Всегда далеко

I'm feeling far away, I'm feeling right there. All I believe is it a dream That comes crashing down on me All that I hope is it just smoke and mirrors. I want to believe but all that I hope Is it just smoke and mirrors.*

      Они видятся редко.       Так редко, что Льюис почти успевает забыть, каково это — ощущать присутствие Нико рядом. Смеяться вместе, разговаривать и даже иногда засыпать.       Настолько редко не потому что не пересекаются случайно на парковке собственного дома, на мероприятиях общих знакомых или в рамках очередного Гран-при. Как раз там они встречаются регулярно, но только это не они. Не те Льюис и Нико, какими они становятся только друг с другом, наедине между собой.       А там, на виду у сотен глаз оба следуют негласно установленным правилам — давние знакомые, бывшие партнеры по команде, бывшие соперники, бывшие друзья. Давно выученные наизусть фразы в ответах на вопросы, давно вошедшая в привычку способность избегать взглядов глаза в глаза. Давно оставленные попытки окружающих научить этих двоих хотя бы вновь здороваться при встрече.       Всё меняется одномоментно, и происходит это не где-нибудь, а на немецком Гран-при в Хоккенхайме. Возможно, причиной всему служит проливной дождь, который так и не пошел во время гонки, но позже затопил чуть ли не весь паддок. Или длительный запрет даже думать в сторону Росберга становится катализатором, когда спешащий укрыться от ливня Льюис вдруг спотыкается о что-то на дне потрясающих масштабов лужи, вода которой не просто заливается в кроссовки, но доходит уже до щиколоток. Именно в этот момент Льюис ощущает крепкий захват на собственном запястье, а когда секундой позже поднимает глаза, мгновенно тонет, но не в обилии дождевой воды, а в глубине синих глаз стоящего совсем близко Нико.       — В порядке? — быстро спрашивает тот и, получив в ответ лишь короткий кивок, отпускает руку.       Льюис не сразу осознает, что больше его никто не держит. Не сразу он понимает и то, что как-то странно и непозволительно долго рассматривает Нико. На какие-то мгновения он даже перестает замечать хлещущий как из ведра дождь. Неожиданное прикосновение вызывает волну непрошенных воспоминаний. Тело слишком хорошо помнит другие касания рук Нико, ласкающие в таких местах, куда сам Льюис и не думал никогда кого-либо пускать, и реагирует мгновенно волной мурашек по спине и ниже. Из ощущений остается только жар в месте прикосновения горячей ладони и возбуждение, окатившее похлеще грозового ливня.       — Льюис? — откуда-то сбоку, словно издалека, Хэмилтон слышит привычный голос ассистентки и рефлекторно оборачивается к ней.       Окружающая действительность тут же обрушивается на него шумом дождя и звуками голосов десятков людей вокруг, часть из которых с удивлением рассматривает пару когда-то не поделивших между собой титул пилотов.       И в этот самый момент Льюис вдруг отчетливо понимает, насколько ему всё равно. На мнение этих людей, на свое прошлое и, вероятно, настоящее, на негласные, а также озвученные когда-то правила их с Нико взаимоотношений. Поэтому он просто улыбается, той же рукой касается в ответном жесте его ладони и тихо говорит:       — Спасибо.       А уже в следующую секунду разворачивается и направляется в сторону моторхоума команды.       — Что это сейчас было? — смеется идущая сбоку Анджела. — Только не говори, что даже не подумал его утопить?       — Смотри-ка, расту над собой! — в ответ отшучивается Льюис, но так и не перестает улыбаться.       Сейчас он чувствует себя очень странно.       А той же ночью он в своей постели. И прежде чем уснуть, пальцами одной руки трогает другую ровно в том месте, где днем его касался Нико. Прикосновение сильное, ладонь уверенно сжимает тонкое запястье, но ощущения и близко не вызывают той волны удовольствия. Да и пальцы слишком ледяные, не в пример всегда горячим рукам Нико. Льюис морщится, но не прерывает своих действий. Вместо этого лишь закрывает глаза, перед мысленным взором воскрешая моменты их особенной близости, случившейся впервые так случайно и уже довольно давно.       