Что произошло, Чимин?

Они никогда не были знакомы лично, даже здоровались через раз — и то по настроению. Чонгук переехал в этот район года четыре назад, и заводить друзей в его возрасте оказалось делом нелегким — ему было семнадцать, и он посещал старшую школу. Со временем, конечно, в соцсети набились одноклассники, в телефоне обосновались новые номера, Чонгук стал узнаваем соседскими тетками, детьми и стариками, но с Чимином они не общались. Чонгук знал, что через пару домов, вот тот, что стоит почти на дороге, самый большой и самый заметный — это дом семьи Пак, семьи очень прилежной, зажиточной, самой что ни на есть традиционной и добродушной. Слухи вокруг таких людей всегда гуляют самые разнообразные, но все они приживались либо частично, либо никак — всегда продолжались перемывания и прочие обсуждения. Оставить в покое Паков было невозможным. Мать Чонгука никогда не говорила о них плохо, разве что: — Избалованный малый у них, — она всегда морщилась и делала такое непонятное лицо, но Чонгук соображал: это ей не нравится. — Капризный и вредный. Слышала пару раз, как он с матерью пререкался. О, характер, конечно, спасибо господи. Старший у них не такой. Некоторое время спустя Чонгук и сам стал невольным свидетелем такого отношения: Чимин нес какие-то пакеты (продукты, вероятнее всего) и всячески перебивал мать, даже не желая слушать. О чем шла речь — Чонгук по сей день понятия не имеет, но тогда он поспешил просто пройти мимо, даже не поздоровавшись. Вообще, Чимин всегда был таким занозой. Чонгук думает, что именно поэтому сама судьба не спешила их сводить и как-то знакомить — для примерного Чонгука подобное отношение не было в порядке вещей. Чимин старше его на два года, но вел себя непривычно уже с первых дней заочного знакомства. Он приходил домой под утро, гулял в компании постарше, где были и девочки, отпрашивался в кино (Чонгук слышал сам), но уходил в клуб (это он тоже видел, но не следил, нет, это просто приходилось само по себе), красил волосы, часто выпивал, но трезвел перед походом домой. Все это создавало впечатление не самого примерного сына, и Чонгук не самолично, конечно же, во всем убедился — помогли одноклассники и, опять же, мама. Чимин не был популярным, нет. Просто у него было много знакомых — даже в классе Чонгука, и отсюда самые разнообразные сплетни. Между тем, Чимин не был обсуждаем все двадцать четыре на семь — о нем могли упомянуть вскользь, и Чонгук по воле или неволе становился пассивным слушателем, а нерадивый мозг ненужную информацию зачем-то запоминал. Но последние полгода Чимин перестал быть управляемым вообще. Их дома стояли совсем рядом, и то, что дом Чимина располагался ближе к дороге, выставляло его на обозрение из окна спальни Чонгука. Чонгук не был ботаном или задротом, но приходилось много дел делать за столом, иногда отвлекаясь на то, что происходило на улице. Поздно вечером район превращался в спящую деревню, и были слышны и смех, и крик, и лай собак, и тормоза машин за несколько километров отсюда. Даже чужой рингтон на мобильнике — так однажды Чонгук понял, что Тэхен уже подошел, когда позвонил его спросить, где он шляется. Чонгук кусал кончик карандаша, когда вдруг понял, что смотрит на очередное представление — мать Чимина кричала на него и громко что-то выговаривала, на что тот просто вышел за ворота и, махнув рукой, продолжил уходить. — Я сказала: в одиннадцать будешь дома! Наказ остался без ответа, и Чонгук, вздохнув, проводил взглядом одинокую фигуру Чимина и вернулся к начертательной геометрии. Старший брат Чимина жил в соседнем городе и иногда приезжал на выходные. Чонгук видел его несколько раз — он выглядел гораздо серьезнее Чимина. На нем всегда были более простые вещи, более спокойный голос, всегда меньше резких движений, но они были очень похожи внешне. Гуляли они всегда в разных компаниях — Чонгук никогда не замечал их вместе. — За младшего своего он любого порвет, — говорил Тэхен. Тогда они выбрались в кафешку на окраине, взяли себе по огромной порции всякого фаст-фуда и сидели, наверное, часа два. — Они росли вместе. — Так и не скажешь, — ответил Чонгук, обмакивая картошку-фри в сырный соус. — Я постоянно слышу, как мать орет на мелкого. — Мелкого? — Тэхен пропустил усмешку и сощурился. — Чимин твой хён, вообще-то, я думаю, он бы не обрадовался такому неуважению. Вообще, я слышал, что отрезвляюще на него действует только отец. — Не знаю, — с сомнением протянул Чонгук. — По нему не скажешь, что на него вообще что-то действует. — Ты поддался мнению своей матери, — вдруг произнес Тэхен. — Я знаю Чимина не так близко, но пару раз мы вместе тусовались. Он мог бы быть тебе хорошим другом — тем самым, который заводит идеи и тянет тебя на подвиги. — Мне хватает одного такого друга, — Чонгук усмехнулся, на что Тэхен покачал головой: — Ты все равно слишком предвзят. Ты слышал, что он занимается танцами? — Нет? — А то, что он был победителем в прошлом году по шахматам? Чонгук, немного сбитый с толку, снова покачал головой. — Его команда в футбол всегда выигрывает. Он всегда делает все так, чтобы потом не приходилось бы переделывать. Но, правда, от своего старшего брата он очень сильно отстает. — Старший у него колдун-волшебник, что ли? — Чонгук улыбнулся. Ему нравилось получать новую информацию. — Я старшего-то видел пару раз всего. — Он не похож на волшебника, — Тэхен сморщился. — Просто если они сядут играть друг против друга, то в 90 процентов случаев старший всегда выходит победителем. Мой знакомый Хосок-хён хорошо общается с Чимином и знает его брата. Он, кажется, вообще от него без ума. — От Чимина? — Сам не знаю, от кого именно. В общем, терки с матерью — это, конечно, не есть хорошо, но у кого их нет? Чонгук не то, чтобы был очень озабоченным вопросом чужих взаимоотношений, да и внимания как такового пристального никогда не проявлял, но сейчас все то, что он видит собственным глазами, никак не укладывается у него в голове. Он ищет какие-то подводные камни в поведении Чимина, потому что видел пару раз скандалы и потому что мама говорила, анализирует чужие ошибки, безбожно навязчиво лезет в чужую жизнь своими мыслями, но всем давно известно — в семье Паков всегда был и мир, и гармония, и любовь. Трагедия и венки у их дома совершенно не вяжутся с реальностью.

