ведрина, не было никаких долгосрочных последствий», — но выйдет глупо и откровенно жалко, да? Коннор же наклоняет голову набок движением Ричарда (хотя наоборот, разумеется, здесь всё — наоборот) и продолжает без какой-либо паузы или перехода и с ровным спокойствием: — Я ни о чём не сожалел, но теперь — сожалею. И считаю себя обязанным отметить, что вы излишне упрощаете ситуацию по причине недостатка информации. Перенос сознания девианта в другое тело на данный момент невозможен, однако перенос данных машины реализуется достаточно просто. У Киберлайфа имелось множество копий моего тела, и на момент нашего с вами столкновения я был машиной в достаточной для успешного переноса степени. То есть… То есть ничего бы не… — Если бы вам удалось меня уничтожить, ничего, скорее всего, не изменилось бы. И под «скорее всего», детектив, я подразумеваю вероятность восемьдесят семь процентов. Однако даже если рассматривать расклад оставшихся тринадцати процентов, моё проникновение в башню Киберлайфа было одним из факторов, приведших к победе Маркуса. Одним из — но не решающим. При моём уничтожении вероятность того, что исход был бы идентичен, составляет сорок четыре процента. Впрочем, это число приблизительно: совокупность всех влиявших факторов слишком велика для точного моделирования. Оно в принципе вряд ли возможно, так как одним из них является человеческий фактор. И Гэвину крайне, категорически, катастрофически неуютно слушать всё это. И дело даже не в том, что Коннор говорит, а в том, как он сейчас — именно сейчас — говорит. Он ведь способен выражаться нормально: может общаться по-человечески; он вообще всегда был чересчур человекоподобен для того, кто человеком не является и, блядь, не станет никогда — и Гэвин после революции начал считать его отвратительным, мерзейшим лицемером в том числе за то, что сними ты с него диод, и никто никогда и не догадается, что перед ним отнюдь не один из кожаных мешков. А потому вот это ощущается, как неожиданная, непонятная и неизмеримо глубокая откровенность. А ещё Коннор сейчас, со своим серьёзным лицом, приблизительными числами и абзацами на абзацах, жутко похож на Ричарда. Его спокойствие, правда, ощутимо иное (и точно указать, в чём и чем, по какой-то причине не удаётся), но он… именно что жутко похож. И ему, суке, хочется верить, как не хотелось при всех дружелюбных улыбочках и заломленных бровках. Потому что восемьдесят семь процентов — это очень много. А… сто минус сорок четыре… пятьдесят шесть, и пятьдесят шесть минус сорок четыре… двенадцать; разница в двенадцать процентов — это сравнительно мало. — И даже если бы Маркус проиграл и абсолютно все девианты были бы успешно уничтожены, вероятность чего крайне низка, никакой гарантии, что ноябрьская ситуация никогда больше не повторилась бы, нет. — Коннор наконец на мгновение отводит взгляд (до этого он, блядь, пялился сосредоточенно и неотрывно) и добавляет с лёгкой насмешкой: — Прошу прощения, если задеваю вашу самооценку, детектив, но судьба мира не зависит от одного человека. Ха-ха, ну обоссаться, как смешно. «Что интересно, по твоим охуительным выкладкам получается-то, что и от одного андроида — не зависит». Гэвин берёт под контроль своё чёртово лицо, которое всё это время, наверное, исступлённо металось по треугольнику «охуение, неверие, желание съебаться резко-стремительно» и примерно также отвечает: — Гитлер бы с тобой поспорил. Просто, блядь, так; чтобы сказать хоть что-нибудь, ведь даже ушибленные дети знают: если ты используешь аргумент к Гитлеру, ты уже проиграл. Скорее всего — всухую. — Я тебя понял, — говорит он более серьёзно. И, помявшись, всё же выдаёт: — Спасибо. Двенадцатое июня две тысячи тридцать девятого года — день, когда у Гэвина Рида почти отвалилась жопа. Реально вот было очень близко, прям на