Попался

4

      Конфронтация достигла предела, когда мой менеджер спросил, чем у меня закончилось «с-той-милой-тёлочкой-в-мини». Чтобы вы понимали, «той-милой-тёлочкой» был мужик. Ну как мужик — прекрасное создание, пахнущее весной и молодостью, с милым лицом и щёлоковыми волосами. Может, он был транс-дивой, которая решила скоротать со мной свой вечер (уж не знаю, почему он выбрал меня, но факт остаётся фактом — от моих щупалец, расположившихся на его талии, он не отбивался). Ну да похуй на причины, по которым он был в платье и искал себе мужика… Алкоголь бурлил, превращая меня в безмозглое существо «кому-бы-всунуть-свой-жгутик», и красотка у бара тогда показалась мне неплохим вариантом. Я же не ожидал такой подставы! Это сейчас я развожу ноги-руки в стороны и открываю рот в немом вопросе: для чего? Тогда же всё было настолько несущественным и, собственно, плёвым, что одежда слетела с меня с бешеной скоростью и всё вокруг потеряло вкус и цвет. Всё, кроме совершенства, которое в итоге оказалось таким же самцом, как и я. Я улетел в нирвану…       Как только мой вечный собутыльник открыл рот и задал свой вопрос, внутренняя плотина лопнула, заливая мои расплавленные до состояния каши мозги мерзкой волной освобождения. Он был так невинен — этот вопрос. Казалось бы, что такого? Ведь это нормально у мужиков — хвастаться своими постельными успехами. И вроде бы всё о’кей — ночь-то и правда была волшебная, но… Дважды «но» — ведь моего пятничного партнёра друзья тоже будут расспрашивать о похождениях и завоеваниях его рыцарского меча. От этого мне становилось страшно, и голова как будто бы начинала вращаться юлой. Что он может ответить? Что он скажет обо мне? Спизди́т или скажет правду? Как он вообще расценивает нашу совместную ночь? А я — что могу ответить? Рассказать правду или соврать, хоть и частично? Просто умолчать об одной очень важной детали или пороть правду-матку? От чего-то мне захотелось ему всё рассказать, так сказать, исповедаться в грехах и покаяться перед боженькой. Хотя я не был верующим, а менеджер не был священником и тем более богом, но желание было острое и не терпящее отлагательств. Ещё мне хотелось в туалет и как итог — одно желание накладывалось на другое, подводя меня к краю. Захотелось рассказать, что моё нижнее секс-животное стояло по струнке, даже когда стало ясно, что с ангелом мы похожи больше, чем ожидалось до этого. Больше, чем просто мужчины. Мы были похожи и в наших желаниях. Как ни прискорбно, но то была определённо лучшая ночь в моей жизни. Не то чтобы до этого я не получал отдачи от партнёрш, просто наши позиции были заведомо распределены, каждый знал свой список обязательств в постели, а в этот раз партнёр хоть и был принимающим, но от этого меньшим самцом не становился, из чего следовал вывод, что мы отдавались друг другу со стопроцентный знанием, как лучше всего удовлетворить друг друга. Мы были равны и точно знали, что нужно каждому из нас. Но. Даже если принять во внимание то, что мой партнёр отдавался мне полностью и был очень похож на девушку, всё равно половина мозга мазохистски пыталась сожрать мою совесть. Что-то вроде: «Ах ты бесстыжий пиздюк, ещё и удовольствие от мужеложства получал!». Это же вроде грех религиозный, и совсем не важно, что я воспитывался в светском обществе. Вторая же часть мозга, наоборот, успокаивала мои нервы, грея мыслью о том, что это было приятно и что в природе нет такого понятия как гомофобия. С пятницы прошло уже два дня. И от того судьбоносного случая в душе осталась только радужная неловкость и яркая, как звёзды, неопределённость.       