Мемасы про конец света

Открывает дверь Гэвин с мыслью «Всё очень плохо», и стоящий на пороге Ричард его в ней только укрепляет. Вот обязательно было заявляться в полном обмундировании Ордена Мягкости, а? На улице, конечно, июнь, но это ж, блядь, не повод светить ключицами из-под светло-бежевой рубашечки (он ещё и рукава до локтей закатал, сука!); запихивать свои ноги в свободные, почти такие же по цвету брюки (лишь чуть-чуть темнее, и не боится же засрать) и пялиться через ебучие очки для дальнозоркости. Светлый ты наш — прямо-таки золотой. Господи. За что? — Добрый вечер, детектив. Он ещё до кучи и свою фирменную слабую улыбку на себя напяливает, которая… не такая уж и стрёмная, на самом-то деле. Да, неловкая и кривоватая, а потому кажущаяся криповатой — если не знать, что пластиковый хипстер честно старается, просто выходит не очень, и отнюдь не по его вине. А если знать… приходится бороться с порывами сделать какую-нибудь глупость. Например, улыбнуться в ответ так, словно у тебя лицо и жопа поменялись местами, чтобы как бы сказать: «Видишь, насколько мы, люди, можем здесь обосраться? У тебя ещё вполне неплохо получается». Что явно плохая идея: наверняка ведь поймут — совершенно неправильно. И потому Гэвин двигает губами, только чтобы произнести: — Ага. Проходи, разувайся. Тапки я тебе сейчас выдам. А затем действительно выдаёт пару тапок — пластиковых и полностью чёрных. В надежде силы Ордена Мягкости хоть немного подорвать, однако хуй там: на его территорию они входят гордо, ничуть не посрамлённые и всё равно выглядящие в целом — отвратительно светлыми. Что ж, никто и не предполагал, что будет легко. Скорее, наоборот, все знали, что будет дохуя сложно: квантовой физике и аналитической философии придётся, обнявшись, дружно отсосать, потому что кто они такие вообще, в сравнении-то. Гэвин был в курсе, что грядёт настоящая война, и предусмотрительно возвёл баррикады: чутка прибрался, умылся, сбацал кофе и, самое главное, поставил на стол перед диваном Керри. Такой… отвлекающий манёвр. И по совместительству — основная линия обороны. Ричарду на гордого зелёного солдата, конечно, плевать: усевшись на диван, он прилипает глазами к Гэвину, словно больше в доме смотреть, блядь, не на что. Хотя… а ничего ведь с прошлого раза, о котором вспоминать и стрёмно, и смешно, и стыдно, особо не изменилось; и продвинутый ИИ на ножках ещё тогда, небось, осмотрел, проанализировал и сфотографировал зрачками всё, что его хоть как-то заинтересовало. Действительно. На что ж ему, бедному, теперь смотреть? Ну и ладно. Не для него, на самом-то деле, колючая версия линии Маннергейма строилась. Потому что не от него Гэвину предстоит отбиваться, да. Он садится рядом с Ричардом: не так близко, чтобы касаться, он не хочет и не собирается лезть, просто… рядом. И, блядь, не может открыть рот и, сука, начать. — Детектив, вы… хотели поговорить? Ага. Да. Есть такое. Написал, в гости зазвал, из дома в вечер пятницы внезапно выдернул, а теперь всё как обычно. И у него ведь имеется заготовочка — откровенно хуёвая, конечно, но а чего вы хотите от поехавшего и заебавшегося вкрай человека? У которого всегда было плохо со всякими там разговорами по душам: с душевной откровенностью да сраными душеспасительными беседами. У которого всегда были большие проблемы с тем, чтобы поступать, как надо: хорошо, правильно и, сука, достойно. Скажите спасибо, что вообще хоть что-то имеется. Давай, Рид. Хватит сопли жевать — вынь, наконец, язык из жопы и объяснись. Да. Да. Он, в конце концов, должен. А линия обороны — обработана и готова. И он её задействует: начинает говорить, упёршись взглядом в героического Керри — словно бы демонстрирует всю уёбищную глубину своей личности не Ричарду, а кактусу, который похуист, уже ко всему привычный и в принципе сволочь бесчувственная и неразумная. Если немного поднапрячься, можно даже представить, что и обращается Гэвин — вот к нему, а не к своему несчастному недонапарнику. Который заслуживает много лучшего, как заслуживал — с самого, блядь, начала. — Знаешь… Есть у нас, у людей, фраза… Она, конечно, используется совсем в других обстоятельствах, не наших с тобой… И обычно является пиздежом, вот это себе запиши. Человеку просто стрёмно сказать правду, и он начинает городить утешающую хуйню, чтобы выглядеть лучше. Значит она, что ты либо ему ещё зачем-то нужен, либо ему за что-то стыдно, либо ещё что, и… Блядь. Вот куда его несёт-то? Не о том же хотел, совсем не о том. — Короче, я к чему. Обычно это пиздёж. Но в нашем с тобой случае эта фраза… Она на все сто правдива, и отлично всё отражает. Так вот. Видишь ли… «Дело не в тебе, дело во мне». И это… всё равно звучит так же тупо, как и всегда, хоть ты подобное дерьмо выслушивай, хоть сам говори. И потому Гэвин торопится раскрыть свою важную, реально без шуток важную мысль, и господи, почему всё выходит-то — совершенно через задницу? «Держись, Керри. Держись. Недолго осталось». — Понимаешь… Это я ебанутый. Я поехавший. И ты гуманист, тебе меня жаль, ты хочешь помочь, и это всё, конечно, мило, но… Здесь ничего не сделать, понимаешь? Это не ты что-то делаешь не так, здесь просто ничего нельзя сделать. Не получится повернуть время вспять, что, возможно — только возможно — и к лучшему, потому что выходит какой-то сраный тест «Кобаяси Мару»; не