Судьба

      — Это?!       — Э-э... ну, мы называем это прачечной.       — А там что?!       — Там, — Дон, обескураженный и от этого постоянно хлопавший глазами, проследил за судорогами лап напротив, — спальня моих родителей.       Не убирая тыкавшего в белую, широкую — и закрытую — дверь пальца, гость, как в фильмах ужаса, где какой-нибудь человекоподобный монстр крутил башкой, как хотел, повернулся к экскурсоводу. Зрачки горели, и веки поднялись чуточку выше.       Метнулась рука, дёрнулся взор — указывал на очередную дверцу, вздымавшуюся не напротив входа в спальню, но рядом:       — А там, — и заново тот пялился на собеседника, — там что?       Будто на секунду забыл внутренности собственного дома, другу потребовалось сначала быстренько осмотреть дерево; и лишь потом отозвался:       — Это библиотека.       — Библиотека! — слушатель распахнул фары, ненадолго наклонился к тому, кто сам изумился; могло показаться, что обстоятельства того возмутили не на шутку. — У вас есть своя библиотека!       Взгляд излучал и удивление, и недоумения, а рот тянулся добродушно:       — Родители любят засиживаться там под вечер, — лепетал до сих пор спокойно, пока горячее внимание Микеланджело летело влево, где ещё ничего не было обсуждено, — на выходных.       И грудь слушателя выпрямилась, и тот вобрал в себя настолько много воздуха, что в следовавший миг дым мог вырваться из горла с воплями. Тем не менее, остановившись на Донни, тот выдохнул только четверть пустоты, которую ранее проглотил, и на́чал:       — Блин, Дон, — барабанил воздушно; ещё скромнее выдохнул во второй раз, шевельнув плечами, — дом, конечно, у тебя классный.       — Ну, — тот в ответ сиял дальше ровно и тоже всколыхнул суставами, — мне не на что жаловаться.       Лицо гостя застряло между типичным и огромным азартом, воодушевлением — имелась в виду, конечно же, улыбка, от которой нисколько у того почему-то не заболевали мышцы — и бессодержательностью, которая обычно светилась на бодрых чертах во время скучных уроков физики. Уголки губ, несомненно, коробились вниз, но коробились крайне мало, и блёклым сиянием тот нынче походил вроде как на Донни. «Вроде как» потому, что глаза были не те: они красились в тусклый тон не из-за усталости, а из-за вялой томности, которая вцепилась в созерцателя и после медленно опускалась, на одежде того особо не зацикливаясь.       И созерцатель, ещё не шибко того знавший, заволновался, вовсе прекратив улыбаться. И когда Дон моргнул на моментик дольше, друг не очнулся вздрагиванием — попросту двинул предплечьем в противоположный конец светлого коридора:       — А твоя комната, как я понял, — и плавно, чтобы было незаметно, избавлялся от схожей перемены, — там, да?       — А-а, — но смена темы, которая, по идее, не обновилась наглядно, собеседника не вытаскивала из ступора, и тот даже сначала не проследил за кистью; голова задёргалась, — да, — закивал. — Да, там.       И скособочился на того, кто в предвкушении нового извержения фонтана разлепил губы:       — Что-то не так? — перебил всё-таки.       И рот приопустился, веками хлопал быстро, и взор застыл отнюдь не на том, кто заново потревожил не успевшую до конца утихомириться, тайную думу.       Микеланджело, которого словно сзади что-то проткнуло, как это было в драматичных, грустных кадрах из фильмов, только через продолжительное молчание — а оно непременно было продолжительным, потому что с такой личностью, как и раду́шно, и подозрительно при́нятый гость, нельзя было прожить в тишине больше минуты — поглядел на Донни:       — А-а, — будто поменялись ролями, которые играли миг назад ярче, топтавшись рядом с чересчур зоркими родителями одного из собеседников. — Нет-не-хе-хет! — рассмеялся внезапно, и слушатель даже шевельнулся от того, пока низко махалась ладонь. — Я просто задумался о том, сколько вкалывать нужно, чтобы жить так здорово. Это ещё хуже, чем сидеть на уроке математики с Миссис Коллинз!       Донни смотрел на того долго.       — Ясно, — слово состояло из двух слогов, но слоги произносились протяжно.       — С моей-то ленью я смогу жить разве что в съёмной квартире! — друг того тем временем отвернулся от того вполоборота и опять, ради щедрости, всплеснул рукой.       — Я бы не делал таких поспешных выводов, — Дон нахмурился с озадаченностью. — Кто знает, как твоя жизнь обернётся?       — Донни-Донни, — колыхаться тот не уставал. — Всё уже было придумано до нас судьбой...       Безмолвие ничего не нагнетало — необычное кричавшей неопределённостью подозрение росло в серых чертах мало весёлого слушателя.       Пока друг того не обратил на себя неравнодушие:       — Ну? — сиял контрастно; поволочился к тому туловищем. — Проводишь?       И как-никак, хоть и слегка медленно, еле отойдя от слабой недоверчивости пристально наблюдая за тем, как Микеланджело ждал, когда тот сделает несколько шагов вперёд, ступал первым. Спустя секунду за панцирем он слышал тяжеловатый ход, ритм которого был более растянутым.       — Наверное, она у тебя забита всякими прикольными штучками, — и слушал голос, который без его надзора, потому что отвернулся к направлению, запел бодро, — знаешь, как в мультиках или комиксах, — друг непрестанно барабанил, — стены из всяких там кнопочек, провода какие-то, скляночки со всякой разноцветной слизью, там, микроскоп уж точно.       — Разве что несколько лет назад, — и собеседник после яркий перечислений даже усмехнулся, явно смятенный косвенной хвалой. — Сейчас моя... лаборатория, — это слово произнёс особенно, отчётливо, — находится в подвале.       — В подвале? — судя по борзому унынию, слушатель больно огорчился.       — Не весь, конечно, — а тот сразу отмахнулся. — Большая его часть составляет небольшой зал для родителей. Отец там, э-э, медитирует, — ладонь шевелилась так, будто тот что-то считал, но пальцы при этом не загибались, — тренируется. Папа там тоже занимается.       Пока высота потолка вздымалась двумя этажами в просторных мыслях, Микеланджело таращился на стенку в конце нежного коридора и ничего не произносил, пока взгляд, погрузившийся в воображение, поднимался к карнизам.       — Ну и чулан, конечно, — мимолётно того обдувал такой же шустрый темп.       Звездившиеся зрачки упали на собеседника:       — А ты мне её покажешь?       — Конечно, — вытягивая лапу к ручке, Дон малость обернулся к слушателю, — я могу показать её после ужина? Вряд ли родители будут против.       Не успел маленький механизм внутри дерева защёлкнуть, не успел тот отвернуться, как проницательное, всё обхватывавшая и анализировавшая чуткость гостя сосредоточилась на помещение, которое громоздилось напротив комнаты друга и которое те обошли стороной.       Микеланджело даже отпрянул от предмета тихого обожания:       — А там, кстати, что?       Собеседник отпрянул туда же следом, хоть и менее резко и далеко:       — Спальня для гостей, по идее, — слабенько нахмурился, прочнее заострив созерцание, — но гости у нас никогда там не ночевали, насколько я помню. Они всегда разваливались на наших диванах в гостиной. Почему-то, — пожал плечами и потерял интерес к тому, к чему ещё его питал неусмиримый друг. — Так что она пустеет.       И до завершения замедленного поворота и распахивания двери, вёдшую в спальню мягких тонов, увлечённость цеплялись за позолоченную ручку, спрятанную за серой тенью узоры и попросту одинокую дверцу:       — А-а-а…       И захлопнулось дерево за панцирем.       Пока Дон бесстрашно отходил от порога, Микеланджело, словно те без предупреждения на́чали баловаться игрой, где земля горела от густой лавы, и у того пребывал шанс либо долететь до стола, либо запрыгнуть на стену шкафа, карабкаться по тяжёлой мебели и залезть на верхушку. Поэтому тот готовился усердно, толкался в затворённую дверь. Готовился к прыжку. Вдохнул поглубже, вздымавшейся грудью прямо тащился вперёд.       И шумно выдохну:       — Фух! — и плечи опустили, и тот совсем отлип от плоскости; пасть выпускала жар и тот с рожей, будто весь день ничего не ел и нынче таращился на тарелку, забитую вкуснейшей едой, уставился на друга. — Я так боялся, что они накажут тебя! — и глаза широко распахивались, до мимолётного, нервного тика дёргались.       — Накажут, — а собеседнику было не страшно: тот не испустил из себя таившийся где-то в далёком сознании ужас, а всего лишь смеялся, присаживаясь на кресло, — за такое — вряд ли.       И покачала головой чрезмерно легко.       — Глядя на твоего папашу, я уже крикнуть хотел, что это из-за меня ты телефон уронил!       — Тише-тише! — колёса заскрипели, предплечья собеседника взмыли, тот сам поканителился к гостю, словно тоже впечатался бы в стенку и её бы пробил. — Не говори так громко! — и даже со стула поднялся, хоть и совсем чуть-чуть; стоял так, будто приседал. — Мой папа относится к новым гостям с огромным подозрением. Отец должен был тебе это рассказать — он всем это говорит.       Округлённым взором, проводившим линию снизу вверх, гость взирал на неудобное и напряжённое всеми мышцами положение Донни. И опешил.       И отныне взгляд плыл по ковру вокруг кровати. И закивалась голова.       — Ну и вот, — без вдоха, но с расслабленным видом Дон отодвинулся, предплечье уложил на подлокотники. — Я понимаю, что ты терпел и всё это время хотел выговориться, — и запрокинулся на спинку; прикрыл веки и лишь сейчас вздохнул, — но моя комната, — и распахнул, возвысил указательный палец, им помахав, глядел на слушателя, — это отнюдь не убежище. Особенно не она, — и тот же палец друг направил к голове, показывал им то место, откуда у людей росли уши. — У него слух лучше, чем у бабочки.       — А у бабочки насколько хороший слух? — Микеланджело интересовался высоко и робко.       — Очень.       Отныне те замолчали, а один из них вообще приуныл. Домашними тапками, которые тому щедро выдали, вытирал ламинат от невидимой грязи.       Молчание шло, пока Дон наблюдал за горбатыми суставами того:       — Но это не значит, что ты должен молчать, — и опять двинул к тому рукой, помахал, будто, наоборот, желал унять излишнюю энергию. — Просто говори посдержаннее.       И слушатель в ответ выпучился так, словно только что тому приказывали научить зайцев летать своими длинными, заячьими пропеллерами.       Однако тот при́нял попытку: отошёл от порога, косо уставился на воздушный, прикрытый пушистым одеялом матрас и направился к другу, который в то же время поворачивался к рабочему месту, отслеживая ритм вялых от прошлых событий шажков. Взор собеседника приковывался к пустому столу, по краям которого были какие-то коробочки, школьные и явно нешкольные учебники, циркули и карандашей штук пять — а ручек было всего-то две — в фиолетовом стаканчике.       — Ну ты точно уверен, что это ничего? — ногой Микеланджело задел опору тонкой поверхности и присел на корточки, пока включилась прикреплена к полкам сверху лампа. — Может, они из-за меня так спокойно отреагировали? — и касался кромки, и подбородок на него уложили, стуча по дереву, поднимая на того взгляд. — А потом, как я уйду, дадут тебе взбучки.       — Прекрати за меня волноваться, — тот даже не смотрел на параноика во время ответа; наклонялся в противоположный бок и открывал ящик, в котором хранилась коробка большая и маленькая; была ещё плоская: такая, в которой обычно валялись отвёртки. — Они уже давно привыкли к тому, что у меня всё ломается, — вытаскивал тот большую, на миг замер, пялившись на ящик выше, — или взрывается.       Пока друг ошарашенно созерцал того, дело по ту сторону плоскости возобновилось шустрее, и на столе — его чистой середине — торжественно громоздилась коробка.       Бросив короткий взор на Микеланджело, который, к слову, глядел на того безостановочно, раскрывал тайну:       — Зато теперь у меня есть запчасти, чтобы усовершенствовать это, — и притягивал изобре́тение к слушателю. — Смотри.       Неогромный, каким бывал нынче, экран; не одна мелкая — либо овальная, либо круглая — кнопочка под экраном, а целых двенадцать, оранжевых; интересный корпус, которому не нужен был чехол, потому что пребывал в форме зелёного панциря — это был телефон. Это был телефон собственного приготовления, от которого глаза гостя превратились в глазищи. Ноги колыхнулись кверху, но тот не поднялся.       Чуть ли не уткнулся в своеобразный телефон клювом:       — Это телефон! — будто впервые в жизни видел, выпучился на гения. — Ты сам?!       — Ага, — и лишь бы спасти хрупкое создание от неугомонных судорог и пылавших фар тот притянул приборчик к себе; мечтательно любовался чёрненьким, будто забитым бесконечной глубиной, экраном. — Хотя это не то чтобы с нуля, — держа изобретение в правой руке, вбок развёл левой; чуточку нахмурился, — я просто собрал самые лучшие детали из всех телефонов, которые я успел разбить, — сквозь познавательные объяснения тот не сдержал смешка, быстренько и радостно раскрутившись к слушателю. — Поверь мне, телефон, который ты разбил сегодня, — и снова любовался кнопочками и чуть дальше по́днял корпус, прищурившись, — это ни второй, ни третий и уж точно ни четвёртый, — созерцал чистые от пыли края полки. — И папа тоже их ломает, — взгляд упал на друга, — отец говорит мне, что я унаследовал эту черту у него.       