Льюису нестерпимо хочется протянуть руку, взять телефон и привычно отправить сообщение на до боли знакомый номер. Не для того чтобы выяснить нечто конкретное, но скорее просто знать, что Нико где-то есть и хоть сколько-то ему доступен. Но написать нельзя, и Льюис помнит это. А потому лишь сильнее сжимает пальцы на собственном запястье: времена их беззаботных переписок остались далеко позади — в том отрезке жизни, когда они были просто друзьями. Может быть, иногда слишком близкими, и тем не менее — еще до черты, единожды переступив которую, вернуться уже невозможно. Поэтому он сильнее сжимает зубы, дышит очень глубоко, закрывает глаза и не думает.       Не вспоминает...              ...Беспорядочные касания горячих рук. Свои губы, сминающие чужие в требовательном поцелуе. Взгляд только глаза в глаза — темно-карие в бездонно-голубые. Скрип кровати под весом двух сплетенных тесно тел в одном из далеко не самых лучших отелей где-то на окраине Милана. Жалящие поцелуи-укусы на шее и жаркий шепот: "Ты меня с ума сводишь". Нико крепко держит его тело, сильные прикосновения не вызывают боль — ласкают. Удовольствие на грани разумного, но Льюис ни за что не променял бы это ни на что иное. Он следует за Нико в пустоту, проваливается в омут нездорового желания, сильного до помутнения рассудка. Иначе как объяснить поведение его тела, неконтролируемое больше разумом, оно изгибается навстречу неизведанному, требует большего, а с языка само слетает отрывистое: "Пожалуйста...". И Нико слушается. Не переставая ни на секунду целовать, обнимать и отвлекать своего партнера — теперь это определение приобретает совершенно новый смысл. Нико улыбается этой мысли, а Льюис смотрит непонимающе, тянет ближе за светлую прядь и целует, и шепчет, и стонет. Перед глазами всё сливается, мир переворачивается, время замирает. "В порядке?" — в момент самой близости выдыхает ему в губы Нико, и Льюис интуитивно чувствует, что тот боится. Он хочет успокоить, показать, что действительно в порядке, и можно продолжать. Но собрать себя сейчас почти невозможно, а потому он лишь находит своей рукой руку Нико, которой тот опирается о матрас где-то в районе их тесно прижатых бёдер, сжимает вокруг запястья пальцы, а с губ слетает почти беззвучное: "Спасибо"...              Проходит еще две недели, когда Льюис наконец не выдерживает и, окончательно махнув на всё рукой, набирает номер Нико. Тот отвечает почти сразу — с третьего гудка. Голос серьезный, тон официальный.       — Слушаю, — говорит Нико.       И добавляет чуть приглушенно, куда-то в сторону:        — Извините, я отойду.       На фоне слышатся голоса, детский смех, потом звук шагов и стук двери. Вероятно, Нико выходит куда-то на улицу, потому что в динамике теперь отчетливо слышен шум ветра, вместе с которым до Льюиса долетает еще одна фраза-приветствие. Теперь уже совсем другим тоном:       — Привет, Льюис, — выдыхает Нико.       — Привет, — только и может сказать он.       Льюис уже не помнит, зачем звонит. Вроде была какая-то причина, но озвучивать ее теперь кажется совершенно глупой затеей.       — Как ты? — тем временем спрашивает Нико.       Вопрос простой, но и на него Льюис не в состоянии ответить правильно.       — Хорошо. Как ты?       — Я на Ибице, с семьей... — голос Нико замирает, словно он хочет добавить что-то еще, но не решается.       — Как Вив? Как дети? — не подумав, спрашивает Льюис.       — Все прекрасно, спасибо, — слишком быстро отвечает Росберг.       Льюис мысленно даёт себе подзатыльник. Не за этим он позвонил, чтобы обсуждать семейные дела Нико. Совсем не за этим. А что в итоге? Полнейшая глупость, как и всегда.       — А ты? Ездил куда-нибудь? — голос на том конце кажется заинтересованным.       — Да нет, не особо, — снова неопределенный ответ Льюиса. — Только по делам, ничего интересного.       Не рассказывать же ему в самом деле, что уже половину отпуска торчит в Монако, отвергнув все предложения друзей весело провести время, а из развлечений у него только походы в спортзал да пробежки по вечерам. И тренируется он каждый раз, как в последний, и бегает исключительно на закате, когда сумерки над городом вынуждают жителей включать в комнатах свет. И каждый раз, возвращаясь домой вдоль набережной, его глаза прикованы к окнам одной и той же соседской квартиры в ожидании появления там хоть каких-нибудь признаков жизни. Но в окнах Нико по-прежнему остаётся темно.       — Я просто подумал, — после недолгой паузы вновь заговаривает Льюис. — Как-то давно мы не разговаривали. А не виделись еще дольше. Ну и решил, может, позвонить...       Нико обрывает нестройную речь собеседника буквально на полуслове:       — Если хотел увидеть меня, мог бы так сразу и сказать.       Росберг смеется, и Льюис знает этот его призванный разрядить обстановку смех. Только ему не смешно.       — Да, я хочу тебя увидеть. Очень хочу.       Льюис серьёзен, как никогда, и Нико тоже вмиг перестаёт смеяться.       — Я приеду.       — Я жду...              Нико приезжает через три дня и сразу, не заходя к себе, поднимается на шесть этажей выше. Льюис встречает его у открытой двери.       — Вырвался, как только смог... — начинает Нико, но тут же осекается под взглядом, каким на него смотрит Льюис.       — Я так соскучился, — выдыхает тот и одной рукой закрывает дверь, другой притягивая к себе Нико.       Льюис не пытается скрывать эмоций, просто не видит смысла делать это теперь, когда наваждение, так долго преследовавшее его лишь в воображении, наконец оказывается рядом. Нико выпускает из рук дорожную сумку, которая с шумом падает на пол, и обнимает в ответ. Объятия настолько сильные, что Льюису кажется — он задохнётся. Но мысль освободиться даже не приходит ему в голову.       Нико первым прерывает поцелуй. Долго смотрит на Льюиса, словно по глазам пытается прочесть его состояние, настроение, и только потом спрашивает:       — Хочешь куда-нибудь пойти сегодня?       — Не думаю.       Хэмилтон качает головой: сейчас ему меньше всего хочется идти куда-то. Не зная, как объяснить, он кусает губы и выглядит немного растерянным. Взгляд Нико мгновенно оказывается прикован к его рту — к этим губам, к мелькнувшим между ними ровным белым зубам — когда он понимающе кивает и тихо говорит:       — Тогда останемся дома...       И в этом голосе звучит столько обещаний, что тело Льюиса охватывает неконтролируемая дрожь. Нико чувствует то же самое, и этого достаточно, чтобы снова прижаться к Льюису и целовать. Сжимать сильнее, ощущать тепло желанного тела сквозь ткань ставшей враз мешающей одежды. Пытаться снять её, запутаться, смеяться.       Льюис отвечает Нико, подчиняясь. Будто разум, как и тело, больше не принадлежит ему. Он откидывает голову назад, открывая доступ к чувствительной коже шеи, прогибается в спине под каким-то почти критическим углом и совсем не боится упасть. Тело рефлекторно ищет точку опоры, но позади него лишь длинный коридор и спальня. Где-то на краю сознания мелькает мысль, и он озвучивает её:       — Там... Кровать.       — Идем, — соглашается Нико.       Они каким-то чудом добираются до спальни. Не разжимая рук, ложатся на постель единым целым. И замирают. И время останавливается вместе с ними. Смотрят друг на друга непозволительно долго. Стягивают одежду мучительно медленно. Льюис чувствует нерешительность. Нико тоже. Хочется отдаться во власть желаний — сильных, но пугающих. И потому прежде, чем окончательно отпустить себя, Льюис задает единственно волнующий его вопрос:       — Почему мы так редко видимся?       — Потому что мне страшно... — отвечает Нико, не раздумывая.       И Льюис уже готов мысленно закончить за него эту фразу: "Страшно, что о нас узнают. Страшно, что кто-нибудь увидит. Страшно обманывать Вивиан..." Однако Нико говорит совсем другое:       — Страшно так привыкнуть к тебе, что потом не смогу иначе, — шепчет Нико.       И наклоняется. Оставляет легкий поцелуй на одной щеке Льюиса, ведёт ладонью по другой стороне лица и смотрит. Внимательно смотрит в глаза, добавляет:       — Но еще страшнее от того, что, кажется, бояться уже поздно. Я давно и бесповоротно застрял и потерялся в этом.       Льюис улыбается и прикрывает глаза, полностью удовлетворенный сказанным, но все-таки не может смолчать.       — Знаешь, Нико, иногда ты та еще заноза в заднице. Но...       Одно долгое мгновение нужно ему, чтобы решиться.       — ...я люблю тебя.       Нико вздрагивает. Не отвечает.       Секунды бегут. Время ускоряется...