удастся изменить поголовно всех андроидов, сделав их менее умными, сильными и выносливыми; не выйдет перекроить мир, превратив его во что-то не настолько для них удобное (что, блядь, теперь, возвращаться в каменный век?). И бессмысленно даже пытаться убедить Гэвина Рида закрыть глаза на пластиковую революцию и то, что за ней наверняка — хорошо, ладно: скорее всего, с очень большой вероятностью — последует. Революцию, к которой Ричард — который Керри, который Ричард; пиздец, что-то нихуя отвлекающий манёвр не работает — вообще-то не имеет никакого отношения. И вот они, три самых главных слова. «Не иметь отношения». — И ты ничего и не обязан делать с этим, Ричард. Это моя проблема. Моя, а не твоя. А у тебя, на секундочку, и своих проблем хватает. Как в последние две недели выяснилось. Причём нехилых таких проблем: часть, конечно, решит опыт; ещё часть — банальное время, с чем-то могут помочь братья… А что-то останется навсегда. И вот со своими бедами Ричарду надо учиться жить, а не пытаться и так, и сяк, и эдак вытащить из Гримпенской трясины Гэвина Рида — взрослого, блядь, человека. Который в болото влез сам и сидел в нём слишком долго — затянуло так, что не спасут уже и самые передовые технологии. И вот тут-то, наверное, стоило всё же посмотреть на Ричарда, потому что к Керри с подобными словами обращаться странно: у него ведь никаких проблем нет, наоборот, стойкий зелёный солдатик цветёт и пахнет. В буквальном смысле. Пиздец: ну и вымахал же за семь лет. И реально цветёт — мелкими белыми цветами, и белый — это, слава богу, не бежевый, однако очень близко, и… И на Ричарда действительно стоило бы посмотреть. Вот только Гэвин не уверен, что сможет договорить, если сделает это. — И в участке есть дохера людей, с которыми тебе будет… лучше. Хоть тот же Коллинз, вы с ним вроде сдружились. Он хороший коп. И человек тоже хороший. И Фаулер, я уверен, твою просьбу о смене напарника одобрит. Ему не привыкать, он скорее удивится, что ты так долго продержался. И не он один. Удивлены, небось, все; а сам Гэвин вообще, признаться, охуевает от того, как всё завертелось, и развернулось, и обернулось, и вывернулось. Вроде только что был апрель две тысячи тридцать девятого года от Рождества Христова, и всё было крайне плохо, но предельно понятно; а затем он словно моргнул и выморгнул в июне, в котором реальность не изменилась ни на йоту, так откуда ощущение-то, что мир — словно бы какой-то иной? Будто бы некий альтернативный, и сразу и не разобрать, а лучше здесь, хуже или просто иначе. Пиздец. Его явно несёт куда-то совсем не туда — пора выровнять курс и завершить это сраное тягомотное путешествие. — Тебе стоит об этом подумать, Ричард. Мы можем продолжать общаться, если ты захочешь. Но тебе… совсем необязательно работать со мной. Вот. Dixi, блядь — возрадуйся, сенат, оратор наконец-то кончил. А теперь простите, ему надо прополоскать глотку… сука, остывшим кофе, тьфу, какая гадость же, господи. Но хоть есть, чем занять руки, пока несчастный «сенат» прочитанную ему вдохновенную речь обрабатывает. И обрабатывает. И обрабатывает. И наконец выдаёт тихий, растерянный, печальный вердикт: — Я вас не понимаю, детектив. Вы… больше не желаете со мной работать? И твою мать, да что ж такое-то?! Впрочем… Где-то секунду Гэвину хочется ответить: «Да, не желаю», — потому что это всё очень сильно упростит. Вот только рядом с ним сидит натуральный детектор лжи, который лажу чует — за километр, а даже если бы и не чуял… Он ведь наверняка всё поймёт абсолютно неправильно. Решит, что сделал что-то не так, потому что кто же поверит фразе «Дело не в тебе, дело во мне», пусть и сказана она была — от чистого сердца? Нет, здесь упрощать не нужно, не следует, да откровенно нельзя, и потому Гэвин всё же поворачивается к Ричарду. И не выдерживает. — Слушай, да сними ты эти сраные очки. Нашёл кого умасливать, господи, как будто его тут кто-то без очков не видел — вот на кой хер он их вообще напялил, серьёзно. Ричард, моргнув, послушно снимает очки и кладёт их на стол, и становится как-то ощутимо лучше: ситуация начинает чуть больше походить на «откровенность за откровенность» и чуть меньше — на «один танцует стриптиз, а второй не вдупляет, что происходит». Не вдупляет, очевидно, совсем, так что Гэвин, вздохнув, продолжает танцевать. — Нет, Ричард, я… хочу с тобой работать. Ты хороший детектив. И хороший напарник. «И в принципе — очень хороший», «Даже отличный», «Лучшее, что случилось за мной за последние минимум полгода» — и вот это всё, разумеется, лишнее здесь, так что исполняет Гэвин абсолютно другое па: — А вот я — не очень-то. И я пойму, если ты захочешь сменить меня на кого-нибудь другого. Теперь-то наверняка понятно — боже, ну не на китайском он говорит. Не на японском, итальянском или французском, так почему Ричард смотрит с недоумением и жёлтым светит-то, а? А затем, согнув и разогнув пальцы (это ещё откуда взялось?), отвечает: — Но я не хочу ни на кого вас менять. Простите, детектив, но я… не понимаю, зачем вы говорите мне всё это. Я знаю, что не обязан решать ваши проблемы. И если бы меня что-либо не устраивало, я давно обсудил бы возникшее разногласие с вами или обратился бы к капитану Фаулеру. Я… прекрасно осознаю, что могу попросить его поставить меня в пару с кем-нибудь другим. Если бы я этого хотел, я бы