И пока друг до сих пор был поражён навыками Дона, и пока глазища оставались глазищами, рот того, хоть и продолжал кривиться добро, малость сузился:       — Но это же всё равно здорово! — и с новой страстью к тому полез, наклоняясь ближе к столу к собеседнику. — Нельзя же сразу родиться мастером на все руки!       Собеседника глядел на того молчаливо, но ни расстроено, ни безразлично, ни злобно — на лице опять засияла эта едва видная, неизвестная мотивом, лёгкая улыбка. И голова склонялась вбок.       А Микеланджело нужно было бесшумно отдышаться, еле оторвал от того взор:       — А на нём звони́ть можно? — излишне сосредото́ченно зациклился на игрушке и тыкнул на пространство вокруг неё.       — Ну-у, — и тот уставился туда же, — я ещё не пробовал, но, по идее, да.       — И там, значит, и музыку можно слушать, и-и-и… фотографировать что-то? И заряжать?       — Конечно, — переворачивал его низом вверх и показывал собеседнику, — видишь?       — Да-да! Стой, — прищурился. — А это что?       — Это? — внезапное замешательство поникло. — А-а! Точно, — два кончика пальца за выступавшую палочку схватились, и тот вытягивал микрофон. — Это я очень давно впихнул сюда, совсем про него забыл.       — Ничего себе! — и как только аксессуар передали тому, тот разглядывал её со всех углов.       — Из старых наушников вытащил.       — А играть на нём тоже можно? — гость отвлёкся.       — Играть? Э-э, — отвёл взор, — я ещё не подумывал об этом...       Микрофон лежал отныне на столе, а Микеланджело опасно к тому приблизился:       — Как же так?! — воскликнувший собеседник резко дёрнул плечами. — Донни, мы живём в современном мире! — рука того полетела кверху, обводила жёлтый свет, и тот пялился выше. — Не всех будет интересовать телефон, если по нему можно будет только звонить!       — И-и-и, — изумление не от возмущения Дон направил на кнопочки и экранчик, — какая же игра может быть на таком телефоне?       Оба молчали.       Гость убрал руки и с выдохом, будто только через секунду тридцать оторвался от горлышка бутылки, и упёрся в пошатавшийся стол:       — Ну для таких телефонов… очевидно же, — после этого ещё слегка всплеснул рукой, — змейка. Все любят змейку.       — Змейка, говоришь, — полный загадочностью голос оглушил, и полный задумчивостью взор обводил маленькую клавиатуру.       — О! О! — тот резко зашевелился, словно готовился прыгать. — И ещё такая играя, где ты летаешь и стреляешь в летающие тарелки!       — Такая есть? — собеседник, качнув головой назад, нахмурился.       — Конечно! — и придвинулся к слушателю, как только на него обратили насупленное, местами плавное внимание. — Ты что, не играл в неё никогда?       — Нет, не припомню, — мотал головой.       — Да ладно, — друг тоже ей замотал. — Эх вы, богатые детишки.       Шустренько развернулся вбок, опустился, открыл потрёпанную сумку и принялся глубоко копаться в щелях помятых тетрадок и учебников. Несколько листов выпало, куски ластика стукнулись о пол. Весь переворот происходил, пока хозяин комнаты не возражал и всего-то украдкой — любуясь неудержимой энергией, которая не позволяла долго супиться и призывала хоть как-то засиять — смотрел на суматоху.       — Я тебе покажу сейчас!       — У тебя есть эта игра? — тот хлопал веками.       — Да не, — отмахнулся, — в инете посмотрим, — и вытащил свою махину. — Во!       И пулей оказался — почти — бок о бок с другом, левую кисть уложив на спинку стула и туловищем наклонился к столу. Дон лишь понурился, пока тот нескрытно набирал недлинный пароль разблокировки.       — Сейчас всё будет!       Ещё бы чуть-чуть, ещё бы Микеланджело наклонился чуть ближе, и приклеились бы оба к друг другу тёплыми щеками.       Что-то там стучало, точно те решили вместе наступать, нет, прыгать, голоса — один был хриплый и низкий, а второй, хорошо знакомый, звучал в ушах привычным, кротким тембром — раздавались громче каких-то новостей, каких-то там оглашений каких-то там курсов, уж больно сильно завлекавших его мужа, спрятавшегося за высокой спинкой дивана.       