Попался

12

      Понимать о надобности — одно, а вот делать — совсем другое. Совершенно разное восприятие таких, казалось бы, близких вещей. Это как небо и земля, как подросток и рациональное мышление — всё это так же несовместимо одно с другим, как «надо» и «делать». Именно эта пропасть между двумя связанными понятиями часто не даёт людям двигаться дальше. А я ведь не слабак, я не трутень, который весело трясёт брюшком в ожидании того, что все проблемы рассосутся сами собой.       Я могу. И сделаю.       Зачем мне проблемы? Надоело чувствовать внутри пустыню, где нет ни одного оазиса — лишь миражи, страстно завлекающие, но в итоге оказывающиеся пустотой. Надоело. Я же могу. Мне надо. Мне не улыбается постоянно думать о том, что, возможно, после того случая я стал ВИЧ-инфицированным*, и встревать в ступор, как парнишка, впервые узнавший, что такое Pornhab. Всё это как обухом по кочану. И мне это не нужно. Я не ребёнок, чтобы думать о сложившейся ситуации, не пытаясь её решить. Я ведь уже не птенчик.       Я больше не могу позволить себе бухать с Каштаном, бузить с бабками в издательстве и срать в штаны перед необходимостью похода к урологу.       Так я говорил себе, пока мои ноги активно пытались занести меня в частную поликлинику. Щёки мои покраснели, как помидорки черри. От какого-то чувства, которое заставляло меня стыдиться этого врача, я как будто помолодел лет на десять. И сердце, сделав кульбит, благословило меня на подвиг.       Холл был чист, только один толстый хомяк сидел у кабинета с надписью «Проктолог». Светлое помещение было совершенно не похоже на то преддверие ада, что я придумал у себя в голове. Мой последний — он же первый и единственный — поход к урологу был в шестнадцать, когда я пытался откосить от призыва в армию.       — Эм-м, здравствуйте, Мне это… Ну… Я записан, — наклоняюсь ниже, чтобы меня услышала только девушка на ресепшене (будто от того, что я произнесу это громко вслух, земля разверзнется и явятся демоны в латексных костюмах), — к урологу. На четыре двадцать.       — Хм, — играя на компе в «Косынку» и делая вид, что усердно работает, изрекла медсестра. — Там никого нет, проходите…       Двери были белые, по идее — стерильные, но я всё же чуть-чуть скривился, берясь за ручку. Эти врачи и их норы меня напрягают. Постучался, вошёл.       — Здравствуйте. Я на четыре двадцать…       — А, да-да, проходите, — за столом, окунувшись в бумаги, сидел мужчина. Светлые волосы в хвосте на затылке, стильные очки, с такими цепочками, чтобы можно было опустить на шею, красивое лицо.       И как после такого не верить в судьбу…       К лицу прилила кровь, глаза, казалось, выкатились на максимум, а дыхание прервалось. Это же пиздец! Вот в жизни так бывает: либо всё хорошо, либо всё совсем хуёво. Хуёвее быть не может… Это был он. Вот прямо без прелюдии. Вот так сразу — он. И всё. И делай что хочешь. И катись куда хочешь. И штаны с размаху снимай и показывай. Чего там скрывать, там всё хорошо осмотрено и изучено.       Мужчина сидел, не поднимая глаз от бумажной херни, будто она была важнее, чем я. Будто сложно ему посмотреть, чтобы я не один мучился, чтобы не один думал, как выбраться отсюда — чтобы сухим из воды! Да посмотри же на меня!       — Проходите, проходите. Жалобы есть? — всё так же, не отрывая ручки от листа.       — Нет…       Сука. Какая же патовая ситуация… Как он может быть врачом? А я пришёл, чтобы выяснить, не понёс ли я от него какую-нибудь заразу. С ума сойти. Бывал ли у кого пиздец покруче? Не-е-ет, с этого только фильм снимать.       Взгляд оторвался от бумаг и мягко скользнул на меня, окидывая снизу доверху. Я в ужасе застыл, ноги загорелись от желания развернуться и поскакать отсюда.       — О…       Его прекрасное лицо не исказилось ни капельки, только руки сложились в замок. Повисла относительная тишина, жизнь вокруг продолжалась, и только мы застыли.       …       — Это Вы. Весьма… и весьма неожиданная встреча, — растягивая слова как жвачку, сказал он. Лицо его не выдавало никакого намёка на волнение или неприязнь. Профессиональная сдержанность.       — Да… И вправду… неожиданная, — ответил я, с дрожью в ногах падая на стул. Голос мой прозвучал как гром. Он был надрывный и несдержанный. Я не отличался такой подготовкой к пиздецам, как некоторые.       Я ощутил на себе закон подлости в полном объёме. Вот всё к этому шло. Всё шло к тому, чтобы я разобрался со всем и забыл. Я же хотел забыть? Чтобы не мучиться? Я же хотел?       — Ну так… На что жалуемся? — мягко начал врач. Сама невозмутимость. Сдержанность. Статичность. А ты чего хотел, Перец? Чтобы — хлоп! — куча дыма, а из халата врача выпрыгнул чувак с камерой и закричал «вот ты и попался, пидорас»? Взрослые люди не так себя ведут. Взрослые люди сдержанно сидят и смотрят. Ждут. Не убегают с криками. Решают свои насущные проблемы сразу и под корень вырезают зачатки новых.       — Я, кажется, болен…       — Хм? Что у вас болит? Плохой стул?       Пока я собирался с мыслями и думал, при чём здесь этот удобнейший чёрный стульчик и как он относится к моему здоровью, врач продолжил:       — А-а-а, я понял. Специфическое заболевание, да? — и, подняв брови и поводив ими вверх-вниз, продолжил: — Можете не говорить, я всё понимаю. Выпишу направление на анализы, а после и поговорим. Как Вам идея?       Да, конечно. Отлично. Точно то, что я и хотел. Вполне неплохо. Только вот не приду я. Сил не будет. Моё сердце просто покроется коркой и перестанет биться. Я же в шоке, я же долбоёб, я же всего лишь маленький трусливый человек. О какой силе духа идёт речь, о каком повторном приёме?       — Да не надо. Это я так… в профилактических целях.       — Раз в профилактических, то, может, проведём осмотр? — вопросительно приподняв бровь, спросил врач. Как-то это странно, нет? Не думал ли ты, дорогой врач, что брови поднимать надо было, когда я только зашёл сюда, когда ты понял, зачем я пришёл? Не должен ли был ты поднять свои брови, не должен ли был оскорбиться, когда всё стало ясно?       — Так Вы… часто экспериментируете, да? — вопрос сорвался с губ раньше, чем я успел его осмыслить.       Молчание стало противным, как слежавшийся на солнце вареник. Мужчина встал со стула и, медленно и плавно обогнув стол, встал рядом со мной.       — О чём Вы? — с оттяжкой расстёгивая ремень и пытаясь подцепить пуговицу, ответил он.       Стоп. Стоп-стоп-стоп! Остановись! Я сплю. Или… я сошёл с ума… Что, ёб вашу мать, происходит? Что он делает?! Я часто дышал, и от ужаса над бровями нависла боль, будто с мозга готовилась сойти лавина.       — Вы об этом? — он спустил штаны и выставил напоказ худые ноги в чулках с кружевными резинками и пах, прикрытый женским бельём.       Охуеть.       Где эти мысли о профессиональной сдержанности? Я думал об этом, да? Что ж, я ошибся. Он просто… изврат.       — Охуеть… Так… Вы-ы-ы… О-ху-еть. Я имею в виду… Так Вы всегда так ходите?       — По настроению.       …       Вскочив, я отпрыгнул от этого абсурда. Ноги в чулках, бикини. Красиво. Если убрать из контекста — красиво. Возбуждающе — если вытащить из ситуации и взять голышом, как во сне. Просто чулки и бельё, не смотреть выше, не смотреть на мужские черты. Волосы на голове встали дыбом.       — Как вы… Даже не скажешь, что вы увлекаетесь охмурением себе подобных.       — Ну… У каждого своё хобби, свои желания и интересы, — облокотившись рукой о стол и скрестив ноги, как гламурная девица, выдал он.       — И? Что вы пытаетесь сделать?       — Решительно ничего. Самую малость тешу свою гордость, — он развернулся, скинул штаны совсем и закрыл дверь на ключ.       