Судьба

      И лёгкие внутри леденели, а воздух нагревался до пара. Сухое горло болело. Бок кололо. Коленом задел чей-то пакет. Кого-то треснул сумкой. Ничего не видел. Глазища замёрзли, намылились.       — Извините! Извините!       Не слышал ничего, кроме пыхтения и крика.       Сегодняшний день был великолепен. А раньше-то думал, что с моментом прочтения последней арки «Отряда справедливости» ничто не могло сравниться.       Шире открывал рот и не сдерживал широкой лыбы — Майки горел жаждой громко рассмеяться. Лицо пылало. Щёки зудели. И никак не уставал: энергия, мощь в конечностях осязались ярче.       Колыхнул кистью — впихивал её в карман. Укололся о край карточки. Сжимал крепко, лишь бы не потерять. Натирал кожу.       Лестница должна была показаться. Очень скоро должна была показаться.       Заметил жёлтый свет. Исходил от магазина.       Заметил выходившего незнакомца.       Тормазнул.       Полетел на пятках. Не успел — врезался.       Руками ударился о тротуар — проехался вперёд. Тетради разлетелись по земле.       Микеланджело пялился вниз. Хлопал веками. Вокруг было страшно тихо. Ещё не раздавался крик упавшего, разъярённого жителя.       Башка только сейчас закружилась — стыки камней расплывались. В глотке, больной груди быстро билось сердце, а он чуть ли не задыхался: шумно переводил дух. Резь в ладонях, ногах ещё не испытывал. Колени остро давили на камень.       Услышал бормотание вокруг. Услышал шаги. Смотрел на катившийся к нему лук.       Вскинул голову.       Полностью опустившая правую, согнутую ногу на землю и левой ступнёй упёршаяся в поверхность черепаха изумлённо и молчаливо, тоже не отойдя от шока, таращилась на него. Моргнула — сомкнула губы, понурила взор и пусто, неторопливо созерцала мешки с дырками, валявшиеся в них, местами расплющенные овощи и чудом уцелевшую коробку из-под риса.       Вот же вляпался...       — П... — вспыхнул; двинулся к тому, — простите, пожалуйста!       И незнакомец сразу встряхнулся — до сих пор ошарашенно взглянул на него.       А он дольше двух секунд не мог взирать прямо. Потупился и по́днял лапу — дёрганно тянулся то к луку, то к красному перцу:       — Я правда!..       — Нет. Нет, всё хорошо, не волнуйся.       Майки опять уставился на того — тот, ещё сидя на тротуаре, слегка выпрямился и даже слабо улыбнулся:       — Всё-таки молодёжь, — ещё и чуть слышно усмехнулся, — всегда куда-то спешит.       Он... вовсе не ожидал подобного расклада событий. Распахнув пасть шире, дёргая её, не мог подобрать ни одного слова; всего-то и мямлил:       — Э-э...       — К тому же, — а тот продолжил лепет, — я сам витал в облаках, когда выходил из магазина, — и мешкотно шевелил конечностями, — так что это будет хорошим уроком для нас обоих.       Уж слишком спокойно спонтанный собеседник отреагировал на обстановку; прямо как отреагировалДонни, когда он уронил телефон того.       Вдобавок Микеланджело, пока теперь уж точно странный незнакомец поник и зашевелил предплечьем, ощущал что-то чудное от более внимательного любования лицом, на правую часть лица которого падал яркий свет. Во взгляде полуоткрытых глаз имелась деталь, которую заставал не в первый раз. Только сейчас черта осязалась острее.       До слуха донёсся глухой стук — дверь рядом открылась; тень упала на черепаху:       — Сэр! — из магазина высунулся человек. — Вы в порядке?!       — Да, всё нормально, — а тот по́днял левую руку, словно хотел отмахнуться, однако этого не сделал, — спасибо.       Либо владелец, либо работник, либо обычный посетитель вышел из тёплого помещения. И ещё покосился на него, точно он не вклинился в незнакомца, а здорово тому треснул.       И снова пялился на собеседника:       — Позвольте вам помочь.       В это мгновение черепаха вытащила из строгого пальто — не являлся спецом, но такая одежда однозначно не была дешёвкой — белый мешок. Ничего не сказала.       А ведь Майки-то всё это время таращился на того, стоя на четвереньках и даже не подумав опять схватиться за испачканные продукты. Только и хлопал глазами. Резво опустил голову и потянулся к луку подле. Уставился вверх и двинул овощем в сторону — хотя постепенно, в какой-то степени начинал в этом сомневаться — незнакомца, который стоял на одном колене:       — Спасибо, — и улыбнулся.       — Д-да, — а он заново понурился.       Тянулся к мешку с морковью, но его обогнали — покупку подобрал совсем левый прохожий. Потом присоединился ещё один. Затем добавился, включая его, четвёртый. И это продолжалось, и черепаха постоянно твердила благодарность каждому встречному.       Но вот к учебникам, тетрадкам, которые принадлежали ему, никто не прикасался.       Разумеется, посторонние люди, животные могли посчитать его тем ещё гадом, но явно не существовала одна причина. После того как разглядел незнакомца, понял.       Все покупки были обратно уложены в новый пакет.       Эта черепаха являлась магнитом, что ли; являлась магнитом для прочего внимания, может, из-за харизмы или чрезмерной умиротворённости, или уверенности, или безмолвной силы, или ещё чего-то. Хотя, к сожалению для остальных людей и животных, тот явно был женат — он просто чувствовал это. Спокойный, притягивавший, задумчивый — несомненно, незнакомец должен был являться родственником Дона. Неужели случайно встретился со старшим братом того? Тот несомненно был старше его влюблённости.       — Юноша.       Он вздрогнул — увидел стопку ранее разбросанной макулатуры под носом. Прохожие жители разошлись, а тот пока что собрал его вещи.       — А-а, — пролопотал, взял книги, — спасибо вам.       Не дотрагивался до портфеля. Окаменело созерцал монотонную обложку.       Надо было; надо было спросить:       — Простите, — направил на слушателя взор, — а вы не...       Проглотил пустой воздух от зоркого наблюдения:       — М-м-случаем, — вдруг возник противный страх ошибиться со своими знаниями; не мог бормотать складно, — не родственник Донни?       Между обоими стало глухо. На дороге сигналили машины.       — Донни?.. — тот недоумённо моргал. Фраза мерещилась незавершённой.       — Да, — а он, застрявший в ступоре, кивал, — Донни.       Продолжал кивать.       Замер.       Вздрогнул.       Не так нужно было спрашивать!       — То есть! — уложил стопку на ноги, шире разинул веки, всколыхнувшись к собеседнику. — Донателло!       И Микеланджело захлопнулся. Не выдыхая углекислого газа и не вдыхая холодного ветера, пялился, пока тот без прошлого удивления — вообще, выглядел даже равнодушным — взирал на него снизу вверх.       Остановился на его выпученных глазищах. Внезапно засиял:       — А-а, — и голос зазвучал чрезмерно приветливо, — так это ты, друг моего сына?       «Друг моего сына»?       «Сына»?       Незнакомец, на которого он со всей скоростью налетел; которому расплющил половину покупок и с которым в эту пору вместе торчал на земле, оказался ни братом, ни дядей, а оказался родителем? Он только что повалил родителя того, с кем горел желанием встречаться?       