Чем громче он слышал между передыхами и короткими вдохами ведущего веселье, творившееся на втором этаже, тем ярче поднимались зрачки и тем медленнее открывалась кастрюля, где под паром словно таял рис. И эти зрачки — да, если бы у них имелась одна из страшных способностей, потолка бы там уже не находилось.       И спереди послышался глубокий вдох:       — Раф? — показалась повёрнутая голова и удивлённый взор. — Ты открыл кастрюлю?       Взгляд с того он перевёл вниз, где белая муть растворялась. Шевельнулся — дёрнул кастрюлей:       — А-а, — закрыл. — Прости.       Лео явно было мало, судя по слабой доверчивости, мерцавшей в прищуренности того. Раф так и потупился, не особо торопясь отворять холодильник, вытаскивать оттуда необходимую еду или хотя бы поглядеть на чугунный чайник.       Голова наблюдателя наклонилась немного назад:       — Не похоже, чтобы ты был в состоянии готовить, — и повернулся всем телом, отчего ткань зашелестела, на что слушатель тут же обратил внимание; хорошо ушибленная часть бёдра упиралась в не очень нежную часть мебели, и по лицу собеседника нельзя было заметить сразу, что давление оказывало на того какую-либо неприятную тягу. — Тебе точно не нужна моя помощь?       Вслед за очередным предложением он помрачнел. Недолго проведя по чистому столу, Рафаэль направился к холодильнику:       — Я в порядке.       — Правда? — Лео, видимо, было весело.       — Не надрывайся, — продукты валялись на глади, пока он, двинувшись в правый бок, с крючка снял полотенце.       До такой степени азартный, что мог бы представиться ехидным, муж секунд любовался вдумчивой суматохой и, спокойно сомкнув веки, вновь обратился к телевизору.       Звук шагов — но не их скорость — нарастали, пока на зелёные числа медленно открывалась блёклая попечительность:       — Твои глаза никогда не врут мне, — была короткая пауза, была смена тона с обычного на низкий, — Рафаэль.       Тело спрятало за собой свет стеклянной люстры, тенью упало на собеседника. Собеседник тут же по́днял голову и взирал на мрак, малость дёргавшийся — и для того, чтобы это дёрганье предотвратить, недобро растянутый — рот.       Рука Рафаэля опустилась к Леонардо, и Леонардо поднял свою — теперь в ладонь мешкотно таял завёрнутый в шершавое, довольно-таки тонкое полотенце лёд. Взгляд того, за кого так бережно пеклись, упал на мешочек, и от того отошли. Когда зашуршал пластмассовый мешок, тот снова шевельнулся в сторону шума, любуясь лёгкой украдкой:       — Ты правда ничего не хочешь мне сказать?       Он достал лук. Срывал с неё шелуху над чистой дощечкой, и вместе с тонкой, коричневой плёнкой падали и вполне съедобные, первые слои.       — Он мне не нравится.       Это заявление осталось без комментария, тем не менее Лео, переместив холод на закрытую тканью ногу, потеплел с мягким колебанием.       Предплечьем отодвинул сухой мусор с плоскости, но даже в силу собственного раздражения не позволил ни одной крошке упасть на пол:       — Слишком энергичный, — если бы ладонь дёрнулась быстрее, дальше и сильнее, лук бы явно превратился в лепёшку; Раф мало безопасно держал чёрную рукоятку длинного и широкого ножа, и кончик целился на кромку растения. — Но ведёт себя как размазня, — и крошил его с ясным натиском, пыхтением, будто лезвием он разрезал не безобидный лук, а толстую деревяшку, — когда перед ним стоит кто-то, на несколько голов его выше.       — Раф, — слушатель сомкнул веки, голова была малость запрокинута: компресс действовал, — не отрежь себе пальцы.       — Да ещё и подлиза, — утварь со стуком ударилась о доску, — чёрт.       Голову повернул от лука, кистями упираясь поверхность. Шмыгал носом, и глаза были стеклянными не от апатии, а от неприятного запаха снизу:       — Напоминает мне, — зубами он на секунду прикусил кожу во рту; один глаз прищурился страшнее второго; кивнул,— этого. Ему ещё заносчивости не хватает.       — Ох, господи, — и Лео не избежал яркого отвращения, зажмурившись, — давай не будем об этом вспоминать.       Раф отошёл от лука с наморщенной мордой. Притормозил у холодильника и, взявшись за вертикальную, серую ручку, покосился на мужа, смягчив чуточку черты, но оставив серость при себе.       Муж задумчиво смотрел на часть потолка возле люстры:       — И всё же. По какой-то причине, — и вернул внимание, — Донателло пожелал завести себе такого друга, как Микеланджело.       