твои руки

      как говорит история (и эдик каменский), началом всей мутной передряги между улей и сашей послужило переселение последнего из одного города в другой. сам саша говорит, что нет никакой истории, а еще чтобы эдик наконец заткнулся, потому что говоришь слишком много, оболтус безмозглый, лучше бы ты так на парах отвечал, имбецил, но это, в принципе, не мешает рассказать все с самого начала.       ульяна чайная была милой девочкой. она из таких, что будут таскать учебники препода и приносить ему чай-кофе на большой перемене вместо того, чтобы в свободное время пообедать самой. александр победов всегда считал таких подстилками и подлизами и очень гордился тем, что может зарабатывать оценки не грудью, не помощью кураторам и преподам, а непосредственно своим умом.       наверное, это происходило в те времена, когда бордово-красный ковер еще стелился по полу, а не висел на стене возле кровати. сейчас на него, конечно, можно с легкостью облокотить спину и расслабиться, вздремнуть на несколько минут, но тогда делать уроки, лежа на мягком ворсистом ковре, считая гранулы пыли и мусора, забившегося между ниток ткани — тогда это было первостепенно важно, чем то, что его необходимо стирать по повелению мамы раз в полгода и вывешивать на балкон, где места настолько мало, что сам саша едва ли может встать в полный рост.       в те времена у ульяны чайной был самый лучший дом, самая обеспеченная семья района, самая модная одежда, но ей постоянно чего-то не хватало. как кажется сейчас, этим «что-то» были приключения на пятую точку и экстрим, когда вены бьются и норовят самовозгораться от кипяще-шипящей крови, что течет по ним. у саши победова, в то же время, вряд-ли было что-то стоящее в жизни, кроме приключений на зад, после которых ему влетало и от завуча школы, и от мамы.       тогда-то две горящие души и соединились.       весной на щечках ульяны появляются едва заметные красные пятна, — аллергия на тополя — и саша начинает пичкать ее цетиризином, попутно стараясь подготовить свою голову к экзамену в конце учебного года после полугода непреднамеренного академа. его личные проблемы — это, конечно, сугубо индивидуальное и незаменимое, но с ними живется далеко не так сладко и радужно, как хотелось бы. специальность, которую он получит, по-заумному называется «техническое обслуживание и ремонт автомобильного транспорта», на первом курсе же их обзывали просто механиками.                      — ульяна, — говорит она тогда.       «ульяна», говорит — и вторгается в его личное пространство, как шумящий двигатель, как самая едкая заноза, как яд, насильно залитый в рот.       она говорит это так легко и улыбается, и, кажется, каждый парень в этом гнилом затхлом месте с бледно-зелеными стенами и обшарпанными трубами, которые видны из-под таких же обшарпанных батарей (их пытались покрасить, бедные); каждый парень пропускает один сердечный бум и чувствует свое сердце в глотке, а пульс точно учащается до ста тридцати. саша тоже где-то среди них, но ему одновременно стыдно и неудобно, потому что он чувствует чужие завистливые взгляды на себе, которые ощутимо скребут кожу на его плечах. уля — девочка-фонарик, ручной и совершенно неконтролируемый; она приходит к нему в техникум, находит аудиторию, в которой проходит его пара математического анализа, и вваливается в нее, когда звучит звонок, завершающий муторное занятие. — еб-твою-мать-уля, — рычит он в ответ, и на него оборачиваются буквально все, кто рубил глазами, шушукаются друг с другом, а эдик, сидящий рядом за партой, запускает самодельный самолетик в полет. кусочек сложенной пожелтевшей бумаги медленно летит к ногам ульяны и приземляется точно возле пальцев ее ног.       саша уверен: он не стал бы никогда делать этого, но уля заставляет и выезжает на чистых совпадениях, уговорах и мягкой ткани весеннего ярко-желтого свитера. на ее ножках — шоколадные капроновые колготки и невысокие лаковые туфли-лодочки, а в руках она держит белый-белый зонтик. он подносится к ней на третьей скорости передач, дергает за руку и выводит в коридор. жалеет о том, что та успела подхватить самолетик мизинцем и теперь прижимает его к груди, словно он — самое ценное, что встречалось ей в жизни.       пальцы на ее руках немного блестят, а еще веки блестят, и она сама сверкает этим своим назойливым внутренним светом, улыбается издевательски. блядские тени для глаз. — черта ли тебя принесло сюда? — спрашивает. хочется продолжить чем-то вроде: «совсем дурная, а что подумают эти идиоты после этого предоставления?», но понимает, что уля на это, в общем-то, и рассчитывала. — стерва. — вся в тебя, — в тон ему отвечает она и передергивает плечом: затекло. вытаскивает смутно знакомую красную тетрадь из своей миниатюрной, практически детской сумочки, и протягивает ее саше. — я уезжаю сегодня, поэтому подумала, что лучше отдать сейчас, чем потом забыть о ней.       