Сейчас же, бодрячком шагая по тротуару и слушая стук каблуков об асфальт, я хранил спокойствие, стараясь не заливаться краской. Здравый смысл, как Сивка-Бурка, давал совет молчать в тряпочку, дабы не схлопотать праведных пиздюлей. Ведь я совершенно не экстрасенс, чтобы предугадать как отреагирует менеджер на моё откровение. Но с другой стороны стояло нестерпимое желание быть понятым и прощённым, чтобы меня погладили по попке и сказали: «Так держать! Ты освободился, не стоит убиваться по такому пустяку».        В итоге ни с того, ни с сего я промолчал. Потом сглотнул и буркнул:       — Нор-р-рмально.       Дальнейшие расспросы я стойко игнорировал, как настоящий брутальный солдат, попавший в плен. Мы шли по мрачной влажной дороге. «Дорога к успеху» — сказал бы я, будь у меня хорошее настроение.       Решил я думы думать. В голову пришла мысль написать по моему откровению книгу, правда, я совсем забыл о том, что пишу драмы, а это значит, что мой путь в рассказе закончится плачевно. Может, я превращусь в шоколадный блинчик цвета детской непосредственности. И неважно, что это бред сивой кобылы. Почему именно цвет детской непосредственности? Да потому что пятничный вечер полностью ассоциировался с этим дерьмом. Да, именно так. Философ из меня был плохой, собственно, может, это и было причиной моей неудачной писательской карьеры, поэтому мысли о конце были столь плачевными и убогими. Но всё же я был рад, ведь теперь, чуть-чуть отпустив ситуацию, я мог мочить неудачные шуточки про тот случай. Хорошо, что это было только в мыслях, а то моих выражений и ассоциаций никто бы не понял, и мне пришлось бы чувствовать неловкость.       Воздух вокруг был сырой и противный. Вот разве бывает противный воздух? Оказывается, да. Пожухлые листья были покрыты росой, она оставляла блики, и от этого всё вокруг выглядело ещё более уныло. Запах гниения уже летал в воздухе, хотя было только начало октября. Ну, а воздух… Эх… Он был холодный и мерзкий, прям как моё настроение.       Наверное, было бы неплохо надеть шарф, дабы не отморозить свой курносый нос (на самом деле это была лишь отмазка, главной проблемой были яркие отметины на шее). Прилично задумавшись, я не сразу заметил пристальный прожигающий взгляд слева. Кто-то беспалевно глазел на меня. Это был такой взгляд, который чувствуется затылком, такой взгляд обычно провоцирует развернуться и показать, в какую сторону пройти на хуй, но я стойко терпел. Хотя смотрели со стороны, я всё равно чувствовал, как жжёт сзади спину. Ну, он что там, совсем охренел?       Я развернулся и только хотел было выговорить Каштанчику — моему менеджеру — всё, что я думаю о недосказанности и о том, что, если он хочет что-то спросить, то не обязательно кидать на меня ядерные любопытные взгляды, как наткнулся на другой очень уверенный взгляд. Это был он…       Сейчас все подумали, что это был тот самый он, с которым я провёл ночь с пятницы на субботу. Тот самый он, из-за которого я теперь занимался самобичеванием. Тот самый он, который был так прекрасен тем вечером, что завёл меня в тупик. Тот самый он, который в моём пьяном в какашку состоянии смог меня завалить. И наконец тот самый он, который покорил непокоряемую гору под кодовым именем «Перец». Все сейчас подумали, что я рвану к нему со всех ног и мы вместе упадём в «любофф», ну или просто упадём, ну или ещё точнее — он упадёт на холодную землю, въёбанный моей ногой. Но это был не тот самый.       Поэтому я застыл с занесённым для объяснений указательным пальцем и с кислой рожей, которая краснела, как клубничка, раздражаясь и насыщаясь цветом в геометрической прогрессии. Это был не он (к счастью). Это был не мой сверкающий изяществом и нежной томностью партнёр.       