Что он несёт вообще? Ладно я. Я-то дурак. Толстокожий и не понимающий этих тонких или нет намёков. Но он-то. Он — серьёзный мужчина. С серьёзными повседневными делами. С серьёзными мыслями и побуждениями.       — Как так вышло?       Он постучал пальцем по столу и ответил:       — Как так вышло? Как так вышло, что я без штанов? Как так вышло, что у тебя стоит, или как так вышло, что на моих ногах — чулки?       Я в страхе молчал.       — Вот что бы Вы делали, если к Вам в дом, например, пришёл человек с ружьём? Он бы наставил его на Вас без слов, с твёрдым взглядом, что бы Вы делали? — он сакцентировал внимание на последней фразе и начал подходить. — Я бы вот, не раздумывая, убил его. Я бы не вспомнил о милосердии, о каких-то там правах, о морали. Я вспомнил бы только о том, что есть такое правило: либо ты, либо тебя. Я действовал бы в пределах инстинктов. А Вы?       — Я…       — Да можете не отвечать, для меня это риторический вопрос. Подумайте и ответьте сами себе, мне это не нужно, я и так знаю. И помните, нельзя ждать милосердия от других, когда в тебе самом его ни на грамм.       Приблизившись на критическое расстояние, он отряхнул и поправил мой пиджак, как будто смахивая все проблемы.       — Так же и с интересами, понимаете? Я не сумасшедший и не извращенец. Это нормальное отношение к вещам. Это всего лишь образ, никак не влияющий на моё содержание. Человек с ружьём — это то, что навязывает нам общество. Какие-то ценности, семью, миссионерскую позу, кружева для женщин и латекс для мужчин. То, что мы считаем по праву нашим, таковым не является. Мы не можем полностью обладать своими желаниями. В данном случае я и «человек с ружьём» нашли компромисс. А вот Вы уже мертвы, понимаете? — отходя от меня и поднимая с пола свои брюки, продолжил он. — Вас «застрелили», ведь вы ничего не смыслите в своих собственных желаниях. Не понимаете, что Вам на самом деле нужно. Вы и человек с ружьём. Вы бы просто сдались ему. Вот он, ответ. Молили бы его о пощаде. Но Вы же помните, что милосердия не существует, — он глянул прямо мне в глаза. — Вы уже мертвы. Вас нет. Есть просто человек — серый и ничтожный. Вы, вообще, ещё помните, для кого живёте? Вы ещё помните, что не бессмертны? Вы ещё помните, что это тупое откладывание на потом и задвигание на задний план всего, что вызывает сложности, — ничтожно. У вас нет времени огорчаться, нет времени ждать. Так же и у меня. У меня нет ни желания, ни времени думать о том, что скажет общество о моих интересах.       Штаны были надеты, дверь открыта, и я уже шёл домой.

13

      Солнце — такое далёкое, неописуемо превосходное, всеобъемлющее, дарящее и забирающее, неравномерное, такое внеземное по своей сути, мягкое и лёгкое, когда проходит через короткие волосы, такое жгучее, прожигающее, когда смотрит на тебя, такое яркое, рыжее, недосягаемое. Такова физика. Оно навсегда далеко, навсегда за чертой воздуха, понимания и самой твоей сути. Оно другое. Не поддающееся объяснению.       Мысли путались, мысли рождались, мысли сталкивались, как далёкие звёзды, взрывались, разнося свет повсюду, превращаясь в сверхновые. Они светились, загоняя моё дыхание, грели где-то в сердце, сжимая разум до состояния микро, дурманили своим теплом, пугали своей непонятностью и естественностью. Уничтожали своим эфемерным, совершенно нереальным чувством защищённости. Нет, я никогда не понимал Солнце. Никогда не чувствовал себя атомом в его ядре. Я всегда вижу лишь его копию восьмиминутной давности, я вижу лишь то, что воспринимает мой глаз. Лишь то, что дарит мне свет. Лишь семь разных по длине волн.       Я вижу лишь смеющиеся глаза и ухмылку, лишь шею, такую соблазнительную в своей чистоте, лишь маленький порез от бритвы на мягкой щеке, лишь чуть отросшие рыжие волосы, лишь розовую кожу, лишь солнечные брызги на плечах.       