Вместе с любопытно загадочной, что-то не докончившей фразой слушатель доставал размороженное мясо и остатки вчерашнего ужина. Взгляд опускался, но не на холодную еду. Без всяких отчётливых чувств моргал неторопливо.       Отворотился, и захлопнулась дверь.       — Завёл, да, — собеседник двинулся к шкафчику у плиты, где из маленького горлышка вылезал пар. — Меня это интересует больше всего.       О друг друга с лязгом скрежетали фарфоровые тарелки. О гладь стукнулся поднос, и на нём зазвенели две кружки.       Писклявым, поднимавшимся скрипом запищал чайник.       Уложив предплечье на спинку и крепко сжав, с чуть согнувшимися ногами Лео слабо приподнялся, таращившись из укрытия на пропадавший у вытяжки туман. Раф обернулся, левой отрубил плиту и правой поднял чугун — развернулся и поставил раскалённый сосуд на стол.       Но это мужа не утихомирило:       — Чайник вскипел, — словно оглашение всеми известной действительности помогло бы доводу звучать убедительно, тот на́чал заранее сопротивляться, — я могу...       — Лежать.       И слушатель проглотил оставшиеся слова.       Собеседник открыл другой шкафчик, нижняя полка которой была забита прямоугольными коробочками, державшие в себе душистые ароматы трав:       — Я отнесу.       Вытащил ту, где на белой табличке, приклеенной к пластмассе, длинными словами было подписано название чая, затем его ингредиенты и в конце, под чертой, — просто «чёрный».       — Дам ему второй шанс.       После этого взор смягчился, и тот уложился обратно.       Медленно и не совсем бережно пересыпая травы в маленькую, деревянную шкатулку, Раф — пока тщательно, но без успехов копался в пластмассовой баночке в поисках очередной ложки смеси — коротко вскинул голову и уставился на лихо смирившегося собеседника, даже если и не видел того сквозь диван.       Собеседник даже вернулся к просмотру ящика. Взгляд бегал по шустрым строчкам.       — Если бы ты дал моему помощнику второй шанс... — но пронеслась внезапно фраза, которую тот пропел с лёгким выдохом.       — Я дам ему второй шанс, когда начну видеть его пореже.       Лео почти расхохотался, поджав губы.       — Да и чем он тебе вообще понравился? — слушатель недоконченного хохота поднял забытый изысканной утварью поднос.       — Мой помощник, — муж приподнялся и отыскал его, шедшего навстречу, — что же, — отнёсся к вопросу ответственно и для удобства при размышлении направил взгляд на люстру, — во-первых, он хорошо умеет выдерживать давление, во-вторых…       — Да нет же, — он остановился сразу. — Микеланджело этот.       — А-а, — с долгим аканьем тот потянулся сначала назад и только после вниз, — ха-ха… — зажмурившись, на этот раз рассмеялся. — Н-ху, — чуть этим же смехом и не подавился и голосом ещё от него не отошёл, — он искренне стремился произвести на меня хорошее впечатление, — пожал плечами, — я это уважаю.       Раф хмыкнул, вряд ли одобрив настолько простой ответ.       И пока ответ не устраивал, он не стремился ему сопротивляться — разговор закончился. Лео при́нял это спокойно: того вновь заинтересовала речь диктора и события, которые показывали на экране.       Его взгляд бегал по помещению, пока не притормозил на ящике. Однако по нахмуренным, надбровным дугам, крепко закрытому рту и языку, терзавшему внутри нёбо, он вряд ли услышал о теме очередной новости и вряд ли слушал её объяснение сейчас. Словно на месте его держало сто цепей и чей-то взор; для того, кто собра́лся дать гостю второму шанс, он, судя по шибко скованному виду, ясно не желал сдерживать обещание. И взор его — как и внимание — заново плыло.       Громкость телевизора затрещала, и Раф непроизвольно встряхнулся, вторично вытаращившись на экран.       — И как долго ты подумываешь здесь стоять?       Теперь он обратился к мужу:       — А?       — Разве ты не планировал дать Микеланджело второй шанс? — тот, наоборот, не бросил на него даже самой мелкой хитрости, при этом щерившись несколько подло. — Так иди же.       Для лучшего эффекта шевельнул на него ладонью, прогоняя. До сих пор беззаботно, будто момент ранее ничего не произошло, смотрел ящик.       Нетерпеливость собеседника плохо повлияла на нетерпеливого: он с серым лицом отвёл еле открытые глаза, нераспахнувшимся ртом что-то старался пробубнить. Скособочился на тёплый поднос, на пар, поднимавшийся к нему и растворявшийся у подбородка. Вздохнув, он одновременно этим жаром прочистил горло.       — Подружись с ним.       — Посмотрим, — но тон остался таким же низким.       Сзади чуя хихиканье, Раф едва остановился, едва обернулся и пригрел того — неугомонного — взором, но шёл дальше: мало обиженный, но точно смущённый.       Как только наступил на первую ступень, тут же вскинул башку: ещё не видел чистый пол, но уже прислушивался.       Наступил — приостановился.       Шум гостиной чуялся приглушённо, как за стеклом. Он щурился.       Пронёсся скрип. Слов не проносилось.       Ничего не проносилось.       Нахмурившись, он не задерживался: скрипел по лестнице громче.       Несмотря на это, и насколько бы тесно он ни приближался к цели, бессодержательной двери, ни одного шороха и никакой суматохи не стрекотало в отклик. Левая кисть отлипла от нагревшегося края подноса. Чёрная, длинная тень не очень торопливо колыхалась по гладкому полу. Раскрутилась.       Раф схватился за круглую ручку и предпочёл не стучаться — скользкими пальцами развернул железку.       Крепления не заскрипели. Он приоткрыл дверцу тихонько.       Сквозь увеличивавшуюся щель видел, как Дон, спрятанный за плечом гостя, с нерушимым интересом — сверкавшими взглядом — пялился на экран телефона, который дружок держал над столом. Хозяин не торопился заявлять о себе, и, облокотившись на раму, снисходительно следил за двоицей, приподняв голову, взирая свысока.       — Я не знал, что раньше были такие игры, — с заторможенным восторгом Дон бубнил, обращаясь к Микеланджело, который от этого дёрнулся назад.       — Ну они не были на всех телефонах, — из-за этого лицо того пропало из поля зрения, но по голосу было очевидно, что гадёныш был чересчур доволен.       И он нахмурился мрачнее.       Как только Донни вновь любовался чудом техники прошлых, давних лет, гость вновь наклонился к тому ближе, и лицо было видно:       — Она была на многих лягушках, — широкая лыба была уж больно нежной.       — Лягушках, — собеседник бормотал монотонно, — а-а, — коротко запрокинул голову и потом ею закивал, — здорово...       — Ага...       Приопущенные чуть больше нужного веки, и голубые зрачки прямо превратились в чёрные; улыбался, действительно... мягко, нежно, и щёки от этого натянулись. И оттого, что они натянулись, под таким вот напряжением они покраснели.       Тело напряглось, зубы сжались, рот растянулся, ноздри раздулись, глаза открылись широко — надбровные дуги были опущены. Крепким кулаком, острыми костяшками Раф прикоснулся к дереву.       Раздалось три удара.       Гость подпрыгнул — врезался в полку. Дон вздрогнул.       Лампа задрожала. Несколько книжек упало на пустую часть глади.       После этого было тихо. Было чертовски тихо. Накалённый свет тоже прекратил трещать. Пока Микеланджело, упёршись левой лапой в стол и высоко поднимая плечи, тёр свою макушку, сын потянулся к спинке кресла и повернулся к нему. Шире открыл рот:       — Пап...       Друг того сразу обернулся.       — Я принёс чай, — он пошёл к двоице.       Друг того был напуган. Как только он ступнёй нажал на пол громче и донёсся стук, выпрямился, как по команде, и отошёл от стола. Кисти дружелюбно завёл за панцирь, щерился лучезарно и с дрожью в мышцах — почти поедал нижнюю губу.       Раф долго на том не сосредотачивался и обратился к сыну:       — Ужин скоро будет готов, — когда тот отъехал от стола, он на нём оставил поднос. Не отпускал пока что.       — Хорошо, спасибо.       Он выпрямился и сразу раскрутился к гостю:       — Что это ты здесь стоишь, как неродной, — невысоко по́днял руку, — давай же, — сначала тон опускал, и в конце поднимал; указывал на кровать, которая находилось и от стола, и от Донни намного подалее, чем положение того до его прихода. — Присядь.       Тот глупо выпучился на него, в немом слоге разинул пасть. Отвернулся.       Понурился:       — Д-да, — и отошёл, наконец, — конечно.       Бросил на того ничтожное внимание, которое теперь тот несомненно заслуживал, и поворотился к двери. Выдыхал пар, погорячее кипятка, носом. Старался не скрипеть зубами и разжал челюсть. Пальцы дёргались, но не всё равно кривились прямо.       — Я позову.       Ответа не услышал. Слышал только, что кресло заскрипело и явно прекратило крутиться после того, как Дон сидел напротив гостя.       