Среди Пионов

Лазурный нервно и тяжело выдохнул, после сел ровнее и прочистил саднящее горло. Держать спину ровно и сидеть не двигаясь выходило с натяжкой, а расслабиться и расплыться на стуле, как советовал старший, не получалось и вовсе, поэтому Соник заставлял себя имитировать релаксацию на сколько это было исполнимо.  — Не уверен, но.. — он говорил вяло, слабо, немного сиплым тенором. — В голове вроде пусто. Юноша врал. Самовлюбленно и немного нагло, он считал, что эта ложь во благо, не хотел совершать ошибок, которые не сможет исправить. — Вроде? — с легкой улыбкой уточнил мужчина, стоящий за его спиной, сложив руки под грудью. Шедоу прекрасно знал, что это его «вроде» ложь, от того наблюдать за ним становилось все более интересно. — Молю, просто продолжай. — обессилено попросил юноша на выдохе, закрывая уставшие глаза, а затем опуская руки по швам и позволяя своим коленям разойтись в разные стороны, принимая таки удобную для себя позу на не очень удобном барном стуле. — Иначе мы тут до утра завязнем, уточняя одни и те же мелочи друг у друга, как душевнобольные. — пояснил Соник, опуская плечи и притупляя рефлексию относительно симпатичного мужчины в его доме.  Он не вынесет думать о нём так много. Он нуждался в паузах. — Ладно, не сердись. — баскетболист улыбнулся и умолк, не решаясь злить очень нервного крошку ежа дальше. Он засек минуту, бегло глянув на висящие на стене часы.  Минуту в полной тишине, рушимой только монотонным тиканьем циферблата в часах. С виду могло казаться, что этого времени слишком мало для чего угодно, но его вполне хватает для рефлексии над той или иной мыслью, упорядочивания отличного или же отвратительного плана, принятия важного решения. В случае юного баскетболиста минута тишины вкупе с вышедшим из его поля зрения Шедоу помогла ему сменить вектор мысли и вышвырнуть из своего разума потрясающий образ мужчины, мешающий ему сосредоточиться.  Мальчишка стал медленнее моргать, перестал в панике метаться глазами по комнате, пряча их от алых глаз знакомого, успокоил колотящееся в груди сердце, начал ровнее и медленнее дышать и, в конечном результате, расслабился и обтёк на барном стуле, перестав нервно сжимать ткань своего банлона на ребрах узловатыми пальцами с покрасневшими костяшками. — Двигаемся дальше? — тихо поинтересовался баскетболист за спиной Соника, стараясь не рушить сложившуюся обстановку и не мелькать перед расфокусированым и мутным взглядом мальчишки. Юноша слабо кивнул.  Ему была нужна эта минута. И как мужчина смог это понять? Лазурный обязательно спросит его об этом, но не сейчас, позже.  — Отлично.  Шедоу одобрительно улыбнулся, понижая звонкость своего голоса до самого низкого, граничащего с шепотом, деления.  Он тихой поступью отошел от юноши на несколько шагов, рыща глазами вещь, которая бы помогла бы ему воплотить задуманное. Ему повезло, что мальчишка был малость неряшлив – в силу своего возраста, по мнению мужчины – и искомая вещь бросилась в глаза практически сразу.  Это была бандана темно-синего цвета с свойственным ей узором Пейсли. В любой другой ситуации баскетболист бы покачал головой на юнышеский бардак и театрально вздохнул, но сейчас он был благодарен и этому. Развязанная и слегка мятая бандана мирно покоилась на антресольной полке, встроенной в шкаф, дабы использовать пространство по полной. Рядом лежали всякие мелочи по типу мятых мелких банкнот, центов, ключей от дома, чеков из продуктового, которые Соник всегда забывал выбросить, удостоверения, флакона с любимым парфюмом, бальзамом для губ со вкусом вишни, начатой пачки жвачек и прочим, чем обязательно нужно воспользоваться перед выходом из дома – за исключением чеков – или взять с собой, непосредственно. Мужчина в два шага преодолел расстояние, отделявшее его от головного убора, и, схватив его пальцами, вернулся. — Обострим твои чувства. — пояснил Шедоу, пока складывал бандану в несколько раз на своем согнутом колене. Так будет удобнее им обоим.  — Что?.. — Соник распахнул глаза от неясности. — Эй!  Однако внести хоть йоту ясности у него не вышло: на глаза тут же легло что-то мягкое и лишило его зрения, погружая во тьму.  Соник потянулся руками к глазам и коснулся повязки кончиками пальцев, она была туго завязана в два узла на затылке.  Вещь, которую ему повязали была немного шероховатая на ощупь и источала тонкий знакомый запах: нотки амброксана, ветивера, мускуса и бобов тонка. Так пах его парфюм. — Моя бандана?.. — поинтересовался лазурный, когда к нему снизошло осознание того, чем ему завязали глаза. — Да.  — К чему это? — спросил юноша, не торопясь избавляться от повязки. — Когда мы не видим, что происходит вокруг нас, то все остальные чувства обостряются. — объяснил Шедоу, он сомневался, что Сонику это было неизвестно, но на всякий случай проговорил довольно очевидную вещь даже для малыша.  Ему несомненно нравилось наблюдать за тем, как детские изумрудные глаза внемлют всему тому, о чем он говорит. Однако в этот раз пришлось ориентироваться на легкую, но довольную улыбку. Соник тоже был рад его слушать. Даже если он прекрасно знал то, о чем говорил ему баскетболист.  — Мы начинаем полагаться на слух, запахи и то, что можем потрогать или попробовать на вкус. — продолжил он, склоняясь над ухом юноши, замечая как тот реагирует на его движения, хоть и не видит его: Соник шевелил ушами, полагаясь на звуки, сопутствующие действию мужчины, его шепот, который теперь доносился не со спины, а сбоку и слегка дрогнул от легкого ветерка, возникшего рядом и мазнувшего по его слегка влажной шее. — Ведь глазам мы доверять больше не можем. — Шедоу улыбнулся, подмечая эти мелочи. Теперь он был уверен в всепоглощении лазурного. — Моя задумка такова: опираясь на свое обоняние, осязание, вкус и, возможно, слух, ты должен будешь рассказывать мне о том, что у тебя в голове. — мужчина постучал кончиком пальца по левому виску юноши, объясняя, что для этой своеобразной «игры» ему необходимо просто озвучивать свои мысли вслух. — Скажи мне, когда начать. — попросил мужчина. Лазурному не потребовалось много времени на размышления. Он не раздумывал и нескольких секунд о принятии решения запустить механизм игры. Ему было интересно попробовать почувствовать больше, чем просто увидеть. — Думаю.. можно. — кивнул Соник с пониманием своей роли и поставленных ему задач. Он сидел, облокотившись лопатками на спинку барного стула и расправив в меру широкие плечи, точно балансирующий над пропастью отчисления студент, прогулявший семестр, перед серьезным экзаменатором.  Юноша, более, чем вероятно, не знает ни одного билета, но уверен в том, что сдаст экзамен, рассчитывая на госпожу удачу.  Однако на экзаменах нет повязки на глазах, скрывающей окружающий мир, словно внезапный сумрак. Это слегка возбуждало, доводило до исступления итак обострившиеся ощущения. Лёгкая дрожь пробегала по узловатым пальцам, едва сдерживаемая внутренней мнимой собранностью — ведь в шаге от него было нечто важное, почти сакральное. Воздух в студии был наполнен предвкушением и слегка уловимым нетерпением. В тишине слышались едва уловимые звуки: шорох одежды, чужое дыхание, треск мятой фольгированной упаковки и приглушённый стук – быть может, кусочка шоколада, осторожно отломленного заботливыми руками. Вместе с шагающими с ним об руку звуками юноша чувствовал, как пространство вокруг сужается, сосредотачиваясь в одном единственном моменте. Остальное всё отступало – стены, время, память – и оставалось только томительное ожидание. Оно зрело в нём, как слово, застрявшее на пороге губ: медленно, терпеливо, с тем вкусом, что предшествует вкусу. Рядом сквозило движение. Тихое, почти интимное. Соник почувствовал приближение, а вместе с ним и тонкий запах, неуловимо сладкий, как если бы аромат был чьим-то обещанием, в которое мальчишка непременно бы поверил. — Славно. — с тёплой улыбкой произнёс высокий баскетболист, мягко наклонившись к ушку лазурного и бережно поднеся к его губам ароматную дольку тёмного шоколада. Шедоу был рад слышать это согласие. Рад так, как радуются только однажды: искренне, без соблазнительных фантзий. — Плавно втяни запах пространства поглубже носом и постарайся погрузиться в него. — посоветовал ему мужчина, поднеся к носу юноши шоколад, и надламывая его пальцами одной руки.  Чужой нос почти сразу начал заинтересовано шевелиться, знакомясь с окутавшим его сладким молочным ароматом. — А теперь открой рот и чуть высунь язык.  Юноша послушно исполнил просьбу и разомкнул свои зацелованные ранее им губы, чуть высовывая язык за границу зубов, ожидая кусочек шоколада. Он уже знал, что в его руке. Мужчина осторожно протянул руку к губам, держа в пальцах ломтик сладкого греха тающего от одного прикосновения. Тело напротив, с завязанными глазами, замерло в ожидании, губы приоткрыты, дыхание с частыми паузами, словно в истоме. Шоколад коснулся чужих губ, сначала едва, дразня, как долго ожидаемый поцелуй. И только потом, уверенно и с ласковой настойчивостью, мужчина положил соблазн на язык того, кто в этот миг принадлежал только ему, мягко толкнув сладость за ровную грань белых зубов. Лазурный томно вздохнул, вкушая тёплую роскошь, словно принимая внутрь не просто сладость, а чужое желание. Он неторопливо смежил веки, позволяя вкусу разлиться по небу – насыщенному, бархатистому, с лёгкими молочными нотками. Шоколад таял медленно, оставляя на языке тёплый и сладкий след. — Что ты сейчас чувствуешь? — тихо поинтересовался Шедоу, скользя алым взглядом по телу лазурного, задерживаясь на созерцании его дрожащего от частоты дыхания торса. В нём негой плескалась истома, и мышцы живота подчинялись её сладкому зову. Они ритмично сокращались, словно вырезанные из мрамора, обрисовывая точёные, манящие формы, скрытые, но туго обтянутые банлоном. Они дразнили взгляд своей упругостью и, вероятно, мягкостью, о которой Шедоу в тайне мечтал узнать. — Не обязательно подбирать подходящие метафоры или красивые эпитеты. — мужчина медленно, с особой нежностью провёл пальцами по мягким прядям его иголок, стараясь успокоить юное дарование. Его ладонь замирала на мгновение, будто впитывая тепло взволнованного тела, а затем вновь продолжала ласковое движение. — Просто говори то, что первое пришло на ум.  