а внутри — ссаные аккорды на одну из песен танков и текст, написанный на широких полях. — ты оставил ее у меня, когда мы вчера выгребали вещи из твоего старого рюкзака, — она наблюдает за его лицом, за сжимающими тетрадь руками и уголком приподнятых губ, что всегда выражает крайнюю степень недовольства. — сань, я не смотрела. — ебать да мне абсолютно совершенно блядь точно похуй, — шипит он. мимо проходит первокурсник из ювелирного и удивленно косится в его спину. — катись уже, пиздец. у меня пары.       ульяна и бровью не повела: улыбнулась шоколадными глазами, махнула такими же шоколадными волосами и вдохнула воздух через ярко-вишневые губы. крикнула: «увидимся!» — и улетела, словно ее тут и не было. странно хотя бы то, как она сюда попала, если вход огорожен воротами-металлоискателями, а рядом с ним сидит охранник. впрочем, он скорее уж спал, а не следил за обстановкой в этом техникуме, поэтому вопросы отпадали сами собой.       а в том, что чайная — аккуратная и супер тихая в тех вещах, которые ей выгодны, ему доказательства не нужны: они общаются со средней школы, и он неосознанно изучил ее задом наперед. теперь, вот, пожимает плоды своего труда.                            эдик каменский всегда был затычкой в бочке, лишней задницей среди других, поэтому победов его выгнать-то и не мог, когда тот приставал, как мошки на сладкое. когда он возвращается в аудиторию, эдик орет через столы, что его цыпочка была сногсшибательна, а саша думает, что план ули наверняка включал эту его фразу. — сука, че за самолеты нахуй, — шипит он, пока на лицо эдика возвращается привычная широкая ухмылка. — че там было накалякано, долбан?       он подходит к парте каменского, выложенной стопкой серой и черной бумаги для рисования, ручки-карандаши валяются повсюду, словно только что произошел великий канцелярский потоп, а парта эдика — лишь жертва обстоятельств. сраный любитель тату-эскизов. — не кипятись, братан, мы воду еще не заливали, — и ржет, подняв ладони вверх. — да ладно, все, я спокоен.       саша может сказать, что это «я спокоен» отбрыкивается от всегда веселого и забавного (зачеркнуто, обдолбанного) эдика только в случае полного провала его слов. то, что тот не умеет держать свой характер в узде, знают все и даже больше: мина кричит об этом на всю столовую, когда победов проходит мимо дверей. кислая, конечно, тоже не обделена такой способностью, но ее врожденное чувство такта немного отличается от безбашенности ее парня, оттого наверняка только она и может выдерживать каменского. — как она там назвала себя? — тем временем продолжает эдик, усаживаясь за партой поудобнее. у саши трясутся поджилки от едкого желания расспросить про самолетик. — юля? — уля, баклан. — уля звучит классно, — улыбается каменский и ложится на парту. — естественно, — саша прикрывает глаза и расслабляется, усевшись на свое место. рядом с ним — пустота, потому что он не подпускает каменского себе ближе, чем на двадцать сантиметров, оттого и без того малое количество свободного личного места увеличивается в несколько раз. — давно знакомы? и, боже, сашк, та засранная тетрадь валяется у тебя в ногах. — тронешь — убью, — переводит дыхание, потому что разговор с улей не дался ему легко. впрочем, как и все, что связано с ней. — мой вопрос был первым. — спокуха, чел, я всего лишь попросил ее написать мне, если будут проблемы, — эдик еще раз поднимает руки и невинно улыбается, облокотив лицо на ладонь руки. — я же знаю, что ты не умеешь сдерживать своего мини-сашку, а несовершеннолетние девушки стопроцентно будут возмущаться, если твое эго сделает с ними кое-что очень плохое. поэтому я дал ей свой инстач. и вотсапп. и вк. и на всякий пожарный еще сотовый оставил.       александр победов действительно должен признать, что ненавидит своего лучшего друга («братана, называй меня братаном, чел»). — пидрила, — шипит он, но не спорит: помнит тот период, когда желание воткнуть в кого-нибудь свой член было в тысячу раз сильнее, чем разум. неудивительно, что каменский помнит о том печальном случае, вследствие которого у победова образовался целый клуб сашканенавистиц, что каждую перемену бегали вокруг него и молча сверлили взглядами, гладя по плечам хныкающую подругу.       саша, естественно, говорил им, что их сучка — всего-лишь малолетняя шлюха, в которой побывала половина техникума, и тогда агрессия скрипела у них в зубах, отдаваясь тяжкой фантомной болью в челюсти. — с девяти лет, — говорит он после недолгой паузы, чувствуя, что эдик смотрит на него не отрываясь: ждет ответа. — я переехал в этот город, и уля стала первой, с кем мне довелось познакомиться. — и какая она? — голос у эдика мягкий, подталкивающий. он машет своими ресницами, как машина черными скрипящими дворниками, и потягивает воздух носом, словно внутри что-то есть. кажется, аллергия. — какая? — как болванчик повторяет он. — самая обычная. как все остальные.       саша мог бы сказать все, что думает, но есть ли смысл? все равно не поймут, все равно придется объясняться, все равно возникнет необходимость выяснять отношения. так хоть отстрочит.       в тетради, что валяется на полу возле темного поношенного рюкзака, он называет ее ветром и солнцем, хотя на самом деле не может без кривляний души назвать по полному имени: ульяна. оно струится и тянется, и ему кажется, что это не то, чего он достоин.