Neumond

      Ненависть.       Это ощущение жгущего острого огня в груди снова готово заставить согнуться напополам и рассыпаться в пепел, сгорев изнутри.       Отвращение.       К самому себе, к самым близким, к миру. Так больно, хотя как можно ощущать боль, если ты мертв? А может это не смерть, может, жизнь? Иная жизнь, дарованная ему человеком, чьих теплых рук он никогда не почувствует.       Горечь.       От того, что судьба все сделала за тебя, не дав право на выбор. Распорядилась, как хотела, отпустила, не позаботившись. Часто он смотрел на улицу через плотные ставни и матовое, еле прозрачное окно, как на улице играют дети. Обычные дети, обычные семьи. Снова непонятные чувства, которые жгут тело.       Жгут душу...       Холод.       Могильный. Иногда его тело покрывается корочкой льда, иней оседает на волосах, на губах. Одежда в снегу. Но он не чувствует колкой боли, жжения. Снег может падать год за годом на его такое же белое тело, но лишь прикосновения снежинок щекочат тонкую кожу.       Одиночество.       У него не может быть друзей, кроме существ, что скрыты полотном ночной темноты, которых солнце, касаясь лучами, убивает. Не щадит. Летучие мыши порхают в небе невидимыми пятнами, танцуют вальс, что скрыт от посторонних глаз. —Тебе не нужны друзья или знакомые. Это пустая трата времени, для такого, как ты. Ты другой, выше всех этих отродий. В них нет ничего, кроме как источника пищи.       Отторжение.       Он ест то, что едят люди. Может себе позволить съесть немного, стать живее, обрести румянец на щеках и здоровый вид, искупаться в ласковом свете солнца. Но, темное царство ночи сжимает у горла костлявые руки тисками, дёргает за привязанные к телу нити. Преследует, даёт снова напомнить о том, кто ты такой на самом деле.       Жажда.       Ненависть усиливается, глотка сохнет ещё сильнее. Глаза полыхают алыми огнями, ногти чернеют, удлиняются. Он не может впиться в принесенную отцом маленькую девочку, которая, будучи ещё живой, умоляет о пощаде. Хрупкие ручки пытаются оттолкнуть сильную грубую руку, не знающую жалости, так легко удерживающую ее, словно мотылька за тонкое крыло. У нее есть семья, счастье. Все то, чего судьба лишила его. Но, игнорируя боль от жажды, лишь отходит назад. Она ничего не сделала, чтобы у нее отняли все. Но...он мог бы быть на ее месте. —Я предложил тебе убить ее саморучно, но раз ты такая тряпка, я покажу, как это делают. —Стой, не на...!       Хруст.       Шея ребенка выворачивается в неестественную сторону одним лишь движением той самой руки, не знающей жалости. Он не успевает сказать слов, затихает. Разномастные глаза смотрят в детские, невинные. Слезы перестали идти а жизнь уходила медленно, тускнела. Рука, что протянулась к человеческому отродью, упала на холодный каменный пол. -Я говорил тебе с самого начала. Люди лишь еда для нас, источник жизни. Даже если ты полукровка, тебе придется убивать, чтобы жить. Когда они придут за тобой, чтобы набить живот серебряными опилками, выколоть глаза и распять на кресте, ты будешь жалеть каждого из них? Шото, запомни одну простую вещь: для них ты враг, будешь врагом. У них нет к таким как мы жалости, любви и понимания. В этих глазах ты навсегда останешься монстром. Поешь, выглядишь жалко.       Энджи бросает безжизненное тело рядом с сыном, уходя за дверь, бесшумно растворяясь в своих владениях. Ему все-равно, что сделает сын, но хочет, чтобы выбор это был по его личному мнению правильным. Дракула жил намного больше, чем Шото, чем его умершая при родах человеческая мать. Кто знает, что он успел пережить, но шрамы на бессмертном теле, хоть и еле видные, будут напоминать.       Ты-монстр.       Глаза девочки смотрели прямо на него. —Ты... монстр.       Шото ползет назад, лёгкий ужас овладевает им. —Монстр. Монстр! Убийца! Ее ты тоже убил! Лучше бы тебя никогда не было!       Крик.

***

      Шото резко вздрагивает, бьётся об крышку гроба головой, ложится обратно. Сердце сжалось от странного кошмарного сна, который являлся для него воспоминаниями из детства. Но, можно ли назвать это детством? Сын Дракулы осторожно открывает свое спальное место, замечает, что солнце давно село. Кости хрустнули. Когда вампир долго не пьет человеческую кровь, приходится экономить силы, впадая в летаргический сон. Лёгкое ощущение голода цепляется за горло, Тодороки морщится.       Уже будучи в лесу его охота не проходит даром. Вампир заменил человеческую кровь на кровь животных. Такая диета не идёт на пользу, делает тело уязвимым. Но Шото не хочет есть людей, ведь сам наполовину человек. Отец говорил когда-то, что вампирская часть его может захотеть поглотить человеческую, тогда либо кровосос станет истинным кровососом, либо умрет. Последний вариант ему нравился больше.       Закончив с трапезой, лёгким движением Шото превращается в мышь и летит к одному укромному месту, где он может с покоем провести свою новую ночь.       Старое заброшенное кладбище с небольшим склепом укрыто туманом. Как только вампир переступает через черту территории, перед ним появляется коса. —А, Т-Тодороки, граф. Простите, я был неосторожен.       Приведение убирает орудие убийства нарушителей подальше от лица кровососа, показывает свое ничем не отличающееся от человеческого, лицо, слегка глупо улыбается. Шото теплеет. —Все в порядке, ведь это твоя работа. Да, я же просто называть меня на "ты".       Мидория, хоть и был опасным существом, у которого не было особенных недостатков, был вполне милым скромным собеседником. Иногда предлагал вампиру выпить кровь пойманных им людей, зная, что Шото недоедает. Изуку знал слишком много, был единственным другом вампира. С ним было легко говорить на любые темы, что только подталкивало на общение. —Значит, ты проснулся раньше после кошмара из раннего возраста? Обычно вампирам, как и призракам, не снятся сны. Видения, грёзы, обманы нашего воображения, что мы содержим в наших оболочках. Однако, ты проспал месяц, может твой организм лишь захотел снова есть? Знаешь, я могу... —Нет,-отрезает Шото,- не стоит. Мне хватает косуль, может несколько волков.       В отличие от Шото Мидория знает, что волков лучше не трогать. Никогда. —Знаешь, Тодороки-кун, твой отец очень мудр, ведь прожил так много времени. Может в его словах есть доля правды и в конце концов, ты не должен отвергать себя, везде есть выход. Даже если ты не видишь его, значит просто плохо ищешь. Ты должен принять себя таким, какой ты есть.       Взгляд холодных глаз теряет блеск. Деку часто поднимает эту тему, пытается заставить принять реальность, старается сделать как лучше. —Если бы все было так просто, но каждый раз, когда я смотрю на людей у меня появляется воспоминание о той самой девочке. Я не могу есть себе подобных. —Но Шото, ты же не человек. Люди путают тебя с себе подобными, но стоит им присмотреться, как они тут же разбегаются во все стороны. Пойми...       Граф не хочет слушать. Встаёт с могильной плиты, на которой сидел до этого, смотрит на приведение отдаленным взглядом. —Спасибо за беспокойство, Мидория. Я подумаю над твоими словами, но позже. Сейчас я хочу поохотиться.       Изуку смиренно кивает. Препятствовать будет глупой идеей, ведь ничто не сможет переубедить этого упертого вампира. —Удачной охоты, Тодороки-кун.