Я чувствую только его тепло. Солнца нет. Оно не там. Оно не на небе. Не в космосе, оно не та звезда, что светит в нашей системе и дарит жизнь. Оно прямо здесь, в моих руках, прямо здесь, где-то в районе груди. Оно такое нежное, большое и тёплое. Совершенно не хрупкое, совершенно не мягкое.       Солнце гладило своим светом моё лицо, руки, плечи. Оно врывалось прямо в лёгкие, заставляя частицы сталкиваться и разлетаться, создавая микро чёрные дыры, которые засасывали меня, уводя в глубину его радужки, оставляя пустоту. Заставляя осознать, заставляя сжаться, а потом совершить второй в истории Большой взрыв. Понять, чего так хочется и жмётся.       Одежда была такой тяжёлой и горячей. Мешающей. Ненужной. Солнце должно быть чистым. Нагим. Непорочным. Совершенно идеальным. Манящим. Свет отражался от светлой кожи, от моих рук на его теле. Он отражался от всего, от меня, от сути этого мира, от сути моей жизни. Поглощал всё нужное и ненужное сейчас, оставляя лишь чувствительные пальцы и его кожу. Плавные оранжевые линии чертили лицо. Капли, словно звёзды, разбросанные на ночном небе, покрывали моё Солнце. Оно — вечное, всё ещё недосягаемое — вокруг. В каждой клетке в каждом нерве, вокруг — в космосе, во мне, в моём сознании. Оно здесь.       Податливое, нагое, рыжее, смеющееся, умное, наглое, дразнящее, матерящееся и выпивающее, с бархатным голосом, с тёмными омутами космоса, с силой в мышцах, с мыслью о своём величии, с эгоизмом и неисчерпаемым любопытством. С огромным, как всё существующее в мире, ощущением превосходства и желания. Желания подчинить, поглотить, исчерпать всю энергию, сжечь в своём свете, ослепить, чтобы больше никуда — ни направо, ни налево, чтобы заглушить. Чтобы только Солнце. Чтобы ни о ком кроме и никому кроме… Чтобы уложить, подгрести под себя, зажать, обжечь, чтобы навсегда. Чтобы на память. Чтобы вечность уже не казалась такой одинокой и пустой. Чтобы его разум так и остался недосягаемым для меня, открываясь лишь на мгновение, как вспышка на поверхности. Чтобы обнажить, показать мне самому, чего можно желать так, чтобы до смерти, чтобы всё на кон.       Раскрыться под лучами, выдохнуть, вдохнуть и умереть. Распасться на молекулы и в миг возродиться. Солнце — непонятное.       То греющее, то уничтожающее своими лучами, то громкое и злое, то тихое и смеющееся, то жёсткое, то кричащее. То любящее, то презрительное, мнительное. Убивающее. Подавляющее.       Сука.       Это был сон… Вдох, чтобы чуть-чуть успокоиться, и выдох, чтобы осознать, что штаны мои — мокрые. Мокрые — как будто мне десять и я только-только понял, что́ у меня там в трусах и для чего.       Встав с кровати и грустно зафиксировав взглядом дохлую муху на подоконнике, я открыл окно. Трусы начало стягивать и холодить, и ступни тоже. Если бы господин Перец, если бы он, если бы… Хотя даже думать об этом глупо. Глупо мечтать о том, что вдруг небо с землёй перевернутся и учитель меня признает. Быстрее я начну пи́сать кипятком. Или быстрее снова отсосу ему, чем наше общение сдвинется куда-то глубже, чем неприязнь. Хотя неприязнь — это не то… Я скорее каждый раз будто вкалываю в грудь иглу и не могу остановиться. Смотрю, смотрю, смотрю. А руки тянутся. А губы движутся, и вот уже я что-то говорю. И сердце слышно даже на другой улице. И это, наверное, влюблённость.       Всё-таки я сделаю его. Эта шахматная партия только началась. Терять-то нечего. Долбоёбам нечего терять.       Стратегия была шалко-валко похожа на что-то нормальное, такое, что вроде и не стыдно. Хотя какой стыд? Я готов пресмыкаться, как сука в течку, вечным слугой быть готов. Тупо, жалко, но не так плохо, как если бы порознь. Лучше шалко-валко, чем вообще никак. Да, так неплохо.