У него вся жизнь с ног на голову перевернулась. Не тупо терзал грудь, а душил себя.       — Донателло весьма часто говорит о тебе, — слова разбудили его.       Дёрнул головой — уставился на родителя, господи:       — Он говорит обо мне? — хоть что-то положительное произошло за страшные минуты. Невольная растянул рот на последних силах.       — Разумеется, — учуял лёгкое и короткое хихиканье, — намного чаще, чем он говорит о других друзьях, — так значит, тот всё-таки имел прочих приятелей? Интересно было: какие? Откуда? — Должно быть, вы очень близки.       Хотелось бы быть ещё ближе, конечно. Но он придержал язык за зубами:       — Да, — и охотно тряс башкой вверх-вниз, — хоть мы и не так долго знакомы, мы очень быстро подружились! Мы ведь, — и прекратил мучить шею, — учимся в одном классе.       — Это хорошо, — и слушатель кивнул, всё так же улыбался; пока он шёл по верному пути. — Я рад, что за моим сыном присматривает такой замечательный товарищ, — понизил взгляд и прикоснулся к подбородку. — Иногда он слишком долго мечтает.       — Да-ха-ха, так и есть, — не сдержал гогота. — Но хотя бы теперь я знаю, откуда у него появилась эта особенность.       Мигом удивившись, родитель посмотрел на Майки. Щёки чуть надулись.       Тот рассмеялся, потупившись и прикрыв глаза.       Краем зрения заметил, что сразу после шума несколько проходивших мимо чужаков таращились на них.       Но поздно увидел, что слушатель подколов встал и протягивал ему руку:       — Микеланджело, — и мало шевельнул предплечьем, — верно?       В этот момент правая кисть, которую тот предлагал, ярко сверкнула, и он вспомнил, что стоял темноватый вечер, что опоздал на поезд и что до сих пор не засунул учебники с тетрадками в портфель.       Сглотнул. Подтянул съехавшую с плеча лямку — гору переплётов держал в левой лапе, а тому протянул правую:       — А... га, — и беспрерывно кивал, покаподнимался на ватных ногах. «Знакомец» старался не задевать начало ладони.       Выпрымил колени, кожа провисала, сжималась, тёрлась — прикусил язык, но держал нерушимый вид.       — Как и говорил Донателло, ты очень энергичный, — и тот страданий не созерцал, когда он скрипел зубами, выдыхая носом. — Меня зовут Леонардо, — и неспешно двигал его конечностью вверх-вниз, — мне всегда было любопытно познакомиться с тобой.       — Мне. Тоже, — а вот голос он не спас: почти пищал. — Очень приятно.       Стискивал макулатуру и ощущал, как тонкие листочки вдавливались в покров.       — Но, конечно, — собеседник, наконец, опустил его руку, и Майки наслаждался прохладным ветром, — я не рассчитывал познакомиться с тобой таким образом, — и отвёл взгляд, следил за проезжавшими машинами; устремил приветлиыйвзор на него. — Ты веришь в судьбу, Микеланджело?       — Да, — и он опять тряс головой, которая скоро должна была отвалиться. — Очень. Уже во второй раз, — а ведь не таращился наверх, а почти прямо: Леонардо, оказалось, был всего лишь чуточку выше него. — Я... — лепетал и лепетал, пока тот наклонившись подбирал мешок с покупками, — должен был сегодня прийти к вам.       — М-м, я знаю, вы делаете совместный проект, — снова глядел на него и возвысил уложенные продукты. — По этой причине я и зашёл в магазин, — и убрал. — Я ожидал, что ты останешься на ужин.       — С радостью останусь! — почти подпрыгнул; почти грохнул стопку.       — Что же, — понравился; он понравился родителю его влюблённости, — так как нам обоим по пути, я могу подвезти тебя, — немного развернулся вполоборота, — я как раз еду с работы, — уронил взор на его ноги. — У меня есть аптечка в машине, поэтому ты сможешь спокойно обработать свои раны, пока мы едем.       Наверное, когда он врезался — какое же было счастье — в дружелюбного собеседника, Микеланджело на самом деле умер и, благодаря вселенскому чуду, попал в рай.       Радости не было предела — если бы на этой земле его не держал шанс настроить отличные отношения с семьёй любви его жизни и здорово поужинать, он бы улетел на седьмое небо. Но сейчас поддался к тому, ожидавшего несомненный ответ:       — Да, — и тот даже не вздрогнул, — спасибо!       — Тогда пойдём, — слушатель окончательно отвернулся, а он увидел, что тот слабенько хромал правой ногой, — возможно, нас уже заждались.       От внезапной картины, в которой виноват был он, проглотил все появившиеся в сознании фразы, но проглотил не до конца: внутри медленно увеличивался ком. Не дыша, напрягая горло, поплёлся за родителем. Приштурмовал к правой стороне, любовался уроном: нижняя часть пальто, особенно рядом с бедром, была испачкана, местами разодрана. Однако того потрёпанность вовсе не волновала, судя по прямому взгляду.       Может, из-за этого ловил на себе мнимый интерес... или из-за того, кусок штанов у колен был разорван, грязен.       Но отныне следовало не только обновить память, но и по ней пройтись: всё что знал о Донателло, какие-то догадки, впечатления, умные фразочки. Без сомнений, черепаха слева была обязана иметь некий способ проверки: знание фактов; банальная искренность, страсть или просто слежка за поведением. Дедушка отлично его обучил — настало время пользоваться сосредото́ченность, терпением.       — Хотя, всё-таки, — и тот вдруг заговорил первым, приподняв левое предплечье; глядел на часы, — мне кажется, что мы придём домой быстрее Донателло.       — Да, — вот, возник случай проявить себя; перебирал ткань расстёгнутого портфеля, — он ведь часто засиживаться в шахматном кружке.       Леонардо повернул к нему голову, убрав руку, и секунду смотрел неопределённо:       — Верно, — улыбнулся.       Получилось! Аж пальцы крепко сжались в кулак — но конечностями не двинул вверх, а попросту и до боли терзал мышцы, кусая щёки изнутри.       Понурился, таращился на тротуар и ноги проходивших жителей:       — Он, — и вот щёки нынче зудели не от зубов, а от лёгкого тепла, — так классно в них играет.       — Он действительно хороший игрок, — в зрачках того пылал огонь, и причиной не являлся свет когда-то успевших включиться фонарей, — и он уже не раз доказывал, что произошёл своих ровесников, — произносил гордо, а он из-за этого припомнил весь ужас спора, в который ввязлся по собственному, глупому желанию.— Тем не менее, — взгляд совсем чуть-чуть опустился, — у каждого имеется своя слабость.       Он моргал долго и молчаливо.       Вроде как собирался продолжать восхищаться — потому что хотя бы кто-то, не включая бедного дедушку, имел шанс послушать и даже добавить парочку новых деталей — и в душе устрашаться его влюблённости. Однако вместо этого охлаждал глотку ветром.       Тёмно-синий цвет окружения, желтоватое озарение фонарей, гулявшие в мрачной одежде прохожие и редко менявшееся выражение лица собеседника не встряхивали разум.       