Волчья ягода

Все несъедобные ягоды в лесу называют волчьими. Но только одна из них настоящая. Смертельно-ядовитая. Ярко-красная. Точно капельки крови на изумрудных листьях. Вы знаете, что такое проклятье? Кто-то скажет да, кто-то — нет, только единицы, в их числе и я, не скажут ничего, потому что действительно знают. — Будь ты проклят! Мы выплевываем эти слова, как использованную жвачку, по поводу и без, не задумываясь об их истинной силе. Признайтесь, сколько раз вы сами цедили их сквозь зубы кому-то вслед или же слышали за своей спиной. Ни разу? Возможно, но скорее всего вы просто не придавали значения сказанному. С чего я это взял? Когда-то и для меня проклятье было пустым звуком. Я никогда не считал себя плохим человеком. Людям вообще не свойственно считать себя плохими. Все злое, что мы в себе прячем, скрывается за фразой: — Ну да, я — не святой… И все. Мы даже не пытаемся задуматься, откуда берутся те дьявольские зерна, которые вдруг прорастают в душе и заставляют нас совершать гадости. Хотя «гадость» — слишком мягкое определение тому, что совершил я. Все началось, когда в расположенной недалеко от нашей деревни одинокой лесной хижине, принадлежащей древней старухе, чье имя мало кто мог припомнить, поселилась ее родственница, молоденькая вдова с маленьким ребенком. Еще не успела закрыться за приехавшей дверь, а местные кумушки уже пустили слух, что никакая она не вдова, а обыкновенная девчонка, которая «принесла в подоле и укрылась в глуши, чтобы спрятать свой грех». Думаю, на этот раз деревенские сплетницы были правы, но мне подходили оба варианта. Для чего? А для чего нужны молодым, полным сил мужчинам нестарые, не обремененные особой моралью женщины? Конечно же, для развлечений, которых так мало в деревенском захолустье. Разумеется, и до этого я не жаловался на скуку, да и делать выводы о нравственных понятиях прибывшей вдовушки было несколько рановато, но одно только предвкушение новой забавы способно окрасить жизнь в радужные тона, а уж надежда на успех… Одним словом, охотник, а уж я им был, и это не пустое бахвальство, наметил себе новую жертву. Откладывать что-то в долгий ящик я не привык, тем более повод для визита был как нельзя лучше: нигде и никогда одиноким женщинам так ни требуется помощь, как при обустройстве на новом месте. Меньше часа быстрой ходьбы по освещенной ярким летним солнцем тропинке, широкой лентой петляющей между великанами-деревьями, и вот она — хижина. Что бы вы там себе не представили, а это был огороженный невысоким забором добротный дом с крыльцом и мансардой, построенный на сваях, что вполне естественно для нашей местности, где весенние паводки и осенние дожди — норма. Конечно, он видал лучшие времена, когда его владелица была здорова и следила за порядком, но и сейчас не выглядел таким уж запущенным. Старухи, естественно, не было видно, как и приехавшей родственницы, но на деревянном помосте, тянувшемся от калитки к крыльцу, играла девочка лет четырех, одетая в старомодный красный плащик, казавшийся неуместным в солнечную погоду. Сползший капюшон не закрывал коротко стриженную темноволосую головку. — Хозяйка, вам помощь не требуется? — шутливо окликнул я ребенка, опершись о забор. Девочка оглянулась, и на меня с маленького кругленького личика с настороженным выражением посмотрели большие темно-карие глаза. — Я спрашиваю: вам помощь не нужна, хозяйка? — повторил я все тем же тоном спустя минуту, так и не дождавшись ответа. — Ау, малышка? Ты часом не глухонемая? — Мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми, — спустя еще минуту нехотя выдавила девочка, всем своим видом показывая, как много для нее значит материнский запрет. — Так давай познакомимся, — предложил я. — Как тебя зовут? Не знаю, рискнула бы назвать свое имя малышка или нет, но ей не пришлось этого делать, потому что с крыльца послышалось: — Что случилось, Робин?! И на пороге появилась женщина. Если бы я не знал, кто приехал в гости к старой даме, то принял бы ее очевидное родство с ребенком за естественное сходство сестер, но никак не матери и дочери. На возвышении стояла девушка, высокая, тоненькая, с уложенными в некое подобие старушечьего узла волосами, и такими же, как у дочери, темно-карими, по-детски большими, грустными глазами. — Что вам угодно? — спросила она, заметив меня, с так не вяжущейся с ее почти детским обликом церемонностью. В тот же момент изнутри меня что-то кольнуло, и пришло ощущение, что я готовлюсь совершить самую страшную в жизни ошибку. О, если бы я тогда прислушался к себе!