Соник утвердительно кивнул в знак того, что он услышал совет. Его мысли медленно плелись, перебирая в памяти прошедшее и пытаясь понять, что ему сказать и как в целом выразить вкус, ведь сладкое оно везде сладкое.  Ему было даже немного смешно с того, что он не может описать, что ощущает, когда ест свой любимый шоколад. — У него сливочный вкус, словно прикосновение детства. — заговорил Соник, облизывая сладкие губы и проглатывая растаявшую на языке дольку. — Это мой любимый сладкий утешитель из многих тех, что мне доводилось пробовать. — мальчишка счастливо улыбнулся, определенно вспомнив дорогой сердцу момент из прошлого, который он бережно хранил в самом затерянном уголке своего шкафа воспоминаний. — Будучи ребёнком, безудержно влюблённым в баскетбол, я был настоящим оторвой и грозой всех баскетбольных площадок в радиусе нескольких километров: я приходил домой с израненными, облепленными пылью коленями, покрытыми глубокими царапинами и засохшей кровью; с ободранными локтями и ладонями, а порой и с разбитым мячом носом, по которому всё ещё стекала тонкая струйка крови; с болезненно распухшей, пульсирующей лодыжкой, заставлявшей меня прихрамывать до самого дома. — он усмехнулся, вспоминая прошлое и совсем юного себя. Его губы тронула ностальгическая улыбка, меняя волнение на уют, ведь там, в детстве, осталась, вероятно, его самая лучшая версия. — Я был тем самым мальчишкой, чьё лицо знали в местном травмпункте так хорошо, словно оно было моей визитной карточкой. Медсёстры и врачи уже не спрашивали, как и где я получил новые травмы – достаточно было взглянуть на мои грязные, окровавленные повязки и синяки, разноцветные как осенние листья, чтобы понять: это плоды моих упорных тренировок и страстных матчей.  — гордо заявил Соник, театрально скрестив руки под грудью, будто позировал для памятника собственной доблести. В его глазах разбитые колени и локти были не просто травмами, а служили почти боевыми наградами. С иронией он отмечал про себя, что если бы шрамы действительно украшали мужчину, то он с легкостью бы получил право позировать на обложку популярного журнала. — Их взгляды были полны терпения и тихого уважения – ведь они знали, что эти раны не случайны, а рождаются из любви и безудержного стремления к игре, которая стала для меня смыслом всего вокруг. Каждая царапина и каждый синяк носили в себе истории – истории борьбы, поражений и маленьких побед, в которых я учился быть сильнее, смелее и, в конце концов, собой. — поделился лазурный, сопровождая свой монолог сияющей улыбкой и легким румянцем на щеках. Шедоу стоял рядом, внемлющий чужому повествованию с легкой улыбкой. Его взгляд был устремлён в собеседника с привычной сосредоточенностью и мягким оттенком восхищения, отражающимся в блеске радужек.  — Так-так… А какую роль во всём этом сыграл шоколад? — с нескрываемым интересом уточнил мужчина, лениво опираясь поясницей о барную стойку. Он сложил руки под мягкой грудью, словно собирался заслушивать признание в шалости или дурном поступке, но во взгляде плясали яркие искорки любопытства. — Ах, да! Шоколад! — оживленно воскликнул Соник, а улыбка вспыхнула озорной волной света. — После того как врачи заматывали мои многострадальные «боевые отметины» – а их на мне, признаться, хватало – настроение по выходе из отделения травматологии, как правило, оставалось под кушеткой в процедурной. — Соник смущённо почесал кончик носа, лёгким, почти невесомым движением, полным задумчивой и смущения. Его излюбленный жест стеснения, напоминающий о мальчишеской застенчивости, спрятанной за ураганной скоростью и храброй наружностью. — Впереди меня неизменно ждали лекции врачей о важности бережного отношения к собственным конечностям, словно я хрупкая китайская ваза династии Мин. — на этом своего затянутого и пышного монолога лазурный мученически закатил глаза под банданой, явно страдая так же, как и десять лет назад. — А так же сдержанная и усталая,  ругань отца, в которой, впрочем, всегда сквозила лёгкая обречённость. Он прекрасно понимал, что его поучительные слова в мои семь лет не более чем просто белый шум, но все же обрушивал на меня сухую ироничную отповедь, в духе: «Ну ты же знал, чем это закончится!». — он неловко почесал шею кончиками пальцев. Обнажать душу и делиться чем-то настолько личным было для юноши непривычно, но этому мужчине он уже был готов рассказать многое, даже самые стыдные истории из детства.  Мысли об этом заставили его замолчать на мгновение и виновато прикусить губу, что не осталось без чужого внимания. — Всё в порядке? — негромко, почти шёпотом, поинтересовался Шедоу, уловив в языке тела юноши нечто тревожное, ускользающее.  