Взболтнулся просто так:       — Правда?       — Ра-ха-хазумеется, — и тот несдержанно рассмеялся; скорее всего, тон его прозвучал чересчур удивлённо и простодушно; родитель прочистил горло. — Ключ победы Донателло, — не очень волновался о толпе впереди и раскрутился к нему, невысоко по́днял указательный палец, — это глубокий, логический анализ, — пока он мысленно записывал неожиданную лекцию в мысленный блокнот, тот изредка шевелил кисть. — Для начала он анализирует игрока, его опыт и только потом оценивает стратегию.       Да, объяснения подходили длительному молчанию Донни перед игрой... да и вообще. Значит, тот всегда вот так изводился тяжёлыми думами. Но монолог не прерывал — продолжал поглощать знания.       — Это весьма умное мышление, и именно поэтому он так часто побеждает в игре.       — Ага, — но местами всё-таки он шустренько подбадривал.       — Однако, — выше поднял конечность, отчего Майки приступил пялиться на неё, — если игрок пойдёт против логики, то он может легко растеряться. Например, если опытный игрок начнёт играть как новичок.       Сколько же получилось узнать за несколько минут неспешной болтовни, и сколько свежих вопросов медленно всплывало в башке:       — Вы играете с ним? — не желал, чтобы беседа когда-нибудь завершилась.       — Я тренирую его перед соревнованиями, — и тот опустил предплечье и возобновил созерцать дорогу. — Он справляется со своей слабостью намного лучше, но ему этого всё равно мало.       Он заново застыл лицом и мозгом.       Выпучился на того:       — Вы правда тренируете его? — выдохнул белый пар.       — Да, — пусто кивнул.       — А можете дать мне несколько уроков? — вытягивая шею, двинулся к слушателю.       И отныне изумлённо взирал на него слушатель.       Несмотря на то, что Леонардо мог спокойно держать неприступный вид, у него отлично получалось заставить того хохотать:       — Вы-хы-ха заключили спор?       — Да! — он сразу дёрнулся. — А как вы догадались?       Тот не ответил вслед за ним, а сначала тягуче, тихо и, главное, улыбчиво наблюдал за далью:       — Напомнило мне о моей молодости.       Микеланджело не был на сто процентов уверен, но весьма навязчиво в макушку лезли всякие мысли о судьбе. Тогда, возможно, если думал в правильном направлении, то и со вторым родителем имелся шанс отлично ужиться.       И в который раз возникли слова для замечательной беседы:       — А вы выиграли?       Веки слушателя на миг поднялись:       — Не-хет, — хохотал; догадывался, почему лицо малость покраснело, и дело однозначно не было в прохладненьком ветерке, — тогда я совершенно провалился.       — Значит, у меня есть шанс, — он, полный воодушевлением, уставился на землю.       — Конечно же есть, — и Леонардо тоже преисполнял энтузиазмом, — главное — разработать способ обойти тактику Донателло.       — Но это не будет просто, — скрестив руки и наморщив лоб, обижался на Дона и тонкий ум того, — он же любит обдумывать каждую мелочь, — неудобно дулся; сощурился и шевелил извилинами. — Хотя-я-я... наверное, благодаря этому, он так круто разбирается в науке и создаёт классные штуки...       На высокой и протяжной ноте в тоне прекратил терзать рожу. Округлил глаза и напряг надбровные дуги. Это было довольно любопытное замечание:       — А кстати говоря, — он развернулся к собеседнику, — откуда у него такая любовь к науке?       — Любовь к науке? — судя по задумчивости в голосе и тягучем взоре, для того вопрос являлся загадкой не меньше, чем для него. — Полагаю, что дело именно не в науке, а в других особенностях, — замедлял шаг, и он тормозил на пару с тем. — Мы с самого начала ожидали, что Донателло будет интересоваться учёбой, — раскрутился к нему, — эту особенность он получил от меня, — приближались к парковке, небольшой, дряхленькой будке. — Но вдобавок мой сын имеет сильную страсть к учёбе, — мало потупился и на́чал возиться с карманом; улыбался, — эту особенность он получил от моего мужа.       Всё-таки у Леонардо был муж. И если припомнил бы явную действительность, что Донателло пребывал выше родителя подле, то второй папочка должен был вздыматься огромным шкафом. Пока Майки смог произвести замечательное впечатления на нынешнего собеседника, как-то сомневался, что при виде разодранного и покалеченного возлюбленного второй незнакомец при́нял бы его раду́шно.       Блин, надо было спросить об этом у Донни! Так теперь он ни за что не успел бы морально подготовиться!       — Микеланджело, — в отличие от него, родитель успел ускорить ход и обернуться, — будь добр, — остановился вместе с тем;дошли до будки, — подожди меня здесь.       — Да, — он встал смирно, как какой-то солдат из фильма, — конечно.       Несколько смягчив черты, собеседник оставил его торчать у деревянной коробки. Когда тот пропал из виду, он обернулся к автомобилям. Пытался из собственного впечатления о Леонардо отыскать машинку, в которой через пару минут должен был сидеть.       Палец натирался о бумагу чересчур сильно. Наморщился, отлепив мерзко зудевший кончик от немного сырого переплёта. Малость согнул локоть и глубоко опустил башку. Тень падала на ладонь — раскручивался вокруг своей оси, пока далёкий свет не упал правильно. Прищурился. Заметил порез. И вот как только осознал, кожа заболела ещё хуже. Шипел, рвался встряхнуть кисть, а рука-то была занята макулатурой.       А он же не сложил вещи в портфель, когда получил её от... не такого уж незнакомца.       И штаны порвал до дыр на коленях.       И стоял у будки.       Вечер же был!       Моргал без остановки и любовался не раной, а ясным озарением, не доходившим до половины транспорта.       Нет, все произошедшие события за этот час казались каким-то сном. Будто он опять увлёкся видеоигрой и забыл сюжет собственной жизни... или вообще забыл, что имел жизнь за пределами этой улицы и парковки.       Свободная от тетрадей, книг и вырванных листов лапа легла на сумку. Сжал. Поднял ногу, на которую прямоугольный мешок давил. Открыл. Понурился и принялся запихивать всю дрянь обратно.       — Что же...       Дёрнулся и, прыгая на одной ноге, обернулся к родителю, безмятежно, что сейчас являлось противоположностью его поведения, выходил за порог:       — Идём? — и повернулся к нему.       С распахнутой пастью дышал шумно, словно за несколько мгновений пробежал пару кругов по стадиону.       Прекратил шевелить языком и мотнул башкой:       — Аг… а.       Даже при виде положения тот ничего не сказал, а попросту устремился вперёд.       Микеланджело даже опешил и на момент замялся, будто застрял в зыбучих песках. Но, ощущая свободу в руке, но не шибко ощущая любимую дедушкой свободу духа, побежал за тем и попутно махал покалеченной кистью.       А, верно, — до этого они же говорили о Донни.       