Перед моим взором предстал мой нерадивый ученик. Ну как ученик — человек, который любил поспать на моих курсах по литературе и по родному-великому языку для выпускников школ. Мало того, что на занятиях он выводил меня из себя своим поведением, так и теперь вон смотрит на меня так, как будто его раздражает такая говорливая и злая букашка, как я, под ногами. Возвышаясь надо мной на злые полголовы, он с показным равнодушием смотрел сверху вниз на мою красную рожу. Почему показным? Да он меня терпеть не может! А ведь я-то, я-то — компанейский человек. Со мной и побуянить, и помолчать можно, а он спит! Спит на моих интереснейших лекциях, за которые государство отваливает неплохую сумму денег. О, обида!       Я был зол и раздражён. Каштанчик был в шоке, стоя рядом и смотря вверх на парня. Парень сиял равнодушием, явно думая, как съязвить. Так мы и стояли, пока до меня доходило моё никчёмное положение.       Да блядь! Какого хуя именно ты стоишь тут, прямо перед моим грёбаным носом, перед моими пиздящими воспалёнными глазами, перед моей невидимой, но сжирающей внутренности пустотой? Почему именно ты смотришь на мою искусанную и излизанную воробьиную шею? Почему ты ухмыляешься так по-детски невинно, будто ребёнок, который спалил родителей в спальне? Почему мне стыдно? Ты ведь не знаешь? Ты ведь не знаешь, да?       — Драсте.       Да хоть пиздрасти. Я тут сейчас откинусь от стыда да неловкости, а ты мне такое похабное, панибратское — «драсте». Сразу бы на хуй слал. Так нет. Здоровается. Вежливый…       — Угу. Здравствуй, — «пока».       Ещё мне не хватало краснеть и оправдываться перед этим иродом.       Мне было стыдно. Стыдно, как не было, когда я опи́сался в школьном туалете, не добежав до кабинки, как не было, когда я понял, с кем был в субботнюю ночь. Мне не было так стыдно, даже когда я тратил месяцы на блядство, на продажный секс, на грязный алкоголь и лёгкую наркотическую травку.       Тогда я сам был себе истцом, обвиняемым и судьёй. Сам себе бог, сам себе царь, сам себе отец и мать. Хочу трахаюсь, хочу веду лекции по нравственности. Хочу хожу с истерзанным засосами горлом, хочу краснею на поцелуях по телевизору.       А теперь — стыд-то какой. Мой ненавистный ученик меня спалил. Посмотрел, усмехнулся, подумал, что я не так прост и… всё. Не осудил. И я вместо того, чтобы послать его на хуй с его мнением и предположениями, стыжусь. А ведь меня даже не осудили. Просто усмешка. Злая-добрая обычная усмешка.       Ёбаный стыд. Лучше бы осудил.       Развернувшись на носочках, противно втерев землю в землю и даже не взглянув на наглую рожу в сером пальто, я пошёл дальше. Ибо нехуй. Я ему ничего не должен. Ни привета, ни ответа. У меня есть более значимые проблемы, чем думать ещё и о том, почему он глазел на меня как козёл на новые ворота. Нет, с человеком он у меня не ассоциировался. Ну и пусть. Ну и ладно. Проехали.       Каштанчик крякнул и, выровнявшись со мной, тихонько поплёлся рядом, в шоке от моего неожиданного взрыва. Ну, а хули. Нервы ни к чёрту с этим прекрасно-ужасным любовником. Ну испугался. Ну чуть не обделался. Ну подумал, что этот громила скотский узнал, что́ я с мужиком вытворял.       «Делать было нечего, дело было вечером». Впервые мой девиз меня подвёл. Не пошёл бы бухать в пятницу, не упился бы в батон. Не стоял бы тут как красна девица в перву-брачну-ночь перед этой змеюкой выпускницкой. Вот вроде всё просто и понятно — бухаешь равно трахаешься, — но получился тихий пиздец. Да, я был зол. Я хотел создать машину времени и улететь в пещеру, где не было бы таких взглядов и мнений, остались бы только инстинкты и желания.       Злость была последней стадией волнения. А злился я пиздецки сильно. И дело было не в том самом случае и не в моей недавней неловкости. Проблема была куда важнее. Она пролегала к моему сердцу асфальтированной дорогой с бордюрами из стали. Я сам выкладывал каждый её метр и сам заставлял себя страдать. Короче, я шёл в издательство, чтобы с боем выбить согласие на выпуск. Мне было страшно, но злился я сильнее. Ну, а что? Хороший настрой. Издательство — это вторая городская поликлиника. Те же ёбаные бабки и регистратура.