14

      Как разрешить эту, такую же фантастическую, как «пять» по казахскому за год, проблему? Как найти свой путь? Как понять, в чём смысл? Что вообще такое — смысл? Где он? Где этот воспеваемый певунами и философами в невъебически огромном мире смысл? Существовать, чтобы за тебя решали? Чтобы просто — раз-два, влево, три-четыре и назад? Или смысл в том, чтобы быть счастливым? Так счастье у всех разное. Для кого-то счастье ходить в женском белье и окучивать жеребцов. А моё счастье? Где оно и что оно? Может, моё счастье — это пачка сигарет или испорченная временем и спиртом женщина? Или солнце, что каждый день светит для меня? Или, может, моё счастье — это гейский гей Перс Хакер? Может, мне будет охуительно по утрам просыпаться и говорить ему: «Доброе утро, Персик!» Или может, мне будет хорошо раскладывать его на всех горизонтальных поверхностях? А может, мне будет фантастически, когда он будет готовить мне завтраки, как заботливая жёнушка.       Или же….       Чёрт.       Встав и закрыв окно, я прошёл к чайнику, попутно достав из холодильника влажную упаковку с творогом. Может, ну его? Пусть всё идёт само собой. Ведь ничего изменить я уже не могу. Чайник вскипел, а творог перекочевал в миску. Правильное питание, чёрт его дери! А я ведь уеду, и что тогда? Зачем мне эти отношения на несколько счастливых месяцев? Зачем он мне? Он мне не нравится и уж, конечно, я не люблю его. Так, интерес на уровне что-ещё-более-безумное-ты-можешь-выкинуть. К тому же он мой ученик. Хотя я больше не преподаю им. Я же теперь не шухры-мухры, я теперь работник Института Исследования Зоны. Зачем мне какой-то чудный человек с сюрпризом между ног?       Противная трель разлилась по квартире — в дверь позвонили. Неужто совесть пришла? С ложкой во рту я глумливо рассмеялся и двинулся в коридор. Кого бы ни принесла нелёгкая, большего пиздеца уже не произойдёт.       Глазка на двери не было, так что, полагаясь лишь на инстинкты и слух и для проформы спросив «кто там?», я открыл дверь.       Что-то грохнулось мне в ноги. Опять красиво раздвинутые колени и лицо на уровне моего паха. Я чуть ложку не выронил изо рта.        — Господин Перец… Простите меня. Ради всего святого — простите. Да, я знаю, как тупо всё это и мои извинения тоже, но не могу… Не могу… Я… Вы как… Как… — уши его зарделись, а глаза покраснели. — О-о-охх… Это было отвратительно, простите меня, я не сдержался. Простите за то, что опустился так низко, что посмел… Да.       Ради всего святого, да? А если нет этого святого? Что теперь — головой тебя в грязь и пороть, пока задница не посинеет?       — Вштань ш колен, ирод.       Уж чего-чего, а повторного стояния на коленях вблизи моих штанов я терпеть не стану. Перс Хакер смотрел на меня, возвышаясь на полголовы, но при этом я будто бы был выше и смотрел свысока.       — Жаходи.       Угукнув, ещё пуще покраснев и уменьшившись в размерах, он зашёл.       В прихожей творился хаос, но стыдно не было. Мой дом — мои правила. Это такой закон жизни. Как бы ты ни старался, хаос настигает тебя. Он проявляется в носке, висящем на дверной ручке в виде дохлой рыбы, или в мелочёвке типа вонючки для машины с ароматом цитрусов, которая болтается над дверью. Не бывает идеального порядка. А у тех, у кого он есть, это либо домработница, либо пятьдесят четыре часа в сутках и нескончаемое количество энергии, что невозможно.       Перс выглядел смущённым, тихонечко припарковывая свои кроссовки между вторым дохлым носком и моими лакированными туфлями. И в этот момент я понял. Мне незачем ругаться. Мне незачем выяснять отношения. Мне просто нужно подумать о ком-то, кроме себя. Побыть хоть сегодня, хоть сейчас — не эгоистом. Не нужны мне эти интриги.       Вынув ложку изо рта, я начал:       — Когда мне было двенадцать, я обоссался, не добежав до туалета в школе, и до конца занятий мне пришлось ходить с мокрой жопой и неприятным запахом, так как некому было принести мне чистые штаны.       — Э-э-эм… А-а-а…       — Это я к тому, что сейчас твоё лицо похоже на моё тогдашнее.       Чайник уже вскипел и я, усадив бледного парня на табурет, пошёл заваривать чай. В душе была война. Одна часть хотела отомстить за «честь поруганной дамы», а другая была рассудительным психологом, который хотел всё обсудить.       …       Поставив чашки, я заговорил:       — У нас же откровенный разговор? — я дождался кивка, и слова полились из меня. — Однажды такое уже было, то, что произошло между нами в клубе. Так что расслабься — я уже, можно сказать, приспособился.