Не спускал внимания с немного покачивавшегося вправо — всё ещё хромал; как же жёстко он в того врезался — силуэт, но хода всё-таки не прибавил. Просто потянулся:       — Всё равно это очень классная комбинация! — и приступал чувствовать глубокую гордость; совсем по уши втюрился. — Если смотреть на все эти штуки, над которыми работает Донни, — и улыбался шире, и шире глаза открывал, — он точно далеко пойдёт!       Слушатель, чьё лицо он еле не видел, нисколько не сменил темп шагов, а только чуточку качнул головой.       Он испугался. Локти прижал к туловищу.       — Да, несомненно, — но по голосу понял, что пока палку не перегнул; собеседнику ещё рано было знать, что именно он испытывал к сыну того. — И мы будем поддерживать его. Несмотря ни на что, — суставы малость вздрогнули. — Если, конечно, он будет соблюдать режим сна.       — А-а-ха-ха, — наивность родителей всегда забавила его, — настоящие учёные творят только ночью.       — М-м, — тот отозвался с низким выдохом, — меня это очень беспокоит.       Спустя длинные секунды ровной походки, они наконец свернули направо — приближались, скорее всего.       Пока что Майки готовился кое-как усесться в машину с крохотным портфелем. А куда ему вообще разрешат садиться? Не существовало ещё моментов из жизни, когда он наедине с каким-то родителем — тем более нынешний случай был до пустоты в желудке особенным и щепетильный — катался по городу.       — А что насчёт тебя, Микеланджело?       Высоко держа сумку и протискиваясь через пропасть между двумя транспортами, он больше не наблюдал за дорогой и попросту волочился по ней.       А Леонардо не оборачивался и продолжал прогулку.       Он уставился тому в затылок:       — Что насчёт меня? — пробормотал выше обычного.       — Да, — и тот кивнул, — у тебя есть какие-нибудь интересы? — на этот раз шевельнулся к нему. — Планы?       Если с родителями разговор вёлся сложно и даже неприятно, то сейчас он вообще не знал, какого должно было болтать об этом с отцом Донни.       Комок в горле не мерещился таким же густым, как в башке — пытался сглатывать дрянь:       — Ну-у-у, — чувствовал, что у него на деле спрашивали: «а достоин ли ты встречаться с моим сыном?», — вообще, — поник и медленно сгибал локоть, — меня много чего интересует, — прикасался к шее, — и у меня как-то не получается выбрать что-то одно, — как будто мазь втирал, — да и-и... то, что я выбираю, не звучит очень, э-э, — с досадой хмурился, — роскошно.       Тот неожиданно притормозил, будто он сбредил что-то чересчур уродливое, а Майки чуть не врезался в твёрдый панцирь и кроссовками проехал по дороге. Пялившись в пальто и не замечая прочих цветов, кроме глубокого, чёрного, не стремился поднимать башку и спрашивать о резкой остановке.       Раздавался звон:       — Ты говорил с каким-то неудобством, — тот достал ключ из кармана; устремил брелок вперёд, — больная тема?       — Да, — растянув улыбку неуклюже, как в мультиках, точно волнисто; мямлил сквозь писк сигнализации, — что-то вроде этого.       — Возможно, бо́льшая часть одноклассников уже выбрала нужный факультет, — собеседник, скорее всего, предпочитал тёмные цвета, потому что машина тоже оказалась мрачной покраски; или погода была настолько противной, что не имелось желания одеваться ярко. — Донателло, например, пока что думает о механико-математическом факультете, — открывал багажник со смехом, — хотя он уже несколько раз менял своё решение, — оставлял там пакет и наклонился дальше, чуть ли не залезая в маленькое пространство, — по той же причине, — слышался приглушённо, — что и у тебя.       Ну, разговор до нынешнего мгновения обошёлся без лишних осуждений и навязчивости. Хотя этого стоило ожидать — Микеланджело же болтал с весьма кроткой личностью.       К слову, тот вылез их дремучего багажника:       — Он так же любит несколько предметов сразу, — обернулся с аптечкой, — и для него выбрать один из них не очень легко.       — Но, — он потупился, хмурившись на красную коробочку, — хотя бы его факультеты звучат круто...       — И это в очередной раз доказывает, что все мы разные, невзирая на наш вид, — и первую помощь держал не родитель, а он, — поэтому тебе не нужно равняться на других ни во времени, ни в специальности, — тот отошёл от него и направился к двери с левой стороны. — У каждого из нас судьба, не похожая на другую.       А он плёлся вдоль правой части. Попустно припомнил слова дедушки, с которым никто, кроме него, не был согласен. Ну, теперь был.       По дороге на задних сидениях заметил какую-то вещичку — это был портфель: не простой, как у него, школьный, а кожаный со серебряным замочком.       Как-то было неудобно ему, грязному и чужому, сидеть рядом с такой вот штучкой, потому и отворил переднюю дверцу. Захлопнул несильно. Уселся, обнимая и сумку, и аптечку, уставившись прямо в окно. Загорелись фары. Тихонько завелась.       Немного мятой попахивало... или это был аромат какого-то дерева.       — Во всяком случае, если ты поймёшь, что выбрал не тот факультет, ты всегда можешь поменять его, — собеседник возобновил болтовню, обернувшись и локтем упираясь в кромку сидения. — Например, со мной это и произошло, — машина тронулась с места. — Изначально я поступил на факультет юриспруденции.       — Да-а? — выпучившись он был искренне удивлён не из-за выбора, а из-за того, что родитель почему-то решил изменить его. Тому бы обязательно подошли все эти побрякушки, связанные с законом.       Опять рассмешил слушателя коротких стонов изумления:       — Ха! — улыбнулся широковато. — Не ты первый удивляешься, когда я говорю об этом, — неспешно вывозил их из парковки. — Тогда меня неожиданно заинтересовал бизнес, — теперь обратился к рулю прямо, — и заинтересовал довольно сильно.       — Бизнес, — он и повторил слово из объяснений, и повторил его несколько раз в макушке; повернулся к тому. — То есть сейчас у вас есть бизнес?       — М-м, — тот мало прищурился, растягивая губы, — можно и так сказать. Но он не был изначально моим, — и заулыбался тепло; вспоминал что-то хорошее, — я просто работал усердно, поднимался по ступеням, и потом мой начальник посчитал меня лучшим претендентом на его место, — неторопливо притормозил. — Должен сказать, я был связан с этой компанией ещё во время старшей школы.       Микеланджело, провожая пустым взглядом всех людей и животных, одетых в обычную, не очень дорогую одежду, готовился увидеть особнячок и готовился туда осторожненько зайти.       Чем больше общался с Леонардо, тем вернее понимал, насколько мелкими являлись его знания.       Когда переход остался безлюдным и безживотным, покосился на того:       — А чем ваша компания занимается?       — Мы специализируемся в реставрации мечей, — повезло, что тот был настолько отзывчивым. — Я всегда ими интересовался, — ненадолго распахнул веки, — до такой степени, что я научился им владеть.       — Ух-ты-ы, — он уставился на ноги, истёртые до застывшей крови колени, но сравнивать себя с родителем не торопился, потому что совет не забыл; интерес в который раз взболтнул его в сторону того. — А у вас коллекция мечей есть?       — Да, — кивал, — разумеется.       — Ничего себе... — он мямлил, созерцая прозрачный воздух.       Какой же классный у Дона был отец: добрый, отзывчивый, имевший классные хобби и не являвшийся против поделиться опытом, советами. Заставляло задуматься, опиравшись на мягкое — оно было очень даже мягким; до дрёмы уютным — кресло: какую же личность тот выбрал себе в мужья? Наверное... нет, — он встряхнулся — те были обязаны быть похожи.       Майки заметил: салончик-то смотрелся изысканно, красивенько. Кожа кресел, как и машина снаружи, была чёрной. И торпедо было чёрным, хотя поверхность возле стекла и низ отделяла толстая линия, которая вроде как была сделана из тёмного дерева. Господи, там, посередине, мерцал встроенный экран. Он же такое только в рекламах и интернете видел! И погоду можно было посмотреть, и навигацию, и звонки, и сообщения.       Взирал дальше — на руле, в его центре, блестел серебристый значок; это была марка. Это были три щита: красный, белый, синий. Это был бьюик. Боже.       — Так что для меня, как ты понял, нынешняя профессия идеальна, — родитель говорил так... одиноко: забывалось, что за окнами жизнь в городе то угасала, то лишь зажигалась; всё-таки правду тараторили про эти машины. — Но иногда тебе может показаться, что ты выбрал неправильный факультет, только под конец учёбы, — прищурился, — или ты изначально пойдёшь туда, куда не хотел идти.       — Это-о, — последние заметки ударили по больному, и он тут же очнулся; отвернулся и понурился; много слов копилось на языке с каждым мигом, но он всего-то успел вдохнуть, — этого я боюсь, да.       — С моим мужем произошло то же самое.       — Да? — он, весь внимание, повернулся к собеседнику.       — Да, — тот ещё ни разу не тормозил; и вроде как ехали они неторопливо; интересно, сколько оставалось до их района, — он был, — тот легко хохотнул, — воинственным подростком; бунтарём. Однако он никогда не мог пойти против своих родителей, — хоть и продолжал смотреть на дорогу, складывалось впечатление, что тот желал поникнуть, — они были довольно строги с ним. Поэтому факультет они выбрали за него.       — Дайте угадаю, — не до предела, но весьма близка ему была эта история, — маркетинг?       — Правильно. Но он не хотел учить маркетинг, — голос того стал выразительнее. — Он всегда питал страсть к мотоциклам, но родители его... просто не понимали: они говорили, что нужно работать головой, а не руками, — делал больше паузы. — Звучит, — под завершение выдохнул сдавленно, — несколько банально, не правда ли?       — Банально, — сказанное тем нельзя было посчитать шуткой, а он имело охоту рассмеяться; но всё же просто высоковато и неровненько протянул, — можно... — съезжал вниз, по креслу, и пытался в него провалиться, — и так сказать.       Остро чувствовалось, что Микеланджело неплохо бы сошёлся с таинственным супругом Леонардо. Приятное общение, понимание — всё это вполне пряталось за дверью неизвестного, но явно роскошного дома. Даже оставшийся в уголку сознания страх как-то отпустил, и он размяк на кресле.       — Но даже несмотря на то, что он выпустился из университета и что родители упорно давили на него, он всё равно решил воплотить свою мечту в жизнь, — родитель тем временем поведывал больше. — Сейчас он делает мотоциклы на заказ, — в глазах того видел яркое мерцание, отражение от зелёных светофоров и гордость, — и очень любит своё дело.       Да-а, муж, судя по воодушевлённым словам, тоже был крутым. Вдруг загорелся желанием даже попросить — пока что — у незнакомца несколько дельных советов о том, как на всякий случай можно было успокоить своих родителей, если его выбор тем не зашёл бы.       Тем не менее за последние минуты он и так получил довольно занимательную историю и даже неплохой урок. Кто знал, что сегодня его ожидали глубокие мысли и рассуждения.       Колыхая конечностями и колыхая от этого сумкой и аптечкой, слабенько разжимая две ёмкости, поворотился к собеседнику:       — Это реально здорово, — пару раз двигал башкой вверх-вниз, — спасибо за советы.       Понимал, что тот не должен был отвлекаться от дороги, но всё-таки взор слушатель смягчил:       — Не стоит, — заулыбался, — всегда приятно давать советы молодым. К тому же сейчас опыт от старших тебе просто необходим.       — Да-а, — а Майки даже и не задумывался, что тот маленько походил на его родственника, — мой дедушка всегда так говорит.       — Тогда тебе следует слушаться своего дедушку намного чаще, — тот добро хмыкнул.       — Ко-ха-ханечн... к-хонечно, — а он сбивчиво рассмеялся.       И так беседа мирно иссякла.       Он отстранил взгляд.       Потупился.       Вспомнил, обратившись вниз, на малость зудевшие колени, которые чудом болели менее жгуче после милого разговорчика. Выставив коробочку вперёд, но не слишком далеко, чтобы и не коснуться, и не поцарапать ненароком красивое торпедо, убрал с ног портфель и теперь легонько сжимал его между боком и дверцей.       Пока Микеланджело копался в имевшихся лекарствах и ватных палочках, Леонардо ничего не говорил и выражения лица отнюдь не изменил. Происходило часто такое, что наедине с новыми друзьями — хотя не то чтобы того можно было называть приятелем — в момент безмолвья могла возникнуть долгая тишина, точно оба проглотили язык, всё про себя забыли, интересами не сошлись и так далее. Вот только с нынешним собеседником подобная чепуха ещё не наступала.       Засунув пальцы в штанины, растопырил их, чтобы ткань натягивалась и вообще не задевали кожу, даже целую. И задирал. Задирал. Морщился.       Морщился и взирал на мокрую от перекиси ватную подушечку. Держал крепко и осторожно; смотрел, чтобы с неё не упало ни капли. Сразу сжал зубы, чтобы ничего не прикусить.       Втянул в себе мятный воздух.       Прислонил к болячке.       Дёрнулся.       Рана загорелась, раскалывалась. Прижимал резче.       Запрокинул черепушку — брюзжал, скорчился и распахивал рот. Таращился вверх, старался пренебрегать резью.       Это же он вылечил только одну ногу.       Ненадолго уставился на путь, ожидал когда мука, как острый привкус, неторопливо исчезнет; чтоб там все микробы повымирали. А по шоссе пока что ехали. Вечерком шоссе было приятным для глаз: фонари светили ярко, и залатанная дорога не выглядела уж так уродливо. Зелёненькие таблички и белые буквы отражали озарение.       Прищурился — читал направление:       — А-а, — развернулся к родителю, — вы ведь живёте в Статен-Айленд, да?       Тот без особых изысков кивнул.       — Немного далековато от школы, — он, имевший похожую участь и от этого чувствовавший близость к своей любви ещё мощнее, наклонился к подсохшей вате и отлепил её от колена: окрасилась не только в алый, но ещё и серый цвет.       — Мы решили переехать туда во время учёбы Донателло. Наш старый дом оказался очень... тесным со временем, — сверкнувший огонёк во взоре вызывал молчаливое любопытство. — Конечно, мы хотели, чтобы он перевёлся в другую школу, но он отказался и сказал, что не против просыпаться раньше, — пожал плечами. — Мы не возражали. Всё-таки это его выбор.       — Я-яс-сно, — щекой приклеившись к боковому окну, он звучал так, будто нос был заложен.       Донателло, наверное, не желал уходить оттуда, где все знали того, и тот знал всех. Знакомилась-то его влюблённость дружелюбно, охотно и очень мило, но вопрос заключался в том, насколько часто это случалось. Да... переход в другую школу являлся той ещё проблемой в скромной точке.       Длинный мост горел так чудно: некоторые части прутьев, ближе к высоким опорам, блестели белым цветом; и верхушки прутьев словно являлись отдельными, пёстрыми фонарями. В голове всплывало изображение красных дорожек.       Значит, они уезжали из Бруклина в Статен-Айленд, а ещё ни одну ногу или запястье не перевязал и не выглядел... как там говорил Донни — презентабельно! Во!       Всё ещё держа испачканный болью и чудным везением кусок ваты, Майки долго пялился на мокрую, щипавшую пальцы подушечку, а потом бегло пялился на просторное окружение и отсутствие всякого мусорника. Вот что не изобрели бы, а место для мусора, кроме пепельницы, никогда не рвались придумывать. Ну и засунул использованную вещицу себе в карман. Запихивал подальше.       Готовился ко второй из оставшихся трёх пыток. Наливал, прижимал, страдал, тянул кончик бинта зубами, чувствовал во рту мелкие, как рыбьи кости, верёвочки, но всё никак не мог поймать их языком.       Зато они нынче замедляли скорость езды.       Затягивая последний узел покрепче, неприятно скрипя челюстью, принялся таращиться вперёд — вероятно, ехали в кул-де-сак, опасную штуку; удивительно вообще было, что те там жили. Ожидалось чего-то более... экзотичного, наверное. Однако много домов по дороге не встречалось. Этот район действительно был таким просторным, не то что Бронкс.       Увидел чёрный забор с изящным верхом, напоминавшие тонкие копья. Там только один дом и был. В таком-то кул-де-саке находился всего лишь один дом. Вот это являлось экзотикой! Это ж сколько гегтаров тем принадлежало! Конечно, частные дома полностью не избегали вида коробки, но хотя бы эта белая коробочка смотрелась хорошо, даже если балконов не имелось! На первом этаже красовалось окно на половину стенки — вот такое ему нравилось.       Комната эта была озарена.       Остановились.       — Микеланджело, — родитель и ногами и руками тянулся к дверце, но к нему обернулся; ничего не распахнулось, но щелчок услышал, — подожди здесь.       — Да, — подёргал башкой пару раз и снова обратился к аптечке, в которой уже не имелось прежнего порядка, — хорошо.       То ли тут пребывал алфавитный порядок, то ли порядок по размеру. Он сам-то укладывал так, чтобы выглядело красиво, как в тех фотографиях из социальных сетей, где народ строил из себя организованных личностей. Не поднимал глаза на переднее окно и не наблюдал за ушедшим собеседником.       Расправлял штанины. Дырки на коленях, конечно, не приходились ему по вкусу, но нынче было нечего поделать. Да всё равно сейчас это считалось писком моды.       Затворилась дверь сбоку, и он закрыл коробочку.       Леонардо, ничего не сказав, нажал на педаль. Может, просто мерещилось, но тот смотрелся несколько отрешённым: щурился заметнее, рот поджал, но за дорогой следил. Что-то... подозрение вызвало. Сложив ладони на пластмассовой поверхности, ждал.       Ясно стоило ожидать большой гараж: сами ворота не были сплошными и делались на два входа; стены были белыми, что можно было предугадать; кроме изящно бьюика и небольшой столешницы со шкафчиками, ещё торчал мотоцикл. Вообще думал, что транспорт на вид был бы стареньким, но на деле был современным — был спортивным! И обшивка привлекала: красно-чёрная.       — Ну вот, — родитель со звоном вытащил ключ, — мы приехали.       Потупившийся он улыбался и, не взирая туда, куда надо было, кистью нашёл ручку двери, чуть не прищемил пальцы и потянул на себя — наклонялся назад, разворачивался в сторону и менее болевшими ногами наступил на довольно чистый, серенький пол. Словно находился в каком-то зале и если бы крикнул, услышал бы эхо в ответ.       Взгляд застрял на прекрасном мотоцикле. Еле спуская с него надзора, чуть не стукнувшись о бок машины, Микеланджело пошатывался к открытому багажнику и отдал собеседник аптечку с вялым «спасибо», на что вроде как получил кивок.       Хотелось подойти поближе, провести по блестевшему, переливавшему корпусу. Транспорт был точно из рекламы или каких-нибудь там гонок огромного масштаба. Однако возникал страх, что от одного шага земля могла сотрястись сильно, и он бы уронил чудо на холодный бетон.       Особо и не интересовался байками, но вот на этот невозможно было насмотреться.       — Это его самый любимый, — Леонардо подал голос близко.       Он шустро обернулся, словно поймали за неправильным делом, и уставился на собеседника, который и держал пакет с продуктами, и повесил на своё плечо ту стильную сумку.       «Это его самый любимый» — как только слова отдались эхом в макушке, Микеланджело покосился на транспорт.       И заново раскрутился к тому:       — А у него есть ещё?       — Разумеется, есть, — и тот ответил рассмеявшись, точно вопрос являлся слишком очевидным.       Повернувшись к незаметному за машиной краю, туда, где примечался — проматывание каждого слова в сознании вызывало трепет от неизвестности — выход из гаража и вход в дом, тот взирал неровно-улыбчиво и маленько нетвёрдо. В тихом вдохе приоткрыл губы:       — Раз уж мы на́чали о нём разговор, — и развернулся к нему, — я хочу кое-что добавить, — от слов, которые тот произносил смиренно, ему становилось как-то не по себе. — Мой муж, — и взор от него оторвал, любовавшись чистым полом, — может показаться тебе... грубым и очень злым, — вдруг резко взмахнул рукой, — но на самом деле он не такой! — и принялся шустренько отмахиваться; наверное, недопонимание между супругом того и гостями происходило не раз. — Это только его фасад! Когда вы сблизитесь, он станет более дружелюбным.       Все утешения, которыми успокаивал себя в мгновения складной болтовни в машине, когда надеялся на понимание, растворялись в нагнетавшемся воздухе.       Родитель, дёрнув ртом, явно почувствовал его безысходность.       — А сколько времени на это уйдёт?       — Ну-у... — тот чуть оторопело прищурился. — В зависимости от того, как часто ты будешь появляться в нашем доме.       И тут надежда снова вспыхнула:       — Чем больше, тем быстрее?       — Скорее, наоборот.       А тут он ничего не понял.       — Не переживай так сильно, — родитель коснулся его плеча. — Ты несомненно получишь его расположение, если докажешь, что ты — надёжный друг для Донателло, — и вздрогнул своими, — с этим ведь не должно быть никаких проблем, верно?       — Да, — он, уняв волнение в голосе, пару раз двинул головой, — конечно.       — Будь уверенным в себе, — тот любезно похлопал его по суставу, — покажи своё стремление, и всё будет хорошо, — и только тот излучал оптимизм, который он успел потерять за парочку секунд; опустил руку и упёрся ей в бок, чуть шевельнувшись влево. — Ну что, идём?       Не сказав ясных слов, но промычав чёткое «м-х-м», Микеланджело внимательно созерцал дверь, от которой начинал исходить пропитанный чернью воздух; будто уже стоял напротив неё; будто она с протяжным скрипом приоткрывалась, и оттуда на него были выпучены пылавшие ненавистью глазища.       Пока Леонардо — спокойный и положительно настроенный, потому что у того имелась особая привилегия — шагал к следовавшему подарку судьбы, он заторможенно спотыкался сзади.       Тот взялся за ручку двери — он следил за дёрнувшейся конечностью. А собеседник вообще не глядел на собственные движения: пялился на щель, которая с каждым мгновение расширялась. Видел белые стены, коричневый пол. Видел тень. Видел какую-то комнату вдалеке.       Видел тень.       Остроглазый взор рухнул на него.       Майки не сдержал писка и спрятался за спину живого щита.       Чуточку выглядывал и не очень уж скрытно любовался более тёмной, чем у первого родителя, кожей. И сигару заметил, правда от неё серый дым струёй ещё не поднимался.       — А-а, — от такого зрелища даже Леонардо встряхнулся, — ты шёл курить?       — Шёл, — и чудовище освободило его от пронзительного надзора и менее грозно обратило внимание на того, — а потом увидел, что ты приехал.       — Вот оно что, — и тот ступил дальше, заходя за порог, а он скромненько и почти на цыпочках потащился тоже.       Первый родитель был обязан учуять недобрую обстановку, но локтем второго — как мечтал втихаря — не пнул.       И страшный взор снова упал на него, сквозь того:       — А это ещё кто? — голос звучал мрачнее, и он мысленно скорчился. И как тот вообще говорил с огромным свёртком табака в пасти?       — Это друг Донателло, — единственный защитник в этом доме уступил дорогу и, подняв предплечье, чуть согнутой кистью показал на него; улыбался ему, поддерживал, — Микеланджело, — и обратился к своему мужу, — мы с ним случайно встретились.       И Микеланджело этот выпрямился, разжал все кулаки, чтобы приготовиться к крепкому рукопожатию; невзирая на непроизвольно дёргавшийся рот, таращился на второго родителя прямо.       И тот, вероятно, заценил его силу духа! Вскинул надбровные дуги и понурившись вытащил изо рта толстую палку:       — Микеланджело, значит, — и опустил с ней руку, протянул чистую.       — Да, — воспрянул ещё дальше; гнув позвоночник назад, чуть ли не как профессиональный гимназист; тоже протянул прямую, будто заржавевшую, руку.       И их кисти склеились крепко. Да, тот занимался тяжёлой работой: по шершавой, как шарф, коже подчеркнул слова первого родителя.       Тот сжал сильнее — он аж дёрнулся вместе с предплечьем.       Показалось, что кости в ладони сместились на сантиметр, да ещё и тёрлись о друг друга. Даже тонкость каждой фаланги ощутил. Старался не корчить лицо — надеялся на конец.       А второй родитель, мало опустив их слишпиеся — словно навсегда — руки, наклонился к нему:       — Не такой уж ты и энергичный.       Пялился свысока, а Майки сдавливался вниз:       — Мне тоже, — и кривил, и сжимал, почти пряча губы в пасти, рот, — очень приятно, — и теперь морщился, — мисте-ер?..       Усмехнулся!       — Рафаэль, — и после звука, который он и не рассчитывал услышать, тот и ослабил стальную хватку, и выпрямился. Не отпускал.       — Раф, перестань, — донеслось сбоку.       — Не бойся ты, — и новый собеседник окончательно отцепился, и его бедные поры опять задышали; пока он встряхивал кистью, тот обратился к супругу, следившего за их знакомством слегка прищуренно, — я ничего не сделаю, — и покосился на него. — Пока.       Он никак не ответил и только мощнее стискивал зубы, небольно прикусив самый краешек языка. Имелась жгучая жажда смочить горло! Если мёртвый зажим и сворачивание его пальцев в трубочку являлось лишь цветочком, то Микеланджело не желал знать, какие ягодки держал в запасе этот Рафаэль.       Тем не менее тому уже не было до него дела, потому что после вздоха — не злобного, а... умиротворённого или радостного, но не чересчур — второй родитель не глядел на него и повернулся к возлюбленному:       — Дон звонил. Сказал, что скоро будет, — интересно было, что один называл сына полным именем, а второй — сокращённым.       — Хорошо, — а Леонардо пока расстёгивал верхние пуговицы на пальто. За пальто скрывался чёрный галстук, белая рубашка и, видимо, такой же тёмный пиджак.       — Уже есть планы на ужин? — собеседник потянулся к пакету.       — А-а, — и первый родитель качнулся к тому, расслабляя узел на горле, — да, — и двинул покупками; когда Рафаэль забрал их, тот продолжил избавляться от лишней одежды. — Хочу приготовить жареный рис с овощами.       Когда тот хмуро, в одной руке зажимая и сигару, и тонкий пластик, таращил глазища на местами расплющенные овощи и помятую коробочку, ему — не ведавшему, что следовало делать: стоять как вкопанный или терзать молнию на куртке — становилось тревожно.       — А курица будет? — тот наклонялся низко и звучал гнусаво.       — Я сделаю для тебя отдельно.       Без какого-либо радостного хмыканья или бормотания — в принципе, и в первый раз тот едва раздал развесёлый звук таким-то угрюмым голосом — понявший подвох Рафаэль шелохнул пакетом и чуть приподнял голову. Проницательно и с окаменением всех мрачных черт созерцал пальто мужа — проницательно созерцал то место, где оно было разодрано.       Теперь, не двигая ничем, кроме глаз, уставился на Леонардо:       — Что произошло с тобой, — кивнул на того, — и едой? — шевельнул шуршавшим мешком.       Микеланджело сразу напряг горло, чтобы не сглотнуть и на весь этаж не пронеслось эхо. Но всё равно понимал, что родитель, в которого он плюхнулся со всех сил, не мог соврать. Взирая на настолько внимательный взгляд, ничего, кроме правды, говорить не являлось возможным.       С другой стороны, он не был уверен, что собеседник хотел что-то либо скрывать — неуклюже улыбался:       — Ну-у, — прищурился больше от неудобства, чем внимательности, — так получилось, что Микеланджело врезался в меня, — мельком покосился на него, — когда я выходил из магазина.       И вся эта серость — плюс, только что возникшая осуждение... или гнев малой степени — устремилась на Майки. Растягивая рот, он спорил с самим собой: следовало ли, скорчившись всем телом, пропищать «простите» уже не жертве случая, а её возлюбленному или со стыдом потупиться?       В конечном счёте он сделал что-то между двумя выборами: поник головой и искорёживал рот, не распахивая пасти.       — Но это не полностью его вина, — тот продолжал тараторить менее ровно и более озорно; он спасся от стрёмного надзора. — Я-ха-ха... — увидел, что первый родитель отвёл взор от любви, таращившись на не очень просторный, но стильненький коридор, — немного задумался о рецепте по дороге.       Несколько секунд слушатель оправдываний монотонно любовался тем. По лицу Леонардо всплывало впечатление, что подобный эпизод происходил не первый раз: уж слишком виновато выглядел, будто после стольких обещаний не бросил вредную привычку.       Послышался глубокий выдох:       — Сколько раз я говорил тебе прекращать витать в облаках на ходу, — и второй родитель выпрямился.       — Не так легко избавиться от этой привычки, как ты думаешь, — слушатель нежёсткого отчитывания с до сих пор неуклюжей улыбочкой понурился и следил за супругом, который, снова нагнувшись, перебирал пальцами испортившуюся, наверное, дорогостоявшую ткань.       — Н-нда-а, — тот с резко дёрнувшейся губой цокнул; разминал шею и малость отпрянул от ужасного повреждения, — тут уже нормально не заштопаешь.       Значит, не получилось бы исправить его — ну, повезло ещё, что Леонардо взял часть вины на себя — проскок? Сколько стояла эта штучка гардероба? Даже если попросят половину суммы, то какая она была бы?       Родители убьют его.       — Ничего страшного, — первый собеседник отмахнулся, наверное, забыв, что он изнывал здесь, сбоку, — это ведь не единственное пальто, которое у меня есть, — хлопнул глазами и распахнул их чуточку шире. — Кстати говоря, — и повернулся к нему: вместе с тем на него устремил внимание и другой хозяин дома, — Микеланджело.       Микеланджело дёрнулся, распрямил плечи и готовился, как можно было серьёзнее пялившись на того, выслушивать пригово́р.       — К сожалению, тебе придётся подождать Донателло, — поднял предплечье и указательным пальцем тыкал назад, но он сам видел одну дверь напротив. — Ты можешь пока что присесть в обеденной комнате, — и двинулся к коридору; всё ещё хромал и хромал настолько заметно, что Рафаэль не просто косился на того, а полностью повернулся, — а я пока сделаю тебе чай. Какой ты будешь?       — Ч... — он опешил от всего, что сейчас застал, и ничего нормального не произнёс; коротко и совершенно случайно обменялся взорами со вторым слушателем; опять обратился к собеседнику. — Чёрный.       — Я всё сделаю, — и второй родитель ступил вперёд; завёл кисть за пояс того и, скорее всего, держал крепковато, потому что Леонардо точно опомнился, — присядь пока на диван.       Майки начинало мерещиться, что он наблюдал за чем-то очень интимным; за тем, что нельзя было наблюдать.       Тем не менее он записывал каждый жест в блокноте. Всё-таки взрослые имели огромный опыт.       — Нет-нет, — да и первый собеседник еле видно прикоснулся к поясу того кончиками кисти, и так пристально оба смотрели на друг друга; может, ему стоило отвернуться? — Я в порядке.       Слева, у входа, щёлкнул замок.       Два родителя лапы не убрали и в таком же положении обернулись. Микеланджело ощутил жгучую жажду высунуть голову и любоваться забавным ступором, но поворот в сюжете был только лучше под конец. Шевелил опущенным руками. Таращился в стенку, за которой доносились и шаги, и любимый голос:       — Я дома, — звучал и устало, и радостно.       — С возращением, Донателло, — первый родитель немного опустил веки и нынче выглядел расслабленно, пока второй открыто приобнимал того; если в первые минуты встречи с тем ощущал притягательность и уверенность, то нынче ощащал здоровую силу, исходившю от парочки, — как всё прошло?       — Всех порвал? — более кровожадный родитель взмахнул кулаком и сжал его сильнее, и пальцы от натиска задрожали.       — Конечно, — любовь его жизни шустро хохотнула; шум слов нарастал, — мы ещё обсудили следующий чемпионат.       — Отлично. Расскажешь нам обо всём за столом.       — Хорошо. А мой друг, Микеланджело, — уже увидел нос за преддверьем; тот показался полностью; раскрутился в его сторону, — он...       Моргнул.       Прекратил речь.       Созерцал его, потрёпанного и истерзанного ранами, с приоткрытым ртом. Он, как дурак, тупо щерился, чуть не надув от радости щёки, и не торопился говорить, впитывал в себя реакцию.       Проснулся:       — Майки, — крошечку шевельнулся вниз; дёрнулся обратно и шире разинул глаза со смешком. — я думал, ты придёшь позднее?       — Мы столкнулись с ним, когда я шёл домой, — слушатель подле влез в начало беседы, — буквально.       И внимание только что пришедшего Дона упало сначала на его разорванные штаны, а потом на менее заметную истерзанность пальто отца того. Однако как бы долго и упрямо ни любовался, комментировать встречу судьбы не спешил.       Показалось или нет, но Рафаэль вроде как взирал на него с подозрением.       И с этим вспомнил, что в присутствии двух родителей был обязан вести себя прилично:       — Ну, — рожу унял, но унял не до конца; двинулся к Донателло, проскакивая мимо надзирателей, — я хотел начать проект пораньше, — большим пальцем торкал назад, — да и мне потом надо домой возвращаться.       — А-а, — и собеседник с бездумным волнением закивал, заставляя влюбляться всё глубже, — конечно.       — С этим проблем не будет, — и, судя по умиротворённому, довольному тону, тот же слушатель снова тараторил, — мы всегда можем заказать для тебя такси. Как я понимаю, ты живёшь далеко отсюда?       — Да, — он заставил себя оторвать от Донни внимание и развернулся к тому, — Бронкс.       — Господи, — а тот, скрестив руки, обратился к возлюбленному, — без такси тут явно не обойдёшься.       Возлюбленный того молча колыхнул головой.       Имел возможность провести время с Доном, хорошо познакомился с родителями того, родители эти оказались отзывчивыми и щедрыми, через часик-два его ожидал вкусный ужин, разбил колена и ладони в кровь — да и пусть! Сегодняшний день был лучшим в его жизни!       И столько энергии вырабатывалось: голодал и хотел визжать от радости, прыгать по коврам, диванам, столам и потолку. Еле сдерживался перебирать пальцы на виду у остальных:       — Спасибо огромное! — и двинулся к первому родителю, и чуть опять не врезался; а тот даже не пошевелился. — Я правда очень благодарен!       — Не стоит, — тот просто и легко улыбался; кивнул на последок.       — Не подлизывайся, — а второй родитель вдруг притянул первого ближе к себе.       — О, — Донни коротко возвысил немного согнутый палец и поникнув тянулся к карману штанов, — кстати говоря...       И Микеланджело унял счастье — старался шибко не выпучиваться на возню, но следил пристально. Из джинсовой ткани показывался чёрный экран с беловатыми трещинами.       Всё ещё не вытащив и повиснув, тот взирал на него. И он взирал на того.       Не знал, что делали наблюдатели.       — Я тут, — и Дон снова опустил взгляд; достал испорченный им прибор и показал двоице, — случайно телефон разбил.