Тащил ладонь к ручке. Схватил ей — тащил за собой.       Закрыл: ещё держал.       Стоял: в тени от люстр.       Моргал: уставился на пол.       «Не он разбил... не он разбил телефон».       Проносился по коридору. Пролетал над ступеньками, возможно, царапал деревянные перила.       — Лео.       Драпал в гостиную.       Телевизор трещал, сверкал оранжевым — не трещал отклик.       Коленями стукнулся о пол, коврик падение не смягчил. Наклонился к тому. Пальцами вдавливался в край дивана.       — Лео.       Муж встряхнулся — распахнул глаза. Непроизвольно дёрнулся назад. Сонно и широко вытаращился на него, едва слышно, еле шевеля губами, произнеся его имя; потом перевёл взгляд на телевизор за его макушкой, пару раз похлопал глазами.       И вновь посмотрел на Рафа, и веки расслабились, и сонливость вернулась на место:       — Прости, — пробормотал тихо и понурил голову, сомкнув глаза. — Я закемарил.       Как только кисть легла на переносицу, тот зажмурился и принялся оттирать от себя короткий сон.       Раф перехватил его ладонь:       — Лео.       Тот опять открыл глаза и вытаращил их на внезапного собеседника. И потереть кожу нормально не успел, и перевести дыхание забыл, а сон сразу вышибло: в зрачках свет переливался ясно, много.       Чрезмерно серьёзное — даже для обстановки, когда буквально над душой, за потолком, торчал ожидаемый, но вряд ли желаемый для него гость — выражение лица Рафа обращало на себя пробудившееся внимание. Надбровные дуги, совсем чуточку опущенные, и заострённые глаза; отсутствие злого огонька во взоре; нос без морщин; рот, растянутый практически ровно — Лео, порой останавливаясь на одной из черт, оторопело разглядывал его. Чем дольше продолжалось, тем отчётливее выявлялось замешательство и тем виднее открывался рот:       — Что, — и заговорил с отставанием; ещё раз обводя осмотрел, — случилось?..       — В день нашей свадьбы, — он наклонился к слушателю, пока слушатель вовсе не двигался, лишь шире открыв веки, — я обещал, что буду защищать нашу семью.       Пальцы сжали ладонь крепче, и только после этого муж опустил взгляд на их руки — окончательно сомкнул губы.       Хлопал глазами, непроизвольно сгибая большой палец.       Посмотрел обратно на собеседника:       — Конечно, — и тепло улыбнулся, сжал кисть мужа и притянул к себе.       Внутренний страх настолько сильно отлёг, что от чрезмерного контрастна дух вокруг того и потеплел, и стал невесомее, да и вообще перекрашивал вещи подле в насыщенность.       Прежде чем продолжить твёрдо, Раф, не открывая рта, шевельнул челюстью, будто что-то прикусил или проглотил.       — Я никогда не отворачиваюсь от своих слов, — приопустился, пока тот, поднимал свободное предплечье. — Ты знаешь.       — Я никогда в этом не сомневался, — положил на плечо и притягивал к себе.       Чем дальше Раф надвигался к мебели, тем дальше Лео от неё отдалялся — туловищем, по крайней мере. Складки одежды еле проводили по матрасу и щекотали бок, отчего тот немного втягивал живот. Время шло, и того уже можно было сравнивать с наполненным водой шариком, которого осторожно, но всё крепче стискивали пальцы. А рваных глотков воздуха не раздавалось. Муж ничуть не потерял блаженного вида, заметного ярче всего, что было само по себе забавно, в прикрытом взоре.       Подбородком упёршись тому в ключицы, Раф, в отличие от того, не закрывал глаза, а монотонно созерцал щель между спиной дивана и его поверхностью.       Ладонь Лео переместилась на макушку и проводила по коже. Колыхнув локтем, неудобно висевшим в воздухе, тот колыхнулся сам — он придержал мешок со льдом. На возню тот не обратил внимания; неподвижность приводила к возращению блёклости:       — Сколько бы лет ни прошло, — румянец горел на щеках так же блёкло, — ты остаёшься всё таким же непредсказуемым…       Пусто промычав, Раф всем лицом уткнулся в него, прячась в мятой рубашке.       Новости давно закончились, и начали́сь развлекательные программы — на кухне, невзирая на придерживавшийся кастрюлей пар, мешкотно остывал рис; согревались продукты, взятые из холодильника. Перестал пахнуть лук.       Однако веселье на втором этаже — точнее голос восторженного гостя — стучали по полу громогласнее раннего затишья.       — Ну? Так как всё прошло?