5

      Иногда я чувствовал себя многогранником. Это осознание приходило в моменты просветления, когда расстройство достигало той точки понимания неизменности произошедшего, что я был пуст, готов к новым фундаментам, к новому восприятию событий. Моя многогранность пугала. Я был красной мнительностью. Серой совестью. Синим похуизмом. Зелёным профессионализмом. И много чем ещё. Всё это смешивалось, не давая мне спокойно жить. Совесть просыпалась только после бури. Профессионализм только на уроках. Ум только по случаю. Романтизм только под синькой.       Я был разбит. Из всех своих ролей я хотел иметь одну, чтобы быть понятным, предсказуемым. Понятным в первую очередь себе. Я был жалок. Но времени на самоопределение не было, приходилось играть роль… Мир ждал меня, как бы тупо это ни звучало.       Нужно просто вдохнуть и… послав всё вертеться у хвостового на палочке, приступить к работе. Ребята уже сидели за партами и наблюдали орлиным глазом за моими потугами. Боятся, значит. Ну, значит, приступим к экзекуции. Пришло время оставить всё на потом и погрузиться в мир выстраданных знаний, которые в большинстве своём после экзаменов на профпригодность будут не нужны, и долбоебизма в виде самих экзаменов. Свет мягко падал на перепуганные лица, на сумки-портфели, на накладные ресницы, пиджаки, ручки и… на мою рукопись…       Вот что является определяющим успеха? Может, талант или удача, случай и другие слова, в сумме дающие один из ста? Только труд. Но в моём случае что-то шло не так. Рукопись не брали, хотя я вкладывал в неё свою кровь, пот, чай, виски, ну и немного ещё всяких непотребств. На своём опыте я был уверен, что учеников нужно прижимать сразу. Хуячить бетонной плитой прям по мозгам, чтобы точно, чтобы наверняка! Чтобы думали думалкой, а не нижним причинным местом, как я в их время. Чтобы их угнетало так, чтобы начинали прогибаться. Прогибаться и быть готовыми. Ко всему. К матам в паспортном столе, к плевкам в метро, ко взглядам в торговых центрах, к испорченной шавухе на вокзале. К тому, что труд твоей жизни, твою рукопись, просто не возьмут…       Поэтому я их пытал. Доставал из-под земли все их знания, ковырялся в них и выбрасывал лишнее, отправляя растерзанную плоть заживать. Потом по новой. И много домашней работы. Я закладывал их так, что они боялись забыть поставить точку в конце задания. В целом, делал я это для того, чтобы они не были неудачниками. Были, конечно, «инциденты» в виде нескольких человек, которые меня игнорировали. Но мне было на них противоположно. Утырки они везде утырки. Я хотел делать свою работу на славу, хорошо, так, чтобы гладили по головке и говорили, какой я молодец. Да, в принципе, все люди хотят так — чтобы их работу ценили, чтобы это было что-то особенное, чтобы об этом помнили. Я тоже был любителем этих розовых соплей. Я хотел, чтобы мои книги читали, хотел, чтобы мои ребята хорошо сдали экзамены и в итоге поступили куда надо. Я тешил своё эго. Всё для себя и собственного удовлетворения.       Деньги мне платили приличные, почти как личному репетитору. Логично, что я хоть как-то оправдывал эти вложения. Прям-таки слал ещё дальше свою проёбанную совесть, чтобы выглядеть жёстко в глазах подопечных. Это такой особый вид наслаждения — валить на опросе. Я доёбывался ко всему, как венеролог при осмотре. Это было приятно и немного пугающе. Я смотрел на себя и видел мою первую учительницу — госпожу Лилию. Да. Но я своих учеников ещё по голове указкой не херачил. Да.       Настроение немного поднялось, злость чуть-чуть ушла. Я находился в том пограничном состоянии, когда ты вроде огурцом, но всё равно немного овощ. Одним словом, типичная видимость рутины. Да, было обидно, что рукопись не взяли. Да, было приятно, что я послал их всех сношаться с конями. Да, было немного грустно, ведь моё эго было задето, а когда это случалось, я всегда начинал болеть «совестью».       И весело, и грустно одновременно. Вроде и каешься во всём, что натворил, но в тот же момент понимаешь, что это состояние пройдёт и можно будет снова отправляться на подвиги. Ну как на подвиги. Какое-то время ещё будешь придерживаться правила «то было в последний раз», а потом всё сначала.       Занятие началось, и я встал, чтобы поздороваться с классом. Они все сидели и глазели на меня, кто-то яростно зубрил, кто-то жевал жвачку, как корова, какая-то сука, не будем показывать пальцем, сидела с телефоном и в наушниках. В такие моменты я думал, что если там не порнуха, то я буду крайне разочарован. Я прям глубоко разочаруюсь во всех бунтарях и пофигистах. Я промолчал, потому что сука была этим видео очень увлечена.       — Класс, тема «Человек как элемент, подчиняющий и изучающий». Если кто-то в себе уверен, то можем подискутировать.       Как всегда, по классу прокатилось перекати-поле. Образно так.       Затишье затягивалось. Это был штиль перед бурей.       — Ну-у-у-у. Эм…       Первый пошёл. Начало положено, а значит, скоро кабинет зальёт лавина обсуждений и комментариев.       Занятие подходило к концу, класс дописывал работы, а я сидел за столом, читая уже готовые записульки. Ничего сложного. Изложить своё мнение о понятии «человек». Даже оценивать не буду.       Кто-то встал и бодрым галопом заскакал к моему столу, топая каблучищами и пробивая микродыры в полу и в моих нервных клетках. Думаю, это могла быть одна из тех школьниц, которые влюбляются в молоденьких учителей, а потом создают им фан-клуб и строят у себя в комнате мини-храм. Хотя могу ошибаться.       — Господин Перец, как вы всё это запоминаете? Ну… Всё эти произведения, аф-ф-фторы. Это какой-то секрет, да? — пододвигая ко мне свой листочек и наклоняясь чуть больше дозволенного, спросила одна из моих учениц. Впрочем, надолго она над столом не задержалась, тут же встав у меня над душой.       — Да-а-а. У господина Переца есть секреты, — вальяжно подходя к столу со своей работой, сказал Перс Хакер. Я похолодел и невольно поправил с горем раздобытый у вахтёрши шарф, закрывающий следы. Это говорил тот самый гад, что спалил меня на улице.       Он смотрел на меня в упор, как будто я Микки-Маус в Диснейленде. Так весело, так интересно, с ожиданием что из чучела вот-вот вылезет человек. Рука его уже положила на стол листок, но он всё ещё стоял. Может, ждёт ответа? Я кривенько улыбнулся, даже особо не задумываясь в том, что же значит эта моя улыбка. То ли «да-да, я такой», то ли «пройдите на хуй, пожалуйста…» Смысла оправдываться или что-то подтверждать не было, потому что всегда остаётся вариант, что я просто мнительный старпёр и мы с ним думаем о разных вещах. Я о пиздец стыдных следах на шее, а он… ну… о том, что скоро договорится и пойдёт вон из кабинета через окно.       Ничего от меня не дождавшись, Хакер, странно мазнув взглядом по моим растянутым в улыбке губам и сжав кулаки, быстро вернулся на своё место.

6

      Отчего-то мне захотелось плакать. Я чувствовал нервную дрожь в коленях, которая выдавала меня и мою слабость. Я думал, что сейчас мои ноги подломятся, сейчас меня начнёт бить судорога, сейчас вот сейчас я упаду и зареву. Я закручивался в узел всё больше и больше, всё сильнее сжимая своё нутро. Мне было плохо.       Закончив с проверкой и закрыв кабинет, я спустился вниз и вдруг понял, что, возможно, заболел. Над бровями болело, как будто били молотом по голым нервам. Пальто сразу показалось мне холодным, а лёгкие лакированные ботинки — уродливыми, как будто кто-то за меня их выбрал и напялил мне на ноги, специально, чтобы я раздражался.       Наверное, пора идти домой. А лучше в аптеку. А лучше вообще прикорнуть где-нибудь в углу у батареи и спать, подложив под голову холодную сумку. Но я, наученный этой простудной хернёй, просто пошёл дальше. Сдал ключ, отдал шарфик, прошёл по коридору и вышел на улицу. Глаза горели, хотелось закрыть их и оказаться сразу дома. На улице было холодно, хотя мне вообще было холодно, как я думал, от температуры. Поёжившись и сматерившись про себя, двинулся к выходу за территорию. Не стоило, пожалуй, засиживаться и проверять всё, что накалякали эти оболтусы. Да, не надо было… Стук каблуков эхом отдавался у меня в мозгу, было мерзко и противно. Вот ведь! Надо было не отдавать шарф, сейчас бы не было так холодно.       — Слушай, а ты с Адой ща мутишь? Хочу её закадрить, — из-за поворота зазвучали голоса. Они были хриплыми и прерывались таким вот причмокиванием.       Сначала я увидел дым. Белый вонючий дым, который быстро поднимался ввысь. Потом я увидел красные кроссовки и треники. И запах. Я тоже был таким, тоже вхерачивал по сигаретке вечером после школы. Но это было поначалу.       — Да нет. Она меня мало интересует…       Я подходил всё ближе. Не то чтобы я собирался читать мораль, просто чтобы выйти, нужно было обогнуть угол. Выходов было много, но именно этот вёл к моему дому. Мне было плохо, и я решил не заморачиваться. Мне не было никакого дела до мальчишек, решивших поиграть в крутых бруталов. Хотят курить, пусть курят. Хотят тусить, пусть тусят. Хотят трахнуть одноклассницу Аду — скатертью дорога.       — У меня тут кое-что поинтереснее намечается… Думаю, скоро мышка прыгнет в мышеловку, тем более я нашёл тот самый сыр, — сказал кто-то, и я чуть ли не прыснул от афоризмов, которые он говорил. Сыр и мышка. В моём полубредовом состоянии это показалось очень тупо и очень смешно.       — Всё ещё не отошёл от этой бредовой идеи. И кого же ты решил под него подложить? Аду? — послышалось какое-то бульканье, которое я охарактеризовал как смех.       До ворот оставалось всего ничего, я ускорился.       — Не думаю, что придётся кого-то подкладывать. Что-то мне подсказывает, что я обойдусь своими силами…       До дома было ещё около пятнадцати минут ходьбы…