Попался

      Что вы делаете после того, как понимаете, что совершили непоправимое, что-то такое, что теперь всегда будет находиться во всех участках мозга яркой, мучительно стыдной лужицей, из-за чего в вашем нынешнем, уже осмысленном и здоровом состоянии вы окажетесь рыбой, которую вытащили из её среды обитания и сказали дышать насыщенным грязью воздухом, потому что якобы все так делают? Что вы будете делать, когда собственный мозг неспособен будет полностью проанализировать тот самый поступок, как вы его про себя называете, содрогаясь при одной только мысли назвать вещи своими именами? Что вы делаете, когда понимаете, что отступили от своих вечных принципов, которые железной стеной отгораживали вас от ненужных слов и ненужного адреналина? Что вы делаете, когда понимаете, что высчитать ту самую вероятность, которая отвечает за самый дурацкий и смущающий поступок в жизни, фактически невозможно?       Что можно сделать с ситуацией, которая уже прошла и, можно сказать, улетела в далёкие края, оставив только ядовито-яркие отрывки воспоминаний? Можно отпустить и притвориться, что это был не ты, и из-за этого сделать вывод, что на тот момент твоё, совершенно принципиальное «я» улетучилось в гости к пришельцам, оставив временным заместителем какое-то похотливое животное. Это было бы легко и банально, как раз то, что делают многие, когда попадают в подобное. Но какая-то внутренняя преграда, не дающая стряхнуть ответственность со своих плеч, сказала, что такие лёгкие пути не для меня.       И как итог, всё, что сделал я — это достал минералку из большого серебристого холодильника, который возвышался надо мной, как старый добрый папочка. Холод и пузырьки немного остудили дерущее горло, вместе с тем кольнув мозги, которые разрывались вдвойне: от похмелья и от страстей прошедшей ночи. По рукам побежали капельки — испарина от бутылки, они липли к коже, слегка щекоча и обостряя мои чувства и переживания. Думать не хотелось, но абстрагироваться тоже не получалось, будто бы пластинка, заканчиваясь на самом интересном, начинала играть заново. Вспоминая и продумывая, мой мозг стопорился на том моменте, когда одежда в цветных, на удивление, воспоминаниях лежала блёклой кучкой у какого-то узкого ложа, а мысли, опять же в ярких и блестящих картинках прошедшего, плавились и растекались радугой при одном только взгляде и осознании, что передо мной находился и так искренне открывался ангел. Что же, так сказать, заставило мой гетеросексуальный до последнего нейрона мозг выбросить в кровь различные гормоны, в особенности тестостерон, который наглядно и показал мне налившееся кровью выпуклое нечто, что соизволяло со мной общаться только во время сексуального возбуждения? Ноги чуть покачивались и дрожали, то ли от страха перед последствиями, то ли от окружавшего меня холода. Пол не прогревался, от чего мои босые стопы мёрзли. Но это было уже не так важно, ведь все рецепторы были забиты странной и нерешаемой проблемой. В груди колотилось злобное отчаяние, которое не хотело меня отпускать уже минут двадцать, в течение которых я бодрствовал. За двадцать минут мой мозг успел вынести сам себя и помахать на прощание ручкой, отправляясь в далёкие дали — в гости к выпуклому месту, из-за которого и произошло со мной нечто странное для абсолютного гетеросексуала.       Да, я был растерян, но в большей степени не из-за того, что отлюбил мужика, а из-за того, что в целом процесс был столь же приятный, что и при обычном сексе с красивой женщиной. Что же мной двигало, ведь я и раньше напивался до состояния, когда спирта в крови больше, чем грёбаных эритроцитов, но не выкидывал ничего подобного. Мы с моим менеджером, с моим вечным собутыльником, по пьянке ни разу даже не целовались. И что же теперь — я испытал всё и сразу, и даже не с менеджером.