Его взгляд был внимательным и мягким, полным молчаливого участия. Он осторожно прикоснулся к его руке – той самой, которой тот до покраснения расчесал шею. Теплые пальцы Шедоу мягко, но настойчиво обхватили его, словно стараясь передать через прикосновение немного спокойствия и чуть-чуть устойчивости, которых в этот момент так не хватало. Он остановил это нервное, почти бессознательное движение и слегка сжал его тонкие, чуть дрожащие пальцы, задержав прикосновение дольше, чем требовалось по ситуации, словно не хотел отпускать. Баскетболист аккуратно опустил его руку, при этом взглядом скользнув к шее. Осторожно, с невесомой заботой, он опустил пальцем ворот баллона, приоткрывая кожу. В тусклом свете лампы царапины казались особенно яркими. Почти алыми следами тревоги. Шедоу нахмурился. Эти мелкие раны стоило обработать, иначе они будут зудеть и жечь от любого прикосновения ткани, воды или ветра, доставляя ненужную боль. Но сейчас его волновало не только это. Было в этом молчаливом жесте что-то большее — почти интимное. Его прикосновение не просто успокаивало, оно говорило: «Я рядом. И я вижу». Он провёл подушечкой пальца вдоль одной из царапин — едва касаясь, почти неосязаемо, будто боялся причинить ещё большую боль. Но в этом жесте чувствовалась странная нежность, почти трепет, как будто перед ним было не тело, а что-то хрупкое и бесконечно ценное. — Не стоит так себя терзать. — прошептал Шедоу, и голос его был низким, бархатистым, как тёплая и дождливая ночь. — Если ты не хочешь о чем-то говорить, то не нужно это выдавливать из себя или заставлять. Мы в любой момент можем прекратить, только скажи мне. — мужчина задержал взгляд на чужих губах.  Они оставались слегка вспухшими, зацелованными, с тёплым медовым отблеском. Именно по ним, по едва заметному дрожанию, краткому сжатию или привычному прикусыванию, он мог бы догадаться о тревоге, проскальзывающем напряжении или неуверенности, таящихся под внешним спокойствием. — Я просто.. — начал было Соник, но замолчал, тяжело сглатывая, стыдясь своей слабости. Шедоу не настаивал. Вместо этого он тихо приблизился, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Его лоб чуть коснулся виска лазурного. Почти незаметный жест, ни на что не претендующий, но такой по-домашнему тёплый, дарующий чувство собственной важности. Юноша не торопился с ответом, лишь впился аккуратно опиленными ноготками в чужую ладонь, словно пытался ухватиться покрепче и удержать мужчину.  Возможно, это было немым ответом.  Он сидел тихо, казалось, что даже дышал с паузами, будто прислушивался: не к словам, а к тому, что было спрятано между строк. К тишине, что становилась смыслом.  Его плечи медленно опустились, как будто он позволил себе впервые за долгое время расслабиться. Вероятно, так оно и было. — Я... не привык к тому, что моя  болтливость может иметь право быть услышанной и не быть осужденной. — наконец прошептал он, почти неслышно. — В детстве я часто слышал от посторонних, что много болтаю, что мужчина должен быть сдержан и молчалив, уметь проявлять только свои положительные стороны, скрывая недостатки.  Голос его был будто натянутой струной, которая вот-вот сорвётся с ноты и лопнет.  Ему было горько и обидно.  В этот момент Шедоу почувствовал, как в груди что-то больно сдавило, а горло неприятно засаднило.  Ему стало больно. Больно за чужую надломленную жизнь, испорченную въевшимися стереотипами.  — Не молчи ради того, чтобы быть удобным. — сказал он тихо, глядя в окно, дождь немного стих, даруя тишину ночи и возможность выспаться всем жителям Нью-Йорка. — В мире нет «идеального мужчины». — произнёс он наконец, медленно, с тяжестью в голосе. — Это просто вымысел: собирательный образ, в который вложили лишь положительные мужские качества и отмели все минусы. Его придумали женщины, перечитавшие до эйфорийной тошноты романы о рыцарях. — добавил мужчина с кривой усмешкой, словно извиняясь за собственный цинизм. — Я не ищу образ, я хочу узнать тебя со всеми твоими словами, чувствами, слабостями. Ты не обязан быть другим. — прошептал Шедоу. Губы лазурного тронула легкая улыбка, как у того, кто уже почти решился довериться, но пока держится на почти стертой грани. В этом молчании было что-то тонкое, сравнимое с крылом стрекозы на лугу: сломается от неосторожного касания. — Ты можешь болтать сколько хочешь, Соник. — прошептал он в его иглы.  Лазурный медленно кивнул, соглашаясь с мнением Шедоу. Он и сам это понимал задним числом, но, вероятно, нуждался в том, чтобы услышать эти слова от кого-то, кто не был ни родителем, ни старым другом. Симпатичный мужчина, с которым он страстно и жадно целуется весь вечер, вполне его устраивал. Возможно, он не просто устраивал Соника как вариант, а начинал по-настоящему нравиться. — Порой мне кажется, что я тебя себе тоже выдумал. — с легкой усмешкой произнёс юноша, протянув руку к своей бандане. Его пальцы медленно, почти лениво, сдвинули синюю ткань с цикличным рисунком на лоб, обнажая глаза, долго скрытые от света. Он моргнул несколько раз, словно стремясь прогнать наваждение, и попытался как следует рассмотреть сидящего рядом с ним мужчину. Того самого, чей голос, глубокий и властный, звучал с какой-то гипнотической притягательностью.  — Может, это всё последствия совокупности травм головы в детстве? — продолжил Соник, стуча кончиком указательного пальца по виску. — И теперь мне просто мерещится образ идеального.. друга, а по факту его не существует. — он негромко рассмеялся, и в его улыбке мелькнули острые клыки, делая улыбку лишь обворожительнее. — Баскетбольный мяч не настолько тяжелый, Соник. — одобрил шутку Шедоу, слегка улыбаясь. — И им управляют руками, а не головой. — Не придирайся. — прыснул лазурный, выдернув свою руку из чужых цепких пальцев. — Я к тому, что от баскетбола страдали не только мои руки и ноги. — уточнил он. — В кабину тоже иногда прилетало.  — Что это за выражения?.. — баскетболист на мгновение смутился. — А впрочем.. Скордж сказал бы точно так же. — он тихо выдохнул, но не стал ничего возражать. Мужчина уже смирился с тем, что отучить миллениалов ругаться не в его силах: со Скорджем, по крайней мере, не вышло. — Ему тоже частенько «прилетало в кабину» от Райдера и Тернера, когда он только начал с нами играть. — Шедоу хмыкнул, чуть улыбаясь. Воспоминание явно не из тех, которое уместно озвучить за чаем. Разве что после третьего бокала вина и при плотно задернутых шторах. Вероятно, именно поэтому это воспоминание так ему и нравилось. — Интригует. — посмеялся мальчишка. — Я смогу услышать эту историю? — Спроси об этом Скорджа. Он явно расскажет интереснее меня: с прямыми цитатами и яркими описаниями. — Шедоу с лёгкой улыбкой повернулся к юноше, почти уткнувшись в него носом. Расстояние между ними исчезло, границы дозволенного стерлись, оставив только теплое ощутимое собственной кожей чужое дыхание.  Он немел каждый раз, когда их глаза встречались так близко, и этот раз не был исключением. В этих радужках цвета весенней травы мерцал едва уловимый, но отчётливо чарующий блеск, теряясь лишь тогда, когда расширялись бездонные зрачки. И эта улыбка.. Боги, как она была безупречна. Губы уже потеряли свою пухлость после поцелуя и вишневый оттенок. Жаль. Ему хотелось вернуть им былое влечение, от которого внизу живота затягивался узел напряжения. Вновь зацеловать их до нестерпимой боли, пока его не остановят, лишь бы они вновь носили последствия его неконтролируемой силы и желания, вложенных в их каждый поцелуй. — Ты громко думаешь. — нарушил тишину Соник, широко улыбаясь, наслаждаясь моментом осознания, настигшего мужчину.  В его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с паникой – радужки глаз затравленно метались из угла в угол, как будто надеялись в последний момент всё переиграть, скрыть, стереть. Щёки налились предательским жаром, даже скулы казались напряжёнными, будто сжаты от стыда. Он слегка сжал губы, размышляя над оправданием, однако лазурный его и не ждал. Юноша редко мог застать настоящие эмоции Шедоу, и потому каждый такой момент он ценил и старался запечатать в один из конвертов своей памяти. Но стыд – такой открытый, незащищённый, искренний – он видел впервые. И в этом было что-то обескураживающе красивое. Смущённый Шедоу оказался неожиданно... соблазнителен. Не потому, что стал слабее. А потому, что на мгновение стал живым: ранее заблокированным образом для Соника. Шедоу моргнул, словно очнувшись, и резко отстранился, будто забыл, как вообще дышать. — Прости. — хрипло буркнул он, отворачиваясь.  Баскетболист молча прижал кулак к губам: сдержанно, почти бережно. Пальцы были сжаты крепко, напряжённо, будто в них он собрал всё, что не мог позволить себе выразить иначе: смущение, злость, волнение — всё разом. Губы слегка коснулись костяшек, жест полуосознанный, застрявший где-то между рефлексом и стремлением скрыть собственную реакцию. Это было нечто интимное: момент, в котором он, может быть, и не хотел, чтобы его видели. — Просто… задумался. — Я заметил. — хмыкнул Соник, скрестив руки на груди. — Ты так прозрачно думаешь, что я почти вижу твои мысли, как субтитры на экране. — он наклонился вперёд, толкая мужчину локтем в бок, заставляя обернуться. — И рейтинг фильма не PG-13. Шедоу закатил глаза, однако его губы предательски дрогнули: он хотел улыбнуться, возможно даже посмеяться. — У тебя очень богатая фантазия, Соник.  — Может быть. — согласился лазурный. — Или я просто знаю, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю.  — И?  — А потом ты жадно пялился на мои губы, будто собирался поцеловать, но в последний момент забыл, как это делать. — Мог бы напомнить. — бросил Шедоу небрежно, скользнув по нему алым взглядом через плечо, но в голосе промелькнула едва уловимая искорка, почти насмешка. Соник вскинул брови, удивлённо хмыкнув. — Шедоу, я не знал, что ты умеешь шутить. — Порой ты невыносим. — пробормотал Шедоу с легкой улыбкой, чуть обнажая зубы. — А ты слишком серьёзен. — парировал Соник, ткнув пальцем в его бицепс.  — Один – один, синий.  Смех, заполнивший собой уютную студию, вырвался у них одновременно – лёгкий, искренний, с неловким оттенком излишнего флирта, граничащего с иронией. Один – чуть откинулся назад, прикрыв глаза, будто смех был для него неожиданной отдушиной. Уголки его губ дрогнули, как будто он пытался удержать серьёзность, но безуспешно. Другой наблюдал за ним, тоже смеясь, но уже тише, словно боялся спугнуть это мимолётное, редко заставаемое мгновение. Смех постепенно утихал, но глаза обоих ещё сияли – не столько от забавы, сколько от присутствия друг друга.  Шедоу отвёл взгляд первым. Он провёл пальцами по уголку губ, нарочито стараясь стереть случайно вырвавшуюся улыбку. Она совсем не подходила его амплуа.  