это сделал. Но я не хочу. «То есть… Вот то есть…» — То есть… я тебя устраиваю? — Разумеется, — спокойно говорит Ричард. — Мне очень нравится с вами работать. Говорит, словно сообщая непреложный очевидный факт, не понимать который может только умственно отсталый ребёнок, чью и так крайне плохо соображающую голову разгильдяи-родители ещё и ушибли раз десять. Чтоб уж наверняка. И Гэвин… на самом деле, почти орёт: — Господи боже, да почему?! Ведь никого, блядь, не устраивал и не устраивает Гэвин Рид, да самого Гэвина Рида не очень-то устраивает — Гэвин Рид, а этот всё плодит и плодит ремейки «Особого мнения», и как это у него получается-то?! И Ричард отвечает ему с, признаться, несколько пугающей, нечеловеческой серьёзностью: — Потому что вы неправы, детектив. Вы хороший напарник: вы слушаете меня, беспокоитесь за меня, поддерживаете меня и помогаете мне. И вы не… «ебанутый» и не «поехавший», вы просто человек с высоким интеллектом и, как следствие, с высоким уровнем тревожности, что усугубляется постоянным стрессом. Вам… следует отдохнуть, детектив. Взять отпуск и провести его за пределами Детройта. В идеале вам стоит хотя бы на месяц уехать из Соединённых Штатов Америки. Это, скорее всего, не решит проблему до конца, однако вам должно стать значительно легче. В своём стиле выдаёт полный беспросветный пиздец от собственного выдающегося искусственного интеллекта. Господи боже, опять блядские, сука, советы. И что самое паршивое, они у Ричарда доброжелательные, толковые и в целом разумные — как-то не поспоришь ни с ними, ни с ним. И опять блядская буддистская блаженность, потому что… Ну слушать его Гэвин, положим, слушает, окей — а хуле толку? Вот чем он помог-то — хотя бы раз? Познакомил с Ли? Так в основном ради себя: ему самому тогда на Ричарда смотреть было стрёмно. Довёз до Нового Иерихона с пулей внутри? Обосраться как помог, ага. Понавыдавал бесполезных банальностей? Подарил — какой же нахуй пиздец — плюшевого розового медведя и Твистер? Вот беспокоиться — это да, это действительно правда, что уж тут; вот только наличие беспокойства — планка настолько низкая, что опасно близка к уровню дна. Ричарду… необходимо пересмотреть свои взгляды на то, какие отношения с людьми следует называть «хорошими». А также на определения помощи и поддержки. Ну ничего: подрастёт — поумнеет. Точнее, помудреет — умнеть-то ему уже некуда. И вот пусть лучше как-нибудь сам, потому что Гэвин Рид — явно не тот человек, которому следует рисовать для кого-либо карту дебрей «что такое хорошо, а что такое плохо». Хуёво у него с картографией, а тут ещё и местность загадочная — и для него самого. А ещё Гэвин Рид — давай же, ну давай, признайся хотя бы себе — сраный эгоист, который, на самом деле, не очень-то хочет, чтобы Ричард свалил. Конечно же, он не хочет. И ещё, по-хорошему и к счастью, не имеет права указывать, что делать — сидит рядом с ним, в конце концов, отнюдь не ребёнок. И потому он, снова уткнувшись взглядом в Керри, только уточняет: — То есть… тебя пока что всё устраивает? И Ричард отвечает ему — с той же нечеловеческой серьёзностью. — Да. Как я уже говорил, мне нравится работать с вами. И мне нравитесь вы. И блядь. Зря он это сказал. Очень, очень и очень зря. Потому что Гэвин всё понимает, правда: тут имеется в виду «по-дружески». По-приятельски. По-напарнически. Типа, «вы, детектив, ничего так коллега и собеседник». Он всё понимает и осознаёт, что этот дурацкий зацикленный разговор здесь следует завершить. Но в теперешнем альтернативном мире как-то… очень плохо с погодой: сплошной туман, в котором правильные решения разглядеть тяжеловато. И создаётся ощущение, что их нет вообще — не существует в природе, как не существовало изначально, и раз уж всё всегда неизменно и неизбежно идёт наперекосяк… Ричард ведь уже говорил ему это: здесь же, сидя на этом же сраном диване, только при других — откровенно дебильных — обстоятельствах. Которые Гэвин даже не вспоминает, нет — он их никогда и не забывал. И проблема — беда, авария, настоящая катастрофа — заключается в том, что ему… очень хочется сделать для Ричарда что-то хорошее. Хочется пронзительно и невыразимо, вот только не умеет он ни поддерживать, ни утешать, ни одобрять, ни давать дельные советы — за всем этим скорее к самому пластиковому гуманисту. А чёртов Гэвин Рид ничего не умеет. Кроме, разве что, одной вещи. — Да, ты мне уже это говорил. Когда был здесь, помнишь? И тогда ты ещё сказал… Интересно тогда Ричард, если подумать, выразился. Крайне забавно. — Сказал, что тебе хотелось бы и было бы любопытно заняться со мной сексом. — Гэвин всё же отлипает от Керри, потому что обращаться с подобными предложениями к кактусу он откровенно не готов, и спрашивает, глядя Ричарду в глаза: — Тебе всё ещё любопытно и хотелось бы? И Ричард, склонив голову набок, зависает от такого поистине олимпийского прыжка с шестом на удивление ненадолго: секунд где-то на пять. А затем неожиданно и как-то очень искренне отвечает: — Сейчас — ещё сильнее, чем прежде. Как-то очень проникновенно. И это… замечательно, да. Прямо вот заебись. — Как насчёт прямо сейчас? — Если вы тоже хотите, то да. Какой же он непрошибаемый, господи — и совершенно без предрассудков, молодчина; хотя, если подумать, откуда бы им взяться? И как же с ним было бы легко… если бы не одна, сука, маленькая