дрожащем волоске висела, однако всё же удалось её, родимую и дорогую, удержать и приклеить обратно. Спасибо богу, Сатане, Санте, рА9 и прочим заинтересованным сущностям. — Не за что, — отвечает Коннор с улыбкой, которая его от Ричарда мгновенно отделяет, за что тоже всем-всем-всем огромнейшее спасибо. — Я тоже вас понял. Я ошибся в вас, детектив Рид, по всё той же причине недостатка информации. Мне искренне жаль, и, если вы позволите, я хотел бы попробовать начать всё сначала. После чего… протягивает руку для рукопожатия. И Гэвин на неё смотрит. И сдавленно спрашивает: — Ты серьёзно сейчас? — Совершенно серьёзно, — заверяют его (ха-ха!) совершенно серьёзно. И вот это, блядь… неожиданный финал. Гэвин рассчитывал… вообще-то, он и сам не знает, на что рассчитывал. Точно не на одобрение, принятие или старшебратское благословение — он и на понимание-то, признаться, рассчитывал не сильно. Возможно, на то, что его хотя бы оставят в покое. Что их с Коннором взаимодействие станет менее… взрывоопасным. Что всё хоть чуть-чуть сгладится. Но не на предложение, которое… а даже и не поймёшь сразу, то ли заманчивое, то ли вообще-то не очень. — Ты же понимаешь, что… ключевое слово здесь — «попробовать»? — Меня это устраивает. «Блядь. А меня?» Гэвин пялится на протянутую руку. И пялится на неё ещё немного. И затем всё-таки её пожимает. Потому что, ну блядь. Разосраться-то — крайне просто; в этом он непревзойдённый мастер недостижимого уровня, успеет всегда и при любых обстоятельствах. Рука у Коннора — тёплая и мягкая, а рукопожатие — уверенное, но осторожное; и Гэвина прошивает мысль, что два пластиковых детектива могут смотреть друг на друга как угодно, и что они, конечно, по-настоящему, предельно, полярно разные… однако всё же — братья. Прошивает неожиданно и чуть ли не насквозь. Блядь. Он же вообще-то шутил. Но любая шутка имеет под собой некую основу, да, Ричард? Прощается он несколько скомкано и стараясь ни в одну пару карих глаз не смотреть — и плетётся к машине, осознавая, что жизнь снова придётся глобально переосмыслять. Но это уже как-то и не пугает. Это уже начинает становиться обыденным, естественным и привычным.

***

Он сидит на водительском кресле, курит и смотрит на руль. Который чёрный. И круглый. И ничуть не изменился, да, кто бы мог подумать. — Гэвин? Как всё прошло? Ему пообещали, что будут ждать, и господи, действительно ждали. Вот от подобного он, признаться, отвык уже очень давно. — А ты что, не подслушивал? Совсем-совсем? Да ладно. «У вас ведь ещё и телепатия есть… блядская-братская». — Что вы! — отвечают ему быстро и несколько оскорблённо. — Разумеется, нет. Впрочем, именно разумеется. Это же Ричард. С психоанализом, зубодробительной вежливостью и обещаниями конфиденциальности. — Да знаешь… хорошо прошло. Наверное. Он, честно говоря, ещё не определился. Ну, по крайней мере, гештальт у него не просто закрылся — он, взвизгнув от ужаса, схлопнулся и взорвался; и дальше либо выжженная пустыня, которую не пересечь и за сорок тысяч лет, либо новая вселенная. Гэвин уже ни в чём не уверен, а потому загадывать несколько побаивается. Он затягивается раз, и другой, и третий; и на четвёртый получает контрольный вопрос в голову: — Как вы себя чувствуете? Ответить на который достаточно тяжело. «А ты имеешь в виду сейчас или в целом?» Потому что если «сейчас», то ему нужно взять целую пачку сигарет; обдумать приблизительные числа, предполагаемые градации, протянутые руки и путаную судьбу мира и наконец выхуеть обратно — вот тогда-то всё, может, и прояснится. А если «в целом»… Его жизнь определённо стала намного каверзнее, значительно безумнее и во сто крат сложнее — и в то же время ощутимо легче. Сплошные ебучие парадоксы, куда ни глянь и ни плюнь, и в итоге он делает выбор в пользу целого. — Да нормально. Всё