Соник задержался чуть дольше. Его взгляд медленно скользнул по четко выточенному профилю Шедоу, задерживаясь на каждой детали – как будто пытался запомнить именно этот редкий миг: момент, когда сам дьявол во плоти утратил власть над собой и своим телом, уступая своим низменным желаниям. Привычная лазурному и ему самому сдержанность треснула, и под ней проступило нечто опасное – жажда, желание и плохо скрываемая уязвимость. Юноша не спешил отворачиваться. Он позволил себе смотреть: на чёткую линию челюсти, напряжённую, будто сдерживающую нечто дикое; на губы –приоткрытые, чуть влажные, всё ещё хранящие след смеха, в котором прозвучало больше, чем он готов был признать; на шею, где под кожей медленно бил пульс, выдавая то, что сам Шедоу, возможно, пытался скрыть. Это было не просто любование – это было вожделение, завуалированное вниманием. Его взгляд гладил, пробовал на остроту, впитывал. Он хотел запомнить именно этого Шедоу – не ледяную маску, не безупречную форму, а живое тело с дыханием, жаром и трепетом, который, быть может, предназначался только ему. Юношеское желание витало в пространстве: такое горячее, почти осязаемое, моментами умоляющее. Шедоу знал о нём, ощущал его кожей, словно жар от костра с трескающимися щепками, к которому нельзя подойти, но и отойти уже не получается. В этот миг внутри него что-то надломилось: звонко, будто под кожей порвалась старая, ржавая цепь. Он мог ощутить как звенья, натянутые годами сдержанности и самообладания, внезапно разогнулись. Он сам позволил себе сбросить строгий ошейник. Мужчина долгое время сравнивал себя с псом, которого слишком долго держали на привязи: он привык к своей будке и тугому ошейнику на горле, но в тайне мечтал о снятом ошейнике раба. Тот, кто всегда держал себя на натянутом поводке и думать не мог, что спасением окажется мальчишка и его стиль жизни с полным отсутствием правил. Свобода, хаос, необратимый поток эмоций – именно в этом Соник видел жизнь. Шедоу не планировал влюбляться. Не хотел.  Он был старше, опытнее, черствее. А Соник.. он был слишком живой, слишком молодой, слишком настоящий. Он сиял, подобно солнечному лучу. Баскетболист думал о сложностях, которые могут и возникнут в таких отношениях, где одному уже за тридцать, а второму даже нет двадцати. Они рискуют потерять себя, утонув друг в друге. Но как бы он ни пытался себя удержать, уже было поздно. Сердце предало его первым. Соник же просто следовал зову сердца и уступал своим желаниям. Он лишь чувствовал, как тянет в нижней части живота до исступления, заставляя его сжимать бедра и чаще дышать. Он знал, что должен отвести глаза и дать Шедоу пространство, снова вернуться за границу друзей, которые позволяли себе влажные поцелуи. Но тело не слушалось. В юноше боролось множество ощущений, малознакомые, они сводили его с ума, и он становился жаден, помышляя познать саму их суть и испытать каждое на двести процентов из положенных ста. Жаркое, липкое желание, отдающее сильной дрожью в пальцах и предательским пульсом голубоко в горле.  Томная, кричащая о запретом внутри пламени страсть, жаждущая вырваться наружу и окутать огнём два слегка вспотевших тела.  Внутренний порыв, рвущийся наружу, охотясь за малейшей брешью или трещиной, чтобы выплеснуться и окутать лишенное всего рационального тело томительными и судорогами исступления. И, безусловно, его не покидал страх – тонкий, неведомый, прозрачный. Страх перемен. Страх стать другим рядом с Шедоу: более уязвимым, мягким, пассивным. Он боялся ступить в его тень. Боялся смотреть на мир из-за его плеча, уступив инициативу, ритм, власть. Боялся, но хотел. Лазурный понимал: чтобы быть с ним, придётся довериться. Отдать не только сердце, но и всю свою жизнь. Жить по его правилам – значит принять ту тихую, но неотвратимую власть, что рождалась не из давления, а из любви, зрелости и прожитых лет. Шедоу был заметно старше, неоспоримо. В нём чувствовалась та самая внутренняя сила, которая приходит со временем: спокойная, надёжная, не требующая доказательств. Он точно знал, чего хочет, и умел вести – твёрдо, но не ломая, а направляя.  Тем не менее Соника что-то тревожило. Спокойствие Шедоу казалось почти пугающим, слишком цельным, слишком неподвижным. В этой постоянной невозмутимости таилась опасность: повиноваться ей означало потерять опору в себе, раствориться, уступить. Он умел слушать, умел ждать. Но главное – нёс в себе редкую способность брать ответственность не только за себя, но и за другого. Это было оружие. Мягкое, обволакивающее, почти незаметное, но оттого ещё более опасное. Он не причинит боли любимому, нет. Он защитит, задаст нужный ритм им обоим, втянет в свой мир и позаботится. Именно это и пугало: не боль, а забота. Не давление, а доброта. Не сила, а уверенность. Юноша задумчиво посмотрел на мужчину, прикусив губу. Сначала невольно, затем сильнее, почти нарочито. Тонкая кожа лопнула под натиском зубов, и на языке появился терпкий вкус собственной крови. Это отрезвляло. Шедоу молчал, погружённый в себя, с полуприкрытыми веками и неподвижным лицом. Тонкие мускулы под кожей оставались напряжёнными, но ни один не дрогнул. Его дыхание было ровным, почти незаметным, будто он и вправду покинул материальный мир, спустившись в мир духовный. «Думает», — решил лазурный. «Либо медитирует в технике тибетских монахов с горы Кайлас». Мысль о медитации Соника весьма повесила, ему тяжело давалось сдерживать смех, чтобы не тревожить мужчину. Он любовался им слишком долго. Было неловко, почти неприлично, но лазурный не мог оторваться. Ему нравилось наблюдать за Шедоу: следить за его равномерным, чуть учащённым ритмом дыхания; замечать редкие, напряженные сглатывания; видеть выступившую на висках испарину от окутавшей их духоты. Во всём этом была какая-то сосредоточенная красота.  