деталь. — Ага. Хочу. Ты пока… иди в спальню, она прямо по коридору и до конца. А я сейчас помоюсь и приду. И Гэвин действительно несётся в ванную — прихватив с собой валявшийся до этого на столе планшет. Моется он тщательно, но скорострельно, а затем, завернувшись в халат, садится на крышку унитаза и гуглит «секс андроиды удовлетворить». И сначала ему в лицо прыгает информация о WR и HR — охуенно: спасибо, блядь, а то бы он не догадался, что с ними делать; потом — дореволюционные хвалебные оды посетителей Эдема; потом — старые ебучие соцопросы из разряда «трахали ли вы робота, и если да, понравилось ли вам», и их километровые обсуждения, и мемы «Секс — это круто, но…» версии два-ка-тридцать-восемь, и ещё подобная господня срань… Хорошо, мать твою, ладно; окей, Гугл, «удовлетворить андроида» в кавычках, вот так — понятно? И блядь. Блядь. Блядь. Это пиздец окончательный и бесповоротный, потому что никакого мануала, который можно по-бырому, минут за десять-двадцать освоить, оказывается… нет. Более того, даже уверенности в том, что андроиды могут кончать, нет. Есть только с пяток локальных детройтских форумов, на которых кожаные мешки глубокомысленно обсуждают, а как пластиковые ушлёпки чувствуют прикосновения; а есть ли вообще эквивалент физических ощущений как есть эквивалент эмоциональных; а богоугодно ли лапать девиантов грязными органическими руками или о ужас, нельзя так жить. Что характерно, срутся исключительно люди — и ни к чему в итоге (вроде как: времени особо нет, и читать приходится по диагонали) не приходят, потому как да: андроиды молчат в тряпочку. Суки вы пластиковые, вот что, так сложно высказаться? Это ж, вообще-то, дохуя важный вопрос! Что вам, лень, что ли? Стрёмно? Или вы тупо угораете? Рот и руки у вас вечно заняты тириумным попкорном, а потому вы даже пару строк черкануть не можете? «Доставляет, мол, в полнолуние на люстре при прямом подключении к розетке» или «не доставляет, кожаные ублюдки, идите и друг у друга на хуях прыгайте». Быстрый заход на порнхаб тоже не даёт ничего: порева с андроидами неожиданно мало, и записано оно — до революции, а свеженького ничего нет; а до ноября два-ка-тридцать-восьмого электронные оргазмы никого не ебали, и… И что теперь делать-то, скажите на милость?! Так. Спокойно. Если рассуждать логически: роботоёбы есть? Есть. А откуда бы они взялись, если бы девиантам вот вообще не доставляло? Правильно — ниоткуда. А значит, доставляет, а значит, как-то можно. Господи, блядь, боже, он просто хочет заставить андроида кончить. Хочет сделать приятно — это ж не докторская по кибернетике, правда ведь? Ну не может это быть чем-то недосягаемым — и даже чем-то сложным быть не должно. Выходит из ванной Гэвин, немного успокоившимся, но всё равно погружённым по уши в трагедию Сократа. Он добирается до спальни, смотрит на Ричарда, который сидит на кровати в своей обычной манере: прямой, как палка, с руками, сложенными на коленях — и начинает судорожно соображать. Было у него, дай бог памяти… раз… два… три… Три девственника-мужика. Первому он отдрочил, второму — отсосал; а третьего отпаивал чаем — бедолага сначала вроде как решился, но резко передумал, когда дело дошло до снятых штанов. И даже маленько психанул — пришлось успокаивать, заверять, что «всё в порядке, дерьмо случается», и вызывать ему такси; а потом ржать в потолок, думая, что жизнь — штука смешная и совершенно безумная, но ведь тем и прекрасна. Ага. Да что он тогда знал. И что-то никакой опыт ему сейчас… не помогает. — Всё в порядке, детектив? И во-первых, хрена там. А во-вторых… серьёзно? — Ричард. Ты у меня на кровати сидишь, какой нахуй «детектив», а? Гэвин я. И вне спальни тоже, давно пора было. Ричард, улыбаясь, радостно (вот как мало ему для счастья-то надо) отвечает: — Хорошо, Гэвин. Гэвин, покачав головой, подходит к кровати, садится рядом с ним и берёт его за руку. И начинает медленно её поглаживать. Основные положения здесь в целом неизменны: не гнать, не давить, не суетиться и отвалить по первому же требованию. А ещё придётся задействовать сраный сджв-стиль, потому что куда пальцами лезть можно, а куда нельзя — а хуй проссышь, а ещё… Боже. Да он же, небось, имеет дело с самым информированным девственником на всей матушке Земле. У которого опыта — ровный ноль, но знает он о сексе больше Гэвина раз этак в сотню, и это прекрасно. Это значительно упрощает задачу. У Ричарда наверняка имеются идеи о том, что он хочет попробовать. — Ну, — говорит Гэвин, подключая к делу и вторую руку: начиная поглаживать Ричарду ещё и запястье, — рассказывай. Какие там у вас, у девиантов, эротические фантазии? Чего бы ты хотел? И Ричард зачем-то прикрывает на пару секунд глаза, а затем открывает их и отвечает: — Я хотел бы исследовать вас. И Гэвину стоит колоссальных усилий удержаться от смешка — хотя на самом деле, он бы скорее сдавленно хрюкнул, как подавившаяся жёлудем свинья. Понятно. Надо будет потом прочитать кое-кому лекцию на тему «Чего не стоит говорить в постели кожаным мешкам, а то они неправильно поймут и съебутся от тебя в ужасе». Исследователь-экспериментатор Ричард — храбрый открыватель неизвестных земель, звучащий как маньяк-извращенец. Ладно, Гэвин его понял. Наверное. — О, поверь, это само собой выйдет. А ещё что? И Ричард ведёт себя очень по-ричадовски — он