Цветные осколки свободы

      Их жизнь — вечное соревнование. Несмотря на то, что Ричард был более модернизированным, чем Коннор, парень не хотел проигрывать ни в чём. Ни в работе, ни в быту (они живут втроём: братья, которые, кстати, ничем друг на друга не похожи, да кошка Нимбус, названная Коннором то ли в честь метлы в его любимой (и странной, по мнению Ричарда) сказке, то ли из-за латинского значения слова. «Облако». Очень подходило белой с серыми глазами турецкой ангоре).       Особое соревнование — в доставлении удовольствия Гэвину Риду. Они любили его. Настолько, что каждый хотел затащить мужчину под кожу — пусть щекочет щетиной, дышит пылко, у са́мого тириумного насоса, остаётся запахом мускуса и табака в их синтетической оболочке. Он был для них Солнцем, настолько лучистым, что оптический блок не выдерживал и выдавал на сетчатке предупреждения о программных сбоях.       Ясное утро вдвоём — призыв к режиму прекращения огня. Ричард очерчивает ладонью — будто ощущает Гэвина и его перечный вкус — идеальное личико Коннора: ещё вчера по этим щекам стекала эякулятивная жидкость их любимого, которую парень жадно слизывал. Под наваждением он прислоняет пальцы к губам брата, которые исказились в развратной улыбке («Та ещё шлюшка» — восторженно оскалился бы Гэвин), и медленно ввёл два в слегка приоткрытый рот.       Они так нужны друг другу в своей идеальности, что скрыта за маревом голубых глаз Ричарда, и которая нежностью таится в губах Коннора. Один трахает юркими пальцами податливый рот другого, не чувствуя при этом превосходства. Критические ошибки мелькают под закрытыми веками. А ещё гуголплекс осколков чувств к друг другу; девианты по-прежнему не научились справляться с тяготами человеческой жизни. Ричард называет это братской любовью, а Коннору всё равно как называть это с лингвистической точки зрения — лишь бы длинные пальцы проникали всё глубже, задевая особо чувствительный язычок. Андроид прохрипел, заглатывая их. Коннор доставлял парню дикое удовольствие, а понимание того, что он может дотронуться подушечками до пластиковой глотки, и вовсе подбросило парочку оповещений о сбоях.       Он взглянул в глаза — шотландский виски пьянил — Коннор молил о грубости. Ричард свёл брови к переносице — капля виски утонула в Северном Ледовитом океане — грубость была исключительной компетенцией Гэвина. Своеобразным поклонением их необузданному Солнцу. Он не мог совершить это таинство вдали от Рида, однако, ввёл третий палец. Коннор спокойно принял его, даже сам подался вперёд, смачивая их активно вырабатываемой жидкостью, что напоминала человеческую слюну.       И Ричард сдался: грубо схватил девианта за волосы, буквально насаживая, заставляя заглатывать ещё глубже. Подобие слез стекало из-под длинных ресниц. Коннор издал гортанный звук — словно выписанное свидетельство о получаемом им удовольствии. Ричард звонко ударил ладонью по щеке брата, резко вытащил пальцы, почувствовал, как в последнее мгновение горло сжалось от спазма. Коннор коротко вскрикнул, зажмурив глаза, и ненадолго отключился. Алый диод непрерывно горел секунд двадцать, а затем приобрёл привычный голубой оттенок.       Парень посмотрел на Ричарда, мило улыбнувшись. Так легко, что Ричард крепко обвивает сильными руками брата, а тот дарит ему поцелуй — невесомый, как всегда, и с призрачным вкусом Гэвина Рида.       Битва за их испепеляющее Солнце никогда не закончится, и два кибернетических рыцаря механическими сердцами ощущают — они будут вечно биться на поле брани под названием Любовь. Так почему бы не коротать вечность настолько прекрасным способом?