Юный баскетболист склонил голову набок, вновь прикусив губу, на этот раз неосознанно. — Не волнуйся, я не исчезну, можешь моргнуть. — вдруг сказал Шедоу с лёгкой улыбкой, не открывая глаз. Голос был ровным, почти ленивым, но в нём проскальзывала та самая нота, вынудившая синего ежа дрогнуть.  «Дьявол..» — Мне жаль. — Соник отвернулся, уголки его губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. — Ты ведь с самого начала знал, что я наблюдаю за тобой, да?  Мужчина лениво приоткрыл один глаз, улыбнулся, чуть обнажив верхний ряд зубов и так же лениво закрыл. — Разумеется, знал. — лаконично ответил Шедоу, раскрыв свои чарующие гранатовые глаза. Лазурный улыбнулся, опустив взгляд на свои сцепленные пальцы: вытянутые, сухие, с отчётливо выступающими суставами и тонкими венами, бегущими под бледной, чуть покрасневшей от нервозности. Осознавать свою исключительность в чужом восприятии было значимо, сравнимо с внесением его имени в основной состав ближайшей игры. Он знал.. знал и не возражал. Мог бы легко остановить его – словом, строгим взглядом, резким жестом. Мог бы отчитать, как поступил бы с кем угодно другим. Но не с ним. Этому мальчишке он позволял больше, чем остальным. Слишком многое прощал: дерзкие взгляды, вольности в тоне, действия на грани дозволенного. И сейчас, вместо того чтобы пресечь его маленькую, вполне осознанную шалость, он молчал. Молчал – значит, разрешал. И в этом молчании было гораздо больше, чем просто снисходительность. В студии пахло недавно заваренным цитрусовым чаем, парфюмом с древесной горечью, удушливостью и слабо уловимым запахом пота и чужого присутствия. Соник удобнее устроился на барном стуле, вяло осматривая свои уютные апартаменты, отдающие юношеской небрежностью. Софа тонула в складках мятого пледа кофейного цвета, один его край лениво стелился по полу, словно забытая тень. В углу сиротливо ютились невскрытые упаковки позавчерашней доставки с Ламасона. Юноша так и не распаковал их и даже не помнил, что в них. На журнальном столике беспорядочно громоздились раскрытые глянцевые журналы. У порога лежали брошенные промокшие кеды, напоминая о вечерней усталости и торопливом влечении, уничтожившим все заботы, теснившиеся в его голове.  Беспорядок его мало волновал, он был постоянной его частью, давно слился с ним, став таким же привычным, как утренняя чашка терпкого кофе. Он лениво окинул комнату вновь,  возвращаясь к Шедоу. Он был интереснее беспорядка. По шее баскетболиста медленно скатилась капля пота, прочертив влажную дорожку вдоль сухожилия, и исчезла меж острых ключиц.  В доме было душно. Стоило бы проветрить. «Ты опасен..», — подумал Соник, жадно пялясь на неторопливо сползающую по шее каплю. Юноша вдруг поймал себя на безумной, почти дикой мысли, сравнимой разве что с животным инстинктом. Он хочет провести языком по этой солёной дорожке, почувствовать вкус желанного чужого тела. Мысль обожгла, напугала, но не исчезла. Соник резко отвернулся, пугаясь своей одержимости, схожей с сумасшествием на фоне необъяснимого, пульсирующего влечения. Тело гудело от распирающего изнутри желания: в горле ужасно саднило, а низ живота болезненно тянуло. Воздержание постепенно становилось пыткой, а силы терпеть её почти иссякли. «Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь..», — подумал он.  Он больше не мог притворяться спокойным.  Он был влюблён. Бесповоротно. Безоружно. Безнадёжно. Целуясь с Шедоу, он уже понимал, что влюбляется, дал волю импульсу и потерял чувство меры.  Снова. — Я хочу тебя. — выдохнул Соник, и в его голосе звучала почти болезненная хрипота. Терпение себя исчерпало, он больше не мог противиться и оправдывать свое влечение к чужому телу обычным интересом.  Он уже не интересовался им, он желал его.  Да, он хотел мужчину, но только этого.  Да, он плохо понимает суть близости между мужчинами, но он доверяет опыту Шедоу.  Да, он нервничает. Лазурный замолчал, волнительно впиваясь ногтями в тонкую ткань своих брюк на бедрах, почти сжимая её в кулак, пытаясь скрыть дрожь собственных пальцев.  Сердце билось в груди так громко и сильно, что казалось, проломит его рёбра.  Он уже пожалел, что сказал это. Шедоу оставался невозмутимым, сочтя разумным не отвечать на слова юноши. Он осознавал степень своей сексуальности. Понимал чужое желание попробовать. Учитывал располагающую к сексу атмосферу между ними в эти прошедшие часы и жадные поцелуи в полумраке, составляющие четверть их совместного времени.  