делает странное. Кладёт свою свободную руку ему на лицо — мягко, едва касаясь, как уже делал, да, в тот проклятый пьяный вечер — и говорит: — Это самое главное, — а затем без какого-либо перехода добавляет: — Вы не могли бы лечь? Вот куда торопится-то? Зачем же сразу в горизонталь, сидя тоже много чего интересного можно сделать. Но впрочем, ладно — Гэвин мог бы, конечно, какие проблемы. Он ложится и даже моргнуть не успевает, как Ричард перекидывает через него ногу и оказывается — сидящим сверху. Что… не особо-то ощущается: он на удивление мало весит — значительно меньше, чем весил бы органический мужик его роста и сложения, а андроиды, по идее, должны весить ещё больше, разве нет? Хотя может, и нет. Откуда Гэвину знать, так-то: до этого момента никакие пластиковые ушлёпки у него на коленях не сидели. А возможно, Ричард часть веса перенёс на колени собственные, и тогда он откровенно перестарался — уж не настолько кожаные мешки хлипкие, ну алло. И не только лицо у них есть; лоб, щёки и нос — не самые интересные части человеческой анатомии, правда-правда. Пока Ричард зачем-то старательно повторяет уже пройденный материал, Гэвин гладит его плечам: и пиздец он твёрдый, конечно — не жёсткий, впрочем, не до неудобства или неестественности. Просто очень твёрдый, и вот что за сраная магия, каким образом его руки-то ощущаются — мягкими, они ведь из того же самого пластика сделаны, так какого хрена? Это всё — как-то очень странно: вроде и привычно, и одновременно нет; да ещё и Ричард неожиданно начинает моргать прерывистыми сериями — как при передаче данных, как люди не делают совсем. А потом он внезапно перехватывает руки Гэвина и тихо просит: — Не трогайте меня, пожалуйста. И вот это — пиздец феерический и беспощадный. Катастрофа уровня гибели Аральского моря — Гэвин даже как-то, блядь, не знает, а что здесь можно ответить. Охуеть, то есть четвёртый девственник-мужик у него — это история «Ему было противно, когда я к нему прикасался; на кой хуй он согласился вообще, знает только электронный бог», да? Ну просто обосраться, лучше и выйти не могло. — Блядь, Ричард! — «Серьёзно, Ричард, какая же ты блядь». — Если тебе не хочется, не надо было и начинать! Послал бы меня сразу на хуй, и дело с концом, вот хуя ты делаешь? Зачем, правда, вот зачем он согласился? Гэвин порывается встать, выставить кое-кого из дома, а потом попробовать отпоиться чайком с «Джек Дэниэлсом» (и не выйдет же нихуя, тут остаётся только сдохнуть со стыда); но ему не дают сделать даже первое. Ричард давит ему на плечи — не до боли, но не вырваться вообще никак — и быстро и словно бы взволнованно говорит: — Гэвин, вы неправильно меня поняли. Мне просто… неудобно обрабатывать два потока одновременно. И… чо? — Чо? Пытаться встать Гэвин от таких непонятных откровений перестаёт, и Ричард, отпустив его плечи, поясняет медленнее и спокойнее: — Когда вы прикасаетесь ко мне и я прикасаюсь к вам, мне приходится обрабатывать два потока информации одновременно. Сегодня мне хотелось бы… избежать этого. То есть… вот серьёзно? Да что за бред, даже люди с такими «двумя потоками информации» справляются легчайше, а продвинутый ИИ нет: перегорать начинает, слишком сложно для него? Стоп, Ричард же спокойно к десятку камер подключиться может, Гэвин это своими глазами наблюдал, откуда здесь-то трудности вылезли? Дичь какая-то. — Тебе что, вычислительной мощности не хватает? Не смеши меня, Думатель! — Мне хватает вычислительных мощностей, Гэвин, — с улыбкой отвечает Ричард. — Просто в этот раз я хотел бы изучить вас, и мне будет проще, если вы не будете прикасаться ко мне. И так. Так. Во-первых, «в этот раз» означает, что кое-кто уже замахнулся на следующие — ничего себе стратегическое мышление. Во-вторых, вот это, пожалуй, тоже в копилку «Не говори, чтобы не съебались в ужасе». В-третьих, а что тогда… — А мне ты что предлагаешь? Расслабиться и получать удовольствие? — Да. Блядь. Ричард снова серьёзен — полностью, всецело и как-то совсем не по-человечески. А главное, план-то вообще-то был… несколько иной. И предложенное ему полностью противоречит, как противоречит, на секундочку, и принципам Гэвина, которые всё же существуют: он, возможно, эгоист, но не наглухо отмороженный эгоцентрик. И Гэвин слишком долго охуевает от того, что человек предположил, а ИИ, как обычно, через жопу расположил — не дождавшись ответа, Ричард говорит: — Я не причиню вам вреда, Гэвин. Говорит огорчённо и обиженно, и это финиш, потому что Гэвин догадывается, спасибо, господи, он понял уже, и не надо, пожалуйста, делать из него виноватого. В другом ведь дело, совершенно в другом. — Ричард, я в курсе. Просто, если ты вдруг почему-то не знал, секс — это когда хорошо обоим. Э-э-э. Ну или сколько там в процессе участников. А не… вот это. Ричард моргает (по-нормальному, всего один раз), хмурится, наклоняет голову набок, и… — Но мне будет хорошо. Поверьте, я знаю, что делаю. И… — Я прошу вас, Гэвин. Пожалуйста. И это удар ниже пояса. Это, блядь, должно быть запрещено законом — нельзя выдавать подобные вещи с абсолютно каменным лицом и напряжённым, просящим взглядом, который, конечно, не собачий, но эффект — один в один. А ещё голос — проникновенный, глубокий, обволакивающий; раскачал себе кое-кто модулятор, да, пиздец подкрался, распрямился, размахнулся и затопил все шесть