2

      Принципиально после этого я лёг спать. Хотелось рвать волосы, выбивать дурь ударами о холодную стену коридора, звонить и плакаться в трубку, правда, по совершенно незнакомому номеру, чтобы никто не узнал о моём поступке, хотелось выйти на балкон и орать о несправедливости нашего строя и менталитета, но я просто вздохнул и прилёг на развороченную постель, хотя это дряхлое подобие ложа никак не походило на хорошую мягкую кроватку. Тело пульсировало и тянуло. Может быть, всё не так сильно и болело (даже вообще не болело), просто само понимание того, от чего появилось это томление и тяжесть в мышцах, давало импульс в мозг, и уже он, сходя с ума от передоза гомоэротики, создавал мнимую боль.       Это было страшно. Это было странно. Я начал тонуть в воспоминаниях, от стыда или от чего-то ещё жмурясь и стягивая пальцами белую простыню в цветочек. Пальцы на ногах сжимались и разжимались, пытаясь так нелепо абстрагировать мозг от нахлынувшего отчаяния. Мне показалось, что я готов захныкать и заскулить, как шавка, но, к счастью, этого не произошло (а то я бы окончательно потерялся, окончательно понял бы, что не знаю самого себя). До этого всё было так просто — я жил в своей маленькой квартирке, построенной во времена Петра Первого, наверное, жил и работал начинающим писателем (немного неудачно), встречался с девушками, обычно моими ровесницами, иногда выпивал с менеджером и жаловался на жизнь. А теперь — всё. Всё не так, как я привык. В своей паранойе я дошёл до того, что жёлтые шторки на окнах в зале стали казаться мне подозрительными, какими-то слишком яркими, какими-то гейскими. Как бы мне, как начитанному и знающему человеку, ни было стыдно за свою предвзятость, но с предрассудками, которые вбивали в меня в течение двадцати пяти лет, я ничего не мог поделать. Я. Переспал. С. Мужчиной. Можно ли теперь считать меня геем? Это и ужасало меня, ведь, как бы я ни хотел, изменить ничего уже нельзя. Предрассудки, говорящие мне о том, что это отвратительно, что это аморально, что меня изобьют — хорошо, если не до смерти, — когда об этом станет известно общественности, давили меня, пережимая горло, не давая вдохнуть. Позволить себе открыто говорить о том, что я отымел мужчину, значит убить себя; даже признать самому себе, что я добровольно лёг в постель с человеком своего пола, значит проиграть правилам, установленным во мне с рождения.       Прошло меньше суток с моего открытия себя с другой стороны, но я уже схожу с ума.       С таким бардаком в голове я уснул.

3

      Время тянулось медленно, секунды капали в минуты, а минуты растягивались в часы. Я пытался освободить свою голову. Свою бедную, девственную — до того самого дня — голову. Создавалось ощущение, что я всё время был в скорлупе, а теперь — раз, и вылупился.       Пятница как-то быстро перетекла в понедельник, слившись с ним в одно большое серое дерьмо. Ещё в пятницу я был чист и невинен, никакие проблемы мирового характера не трогали меня ни за какие интимные места. Но вот уже понедельник, и вот эти проблемы жмут и поглаживают меня, посылая мой здравый смысл в сторону моих же гениталий. Никогда до этого я не задумывался о том, что гомосексуализм — это проблема, точнее, что это моя проблема. Я всегда был тепличным растением, жившим по понятиям общества и не сомневавшимся в правдивости и правильности мнений вокруг. Это как знать о беременности своей жены, но всё равно не понимать, что где-то там есть плод. Он ещё эмбрион, но ты воспринимаешь его уже как ребёнка, как личность. Хотя в то же время ты вообще не понимаешь, что он есть, — его ведь не видно, ты его не чувствуешь, но он есть. Так же с гомосексуализмом.       Он вроде есть, но ты — до поры до времени — о нём не знаешь.       Сейчас, сидя на кровати и зажав в ладонях единственный приличный галстук, я пялился в одну точку. Красивая бежевая полоска обтекала мою шею. Я застыл, не в силах продолжить одеваться. Почему-то галстук символизировал мою страшную тайну пятничного вечера, а моя шея была мной и моей жизнью в целом. Я слышал, как бьётся моё сердце, как кровь бежит по венам, разгоняясь, насыщенная кислородом. Она достигает мозга, давая ему кислород, и в дурацкой попытке спастись он затягивает удавку. Вот сейчас я завяжу её, затяну на шее, перекрывая кислород, и всё…       Этот страшный афоризм не давал мне покоя. А что, если я правда не удержусь и от отчаяния слишком сильно затяну галстук? Я исчезну вместе с моей жизнью, и тот самый ангел заберёт меня к себе, он очистит мою душу от скверны и заполнит удовольствием. Фу.       Да, это страшно. Как будто тебя разрывает на части, как будто ты бедный атом, достигший предела, распадаешься, прерывая свой путь, за долгие десять в тридцать второй степени лет.       При всём при этом мой эгоистичный мозг, имеющий внутри такого червячка под названием «собственная выгода», твердил мне, что во время эмоциональных потрясений пишутся самые лучшие произведения!