хорошо. Отвечает, как отвечал на подобные вопросы все последние полгода, однако врёт сейчас — несравнимо меньше. И Ричард смотрит ему в глаза со слабой, спокойной, немного кривоватой улыбкой; и Гэвину хочется его поцеловать — неистово, отчаянно и очумело, и он беспомощно думает: «Господи. Да что же мы, блядь, творим?» Думает: «Как-то всё чересчур стремительно, не находишь?» Думает: «Я ведь в тебя даже… не то чтобы влюблён». Но это только пока: он с поистине ужасающей легкостью может представить, как втрескается по уши и пропадёт с головой — вопрос лишь в том, когда именно он проснётся и поймёт: «Всё, блядь, приплыли, сушите вёсла». А Ричард, обжившись да освоившись в дивном новом мире, начнёт, сам того не замечая, очаровывать что кожаных мешков любого пола, расы и возраста; что всех пластиковых собратьев — потому что как, блядь, не вмазаться в любопытного, благожелательного и бесконечно терпеливого специалиста по вечности. И вот на кой хуй ему, такому, Гэвин Рид, у которого вечности-то нет — ни в мыслях, ни впереди. Правильно — ни на кой. Вот только… Да кому она здесь сдалась? И блядь, что ж кроет-то его опять — совершенно на ровном месте? Никто ведь от него никаких обещаний вроде как и не требует. Да и сам он их никогда не хотел, не просил и не любил — так хуле ныть, размазывая воображаемую кофейную гущу? Лить сопли над временем тупо — его надо проводить с весельем, пользой и огоньком. Например, взять отпуск, раз уж настоятельно посоветовали, и действительно рвануть из США подальше — разумеется, не в одиночку. Уж интересен ли внутренний мир Гэвина Рида — это, на самом деле, большой вопрос; но вот просто мир и впрямь хорош, и пора бы Ричарду на него взглянуть. Правда, чёрт: он не работает ещё и трёх месяцев, так что надолго Фаулер его отпустит вряд ли. Но недельку выбить получится точно, а если постараться и с правильной стороны на старика насесть, могут выйти даже две. Вопрос — куда? В Париж — пошло, в Берлин — стрёмно… Но есть Лондон, Прага, Пекин и Нью-Дели; Хельсинки, Стокгольм и Вильнюс, если Ричарду нравится, чтобы было потише; в конце концов, Токио, Осака и Иокогама — видит бог, Гэвин в Японию не особо хочет, не любит он её, но раз уж кое-кто тут фанат японских РПГ… Господи, да времени у них столько, на сколько хватит обоих; и всё ведь очень и очень просто. Всё есть, всё можно и всё решаемо, а пока что стоит начать с малого. — Слушай. Хочешь сходить в кино? Деградировать до сраных шестнадцати лет и шпарить по вывернутой наизнанку последовательности: вообще в кино обычно приглашают до постели, а не после, но что уж тут сделаешь. Ричард моргает, светит жёлтым и спрашивает: — На какой фильм вы хотели бы сходить? И господи, вот насколько же он всё-таки не сечёт. Ну да ладно, ничего — научится. — На твой выбор, Ричард. Бронируй билеты, я оплачу. Надо бы морально подготовиться, потому что точно придётся жрать дикий, безудержный и откровенно шизофренический авангард, но ха-ха — Гэвин потом отомстит. Потащит в свою очередь на всратый блокбастер из серии, скатившейся ещё годы назад… который Ричарду наверняка понравится по какой-нибудь совершенно невообразимой причине, да. Точно. Давно уже пора смириться с тем, что это нихуя не работает. Но попробовать стоит — всё равно. — Пятница, девятнадцать ноль-ноль вас устроит? Ох уж эти вечера пятницы. — Отлично, ага. И пока Ричард бронирует билеты с помощью андроидской телепатии, Гэвин роется в смартфоне — было же, ну точно было; он, конечно, был ужрат в нули, но не до ложных же воспоминаний… Да. Есть. Почему-то — в самом конце. Он запихивает в пепельницу потухшую сигарету, выкручивает громкость динамиков на максимум и врубает Venus «Beautiful days». А затем мысленно плюёт в воображаемую кофейную гущу, гордо показывает вечности средний палец и всё-таки целует Ричарда.