материков. Ёбаный в рот. И что теперь делать? — Гэвин? Ладно. Ладно, блядь. Знает, так знает. В конце концов, если что, всегда можно всё прекратить. — Ну… дерзай? «Боже. Только перестань светиться, как рождественская ёлка, умоляю тебя». Девианты что, в прямом смысле девианты: получил свободу, наслаждайся в нагрузку ебанутыми кинками? — Спасибо вам, — улыбнувшись, добивает его Ричард и кладёт руку на пояс халата. — Можно? «Нет, нельзя, трахай через халат». Ну что за вопросы?! — Блядь, Ричард. Конечно, можно. «Всё можно. Что уж тут теперь». Развязывает халат Ричард так, словно он рассыплется пылью или растает дымом от одного неверного движения. И точно также он прикасается и к Гэвину — попросив сразу же сказать, если будет хоть немного неприятно. Попросив немедленно остановить, если исчезнет желание продолжать. Как будто о таких вещах нужно отдельно просить — и смех, и грех, вот серьёзно. К счастью, Ричард наконец-то отлипает от лица: медленно гладит плечи и ключицы — кончиками пальцев, едва ощутимо, на самом деле; проводит ладонями по рёбрам и бокам, спускается к животу и начинает всё с начала, меняя последовательность, но оставаясь неизменно аккуратным. Руки у него — тёплые, не особо уверенные и очень бережные, и как-то это всё… Признаться честно, довольно уныло. И скучно. И заторможено. И несколько нелепо. А ещё немного щекотно, чуть-чуть усыпляюще и совершенно, целиком и полностью платонически; однако, наблюдая за Ричардом, Гэвин со временем начинает его понимать. Он чувствует, как улыбается, и сильно, прямо-таки исступлённо надеется, что мимика его не подводит — что его физиономия не складывается ни во что насмешливое, пренебрежительное или осуждающее, как ей, падле, свойственно. «А тебе ведь именно что любопытно, не правда ли? Любопытно помацать кожаный мешок». Конечно, всё тянется — Ричарда ведь никто не трогает, и члена у него нет. Ничто его не гонит, так куда торопиться-то? Господи, сколько лет ему самому было в его первый раз? Ещё шестнадцать? Или всё-таки уже семнадцать? Он… почему-то не помнит точно. Зато отлично помнит, как думал: «Охуеть, живая! Настоящая! Голая женщина!» — и как яростно хотелось на всё посмотреть и везде потрогать; вот только не было у него тогда ни ума, ни рассудительности, ни терпения, ни умения сдерживаться. У него и сейчас-то с этими добродетелями плохо, а тогда он был на двадцать лет моложе и, кажется, не особо трезв. И уж тем более у него не было — викторианской деликатности. Ричард безумно трогателен в своей осторожности: он прикасается ненавязчиво и легко — едва-едва, как будто имеет дело с надтреснутым стеклом, которое разобьётся от любого чиха, или напуганным зверем, который убежит и от чересчур твёрдого взгляда. Он безумно трогателен в своей сосредоточенности: он смотрит, не отрываясь и даже моргая значительно реже, чем обычно, словно боясь что-либо упустить; и постоянно хмурится, боже — можно подумать, перед ним не человеческое тело, являющееся очень нехитрой конструкцией, а задача, по сложности сравнимая с доказательством какой-нибудь гипотезы Римана. Он безумно трогателен весь — в чём нет абсолютно никакой необходимости. Во-первых, никто тут не собирается ни истерить, ни испаряться, ни сбегать, наоборот: все прекрасно осознавали, на что идут, и отступать не намереваются. Во-вторых, ну не настолько всё же кожаные мешки хлипкие. — Ричард. Поверь, я не развалюсь, если ты будешь действовать понапористее. Исследователь-экспериментатор прерывается, поднимает голову и с интересом спрашивает: — А вы хотите, чтобы я действовал понапористее? И Гэвин задумывается. Вообще он не дурак и потрахаться с огоньком, чтоб скрипела кровать, дрожали стены и паниковали соседи; и лениво пообниматься, чтобы даже улитки охренели и сказали: «Не, ребят, так вы никуда не успеете». Зависит исключительно от настроения, и сейчас настроения на ратные подвиги у него, пожалуй… нет. Он умудрился упасть в молодость и словить приступ светлой меланхолии — к тому же, ему вообще-то запретили распускать руки; а стоять, пока твой партнёр страстно танцует — такое себе развлечение. А вот если тот по-черепашьи вальсирует, вы вроде как и наравне. — Знаешь, а не очень. И Ричард, кивнув, продолжает своё тормознутое изучение — а Гэвин продолжает лежать и неконтролируемо улыбаться. И изучать Ричарда в ответ. Тот, если честно, похож на инопланетянина, как никогда прежде: на дружелюбного и вежливого рептилоида, прилетевшего к людям в надежде обогатиться знаниями, технологиями и прочей культурой, при том, что его цивилизация — гораздо более развитая. Вот было бы что исследовать, господи боже. А потом Ричард начинает целовать там, где только что гладил, и в этом он своеобразен так же, как и во всём остальном. То есть целует-то он нормально, но здесь и что-либо новое придумать сложно. Он просто ещё и… касается языком. Не лижет, не проводит — именно касается: точечно и буквально на секунду. И блядь, как же Гэвин надеется, что его ебало не выражает никакого паскудства. Потому что не делает Ричард чего-либо мерзкого, дурного или смешного — он всего лишь ведёт себя как девственник-рептилоид. Как в целом и должен себя вести. — Гэвин, не могли бы вы перевернуться? О, Южный полюс захотел изучить? Да пожалуйста. Разумеется, он перевернётся — заодно халат из-под себя вытащит, а то надоел