Тем не менее, они торопятся. И рациональная часть Шедоу это понимала. Он должен был отказать.  В силу разницы в возрасте. В силу спешки. В силу незнания Соника о том, что такое интим между мужчинами.  — Это было неизбежно. — тихо отвечает Шедоу, поворачиваясь к лазурному. — Однако.. ты уверен? Я.. — Да. — мальчишка не дал ему закончить, он не хотел слышать то, что может заставить его сомневаться, не сейчас. — Знаю, звучит безумно.. — лазурный замолчал и нервно сжал губы, подбирая нужные слова во время паузы. — ..но я больше не могу противиться своему желанию и подавлять его. — он выдохнул, обессилено опуская плечи и разжав тонкие пальцы, отпуская мятую ткань брюк. — Я пойму, если ты решишь уйти и не позвонишь утром. Пойму, даже если не позвонишь вовсе. Ведь я всего лишь подросток, ведомый чувствами, а ты мужчина, умеющий ими управлять. У нас заведомо не было шанса. Соник сглотнул. В горле саднило. — Подросток, да. — утвердил баскетболист, лениво и задумчиво вставая с барного стула, чья кожаная обивка противно и жалобно скрипнула под его весом. Шедоу расправил широкие плечи и неьрежно поправил на себе льняную рубашку, она была ему мала, почти обтягивала, и упрямо ползла вверх от любого его жеста. Ткань, помятая после долгого вечера, с ленивой неохотой опустилась вниз, скрывая обнажившийся на долю мгновения низ живота.  Лазурный в моменте заметил неудобство Шедоу и нарочно задержал свои зелёные глаза на этом обжигающем нюансе. Он провёл взглядом по темному меху, отмечая каждый сантиметр желаемого тела выделяя для себя изящный треугольник V-образной линии, тянущийся от напряжённых косых мышц живота к паховым впадинам и теряющейся под поясом его брюк. Он подчёркивал стройность и силу чужого телосложения. Баскетболист, кажется, не замечал его взгляда, был занят своими мыслями, не подозревая, какое волнение вызвал. Соник виновато прикусил нижнюю губу и тяжело вздохнул. Рядом было живое, тёплое тело, веющее немыслимой силой и безмятежной грацией. От него исходил знакомый ему запах: едва уловимый аромат кожи, смешанный с нотками любимого парфюма мужчины. Воздух был густым, плотным от ожидания, словно пыль зависла в свете лампы, не осмеливаясь упасть на пол. Шедоу шагнул ближе к нему, тихо, уверенно, его поступь была почти неслышна, но чувствовалась каждой клеткой тела Соника, словно рой маленьких разрядов тока, вызывающий покалывание во всем теле.  Он остановился рядом, молчал. Его присутствие было тяжёлым, давящим, но не менее желанным. — Я не боюсь твоих чувств, Соник. — заговорил мужчина, его голос стал ниже, хрипловат. Он тоже волновался, но тщательно это скрывал. — Дело совсем не в том, что я старше или ты мне не симпатичен. Меня волнует лишь то, не будешь ли ты жалеть о близости со мной, она может отличаться от секса в подростковом возрасте. — Шедоу на мгновение отвёл взгляд, словно подбирал слова, потом вновь посмотрел лазурному прямо в глаза. — Особенно от секса в девушками, которым ты занимался до нашей встречи. Я не поверю, что ты ни разу не засматривался на чирлидерш в очень коротких юбках. — он усмехнулся краем губ. Шедоу наклонился к нему, и его. жилистая рука с вспухшими венами и тонкими, но крепкими узловатыми пальцами, мягко легла на плечо Соника. Пальцы чуть сжались, вкладывая в это прикосновение всю свою заботу. — Мне нет дела до разницы в сексе! — рыкнул синий ёж, нервно скидывая тяжёлую руку мужчины со своего плеча. Он резко вскочил с барного стула, рывок вышел таким яростным, что высокий стул зашатался и через мгновение рухнул с грохотом. — Мне важно только то, что я чувствую рядом с тобой, Шедоу. — проговорил лазурный, тяжело дыша. Грудь мелко вздымалась под облегающей торс тканью, он был зол и встревожен одновременно. — Мне плевать, что ты мужчина, плевать на возраст и секс. Да, я к нему не готов, но у меня есть ты.. и я знаю, что ты не причинишь мне боли или вреда. — Соник сделал шаг навстречу мужчине и заглянул в его глаза, полные сдержанного недоумения. — Меня волнуешь ты. Только ты. Мужчина, которому немного за тридцать. Мужчина с безумно красивыми гранатовыми глазами, они сводит меня с ума. Мужчина с широкой, тёплой грудью, меня так и тянет уткнуться в неё носом. Я хочу чувствовать, как она вздымается подо мной, хочу слышать, как бьётся твоё сердце. — он опустил взгляд, будто признаваясь в чём-то стыдном. — Мужчина с сильными руками, знал бы ты, какие они нежные и теплые.. Когда ты сжимал мои бёдра во время поцелуя, мне было больно, но это была приятная боль. И твоя улыбка.. — юноша вновь посмотрел ему в глаза и, кажется, на мгновение растаял. — От твоей улыбки у меня дрожат колени. В такие моменты я хочу опуститься на пол и позволить тебе делать со мной что угодно. — он сделал вынужденную паузу, вдохнул глубже, будто говорил нечто особенно личное, почти сакральное. — Я хочу заснуть с тобой и проснуться рядом, раздетыми, под одним одеялом, ощущая твоё дыхание у себя на шее. Всё остальное: твой пол и возраст вторично. Я вижу перед собой симпатичного мужчину.. но сначала я вижу тебя. Только тебя. — Соник..