уже. И полежит, и так даже лучше: о выражении ебальника волноваться не надо, не видит его никто. Впрочем, задуматься Гэвину всё же приходится, только совсем о другом: Ричард, проведя ладонями по его спине, спрашивает: — У вас есть какое-нибудь массажное масло? И он сначала совершенно теряется. А потом начинает ржать в подушку. Потому что никакого массажного масла у него, конечно же, нет, зато есть смазка для дрочки — хрен знает, можно ли ею благопристойное массажное масло заменить, но других вариантов, увы, не имеется. И как же иронично использовать смазку для дрочки не по назначению там, где сам бог велел использовать — по назначению именно прямому. Иронично и, сука, отражает. — Ох, прости, Ричард, сейчас, секундочку… Он роется в тумбочке, нашаривает грёбаный флакон и с ухмылкой протягивает его Ричарду. — Есть только это. Сойдёт? Тот, разумеется, не ведёт и глазом. — Да, спасибо. И честно начинает делать массаж. Как и все прочие его телодвижения, скорее расслабляющий, чем возбуждающий. И это, на самом деле, приятно. И даже очень. Пусть не совсем так — а точнее, совсем не так — как должно быть, но ему столько внимания не уделяли… да никогда. Господи, никто столько его не гладил и не относился к нему с хотя бы похожей терпеливой бережностью: странной, временами неуклюжей и, конечно, во многом исследовательской, но вообще-то Ричард не был обязан делать — всё вот это. Наверняка ведь можно было как-то… проще. А он делает. И не требует ничего взамен. И Гэвин лежит и откровенно млеет, да что там: он превращается в амёбу; продолжая улыбаться и ловить приступы светлой меланхолии, закрывает глаза и внезапно ощущает себя на все свои тридцать шесть лет. Не меньше, но и не больше. И пиздец, как обычно, подкрадывается незаметно. Ричард мягко просит его снова перевернуться, а затем, положив его стопы себе на колени, начинает массировать ступни. Неожиданно точными движениями: всё равно осторожными, но не настолько лёгкими, чтобы вызвать щекотку. И это не первый в жизни Гэвина массаж ступней, нет. И они у него вообще-то не то чтобы особо чувствительные. Но полностью одетый Ричард (ага, раздеться он и не подумал, вот точно девиантские кинки во все поля) сосредоточенно массирует ступни полностью голому ему, используя масло для дрочки, и что-то из этого набора — или же весь набор целиком — Гэвина… заинтересовывает. Как-то, блядь, крайне внезапно. И Ричард не может этого не видеть, но ему наплевать: он совершенно спокойно продолжает массировать ступни. Затем, никуда не торопясь, переходит к голеням. А затем — к бёдрам, и ёбаный же ты в рот. Мама, прости, твой сын — роботоёб, который в душе ржёт над чужими кинками, а потом обнаруживает в самом себе скрытые бездны, на пороге тридцати семи-то лет. Расслабился, блядь. Разомлел. А Ричард продолжает массировать ему бёдра — залипает пальцами на шраме (как залипал и на шрамах других, на спине и под рёбрами, с правой стороны), целует его по всей длине своим особенным образом, и следующий пункт назначения вроде как ясен, но нет. Нет. Ричард полностью игнорирует горячую точку и начинает своё путешествие сначала. И вот тут Гэвин начинает что-то подозревать. Начинает думать, что шутил про рептилоидов очень зря, когда Ричард всё также медленно и мягко гладит его по плечам, ключицам и шее, но со стояком это ощущается… несколько иначе. Чуть-чуть, блядь, острее. Начинает вспоминать, с кем имеет дело, когда по его бокам проводят ногтями; и от этого вполне невинного, на самом деле, движения его подбрасывает и прогибает — а ещё он, кажется, стонет. Да, да, он реально, блядь, стонет. И начинает смиряться, когда Ричард целует его без какой-либо страсти и напора, но с чувством: ощутимым и каким-то сложносочинённым — кажется, его пытаются успокоить и ободрить, но это неточно. А затем Ричард, глядя ему в глаза, одним единым, слитным движением проводит руками от его предплечий до колен — меняя силу нажатия, иногда задействуя ногти, ускоряясь и замедляясь в кажущимися случайными местах… И здесь уже нет никаких «кажется»: Гэвин стонет на весь дом, как самая последняя блядь. Сука, пиздец, господи боже, это же надо было — так проебаться. И ведь прикасаются к нему в местах, которые он раньше считал вообще не заслуживающими внимания и никак не относящимися к делу, так каким образом… Да как это возможно-то вообще? И он помог бы себе сам, у него, честное слово, ничего бы не отвалилось; однако его руки осторожно, но крепко перехватывают, когда до хуя остаётся — ещё дохуя. Ричард — хитрая, довольная, красивая, гениальная сука — улыбается, и качает головой, и целует его снова, и намёк здесь ясен — кристально. Он реально девиант, и они там, небось, все — наглухо поехавшие извращенцы. И Гэвина наебали, как последнего лоха; а ещё его продолжают гладить, и целовать, и мягко удерживать, когда он тянется к члену — чисто рефлекторно; и снова гладить, и снова целовать, и царапать; и ему хорошо, да, боже, ему очень хорошо, и он ни о чём не жалеет и жалеть не собирается, но… Но он не выдержит подобного — долго. Он всё-таки — всего лишь человек. А Ричард повторяет этот свой хитровыебанный фокус с единым движением, даёт прохрипеться, повторяет ещё раз и смотрит ему в лицо, кажется, не моргая вообще. Смотрит так, словно видит некое откровение свыше, от этого их рА9. И после третьего повтора Гэвин наконец вцепляется ему в плечи, потому что ему уже на всё наплевать, он тупо больше ничего не может — и шепчет, так как не способен говорить: — Ричард, Ричард, пожалуйста, я не могу… Либо дай кончить, либо убей. И он правда сделал бы всё сам, но его руки снова перехватывают — и кажется, он тихо скулит, а затем чувствует на своём члене пальцы Ричарда. И Гэвину хватает буквально пары движений для того, чтобы ослепнуть, оглохнуть и отлететь.

***

Он сидит, облокотившись на спинку кровати, и курит, стряхивая пепел в чашку, которую не жалко ничуть, потому что она засрана в полные нули. Прямо как он сам, и надо бы дойти до ванной, однако сил на это что-то нет. А ещё прямо как мягонькая бежевая одежда Ричарда, который сидит сбоку в позе по-турецки, и довольно гладит его колено. И Гэвин пялится на этот пиздец. И спускается по Кругам Ада вниз — к самому центру вселенной. Сначала он думает, что у него теперь имеется множество вопросов к роботоёбом, и он далеко не уверен, что хочет знать ответы — на них все. Затем он размышляет о вопросах, которые ему следует задать самому себе, но это, пожалуй, стоит оставить как минимум на завтра. Потом он вспоминает, что планы — штука ненадёжная и строить их очевидно глупо, однако Ричарда всё же (и вот теперь-то самое время!) надо раздеть: пихнуть его шмотки в стирку и выдать что-нибудь из своего. И вот это всё — ерунда и поправимо. Настоящая проблема кроется ниже. Гэвина наебали, усыпив бдительность, и это забавно — правда, забавно и только, он ведь изначально не был против и не остался внакладе: хороший был секс, и фокусы показали интересные. Плохо то, что его наебали ещё и на самом старте. — Ты говорил, что тебе будет хорошо. Ну и где? Потому что не было Ричарду хорошо. По крайней мере, и близко не так, как было Гэвину, и вот на это он не соглашался. У него, блядь, всё же имеются принципы. Ричард отдирает взгляд от его колена — что характерно, не переставая его поглаживать — и с недоумением отвечает: — Но мне было — очень хорошо. И вот… — Как? Как, блядь?! Он практически не менялся в лице, но в случае Ричарда, ладно, окей, это не показатель. Но ведь с ним не произошло — ничего вообще: никаких там… прогибов, нарушений координации или… да хоть чего-нибудь. Он и остался совершенно таким же, каким и был: собранным, спокойным и аккуратным — в отличие от кожаного мешка, который и представлять не хочет, как сейчас выглядит. Так как?! — Во-первых, я хотел, чтобы вам было хорошо, и вам было хорошо — как следствие, было хорошо и мне. Охуительно, блядь. И это, может, и — ха-ха! — хорошо, вот только работать всё должно немного не так. — А во-вторых? И Ричард, посветив жёлтым и отведя на какое-то время взгляд, отвечает медленно и как-то… даже не серьёзно, нет. Он отвечает торжественно: — Андроиды не испытывают боли, Гэвин. Я не почувствую её никогда, но я видел её проявления, и они чудовищны. И я знал, что у боли существует высшая противоположность, но знать и видеть — разные вещи. И уж тем более разные вещи — знать и уметь вызывать. Я… невыразимо рад, что способен на это. Человеческая жизнь кажется мне теперь… менее несправедливой, и я очень благодарен вам за то, что вы мне доверились и дали возможность — убедиться. И Гэвин, с определённым трудом это осмыслив, всё же срывается в центр вселенной. И возвращается из него — к самому началу. Вспоминает их с Ричардом первую встречу, и его слова о протоколах, которые улучшали дружно и коллективно, и господи, как же он тогда, помнится, про себя ржал. Однако теперь ему не смешно ничуть. Ведь если это — «посланник» Нового Иерихона, то андроидов и впрямь стоит бояться всем, но не по причине их силы и интеллектуальных вычислительных мощностей. А потому что они вцепятся, вывернут и выебут жалкий человеческий мозг «вечностью», а затем — залюбят, блядь, до смерти то, что ещё осталось. А ты и рад будешь, да. И это — полный пиздец. Гэвин бросает сигарету в чашку, подтягивает колени к груди и закрывает руками глазами — и сразу же слышит шорох одеяла и тихий голос Ричарда. — Гэвин, что случилось? Я… сказал нечто неприемлемое? Кажется, сначала он несколько хрипит, но потом всё же приходит в себя: — Нет, Ричард. Всё в порядке. Ничего неприемлемого ты не сказал. «Пиздецки странное — да, ну так это уже должно быть привычным». Ему не верят — Гэвин чувствует, как Ричард пододвигается к нему и нависает, не решаясь коснуться. — Вы… плачете? Хороший, блядь, вопрос. Он… близок, но, пожалуй, нет: нечем ему уже — отистерил он своё, и осталась сплошная мелочь, которую вполне можно сдержать. Вдох, выдох, вдох — ага, да, всё нормально. — Нет, и не собираюсь. И вообще запомни, мужики не плачут, мужики ссут глазами. — Боюсь, — совершенно серьёзно отвечают ему, — это не соответствует истине, Гэвин. И он отрывает руки от лица, потому что да ладно, блядь — кто бы мог подумать, а он-то и не подозревал, и искренне верил, что глазами ссал после того, как кое-кто тут пулю поймал. Новоиерихонский шутник что, правда даже настолько тупую шутку понять не может? И слабая улыбка Ричарда вкупе с прищуренными глазами отвечают ему, что вполне может — это Гэвин внезапно разучился в сарказм. И всё происходящее настолько нелепо, неловко и нереально, что он… Он запрокидывает голову и неожиданно для самого себя смеётся — открыто, громко и от всей души.