***

На улице, наверное, все минус двадцать, но Чонгук из вредности идет в магазин, чтобы взять упаковку молока наутро. Завтра долгожданный выходной, и очень хочется встретить его любимыми хлопьями, размеренной ленью и каким-нибудь ненапряжным делом. Чимина он замечает издалека — тот, без шапки, без перчаток, налегке, стоит у порожка круглосуточного магазина и курит. — Привет, — первым здоровается Чонгук, притормаживая и обращая на себя внимание. — Привет, — таким же тоном отзывается Чимин, поднимая голову. Чонгук смотрит на него и честно не знает, как можно продолжить разговор. Мне очень жаль? Я соболезную? Когда похороны? Почему ты здесь? Но Чимин разрушает все мысли и продолжает разговор сам: — Ты ведь Чонгук, да? Из того дома, с прикольной зеленой крышей? Вот значит, какие у него отличительные признаки. Чонгук из дома с прикольной зеленой крышей? Серьезно? Он улыбается: — Да, это я. — Слышал, ты задрот. Чонгук не успевает сообразить и возмутиться, как Чимин вдруг вымученно улыбается в ответ: — Я имею в виду компьютерные игры. — А, — Чонгук отмирает, как сзади кто-то подталкивает его. Извинившись, он пропускает поздних посетителей в магазин и, сойдя со скользкого порожка, становится рядом с Чимином. Неловко. — Да, есть такие погрешности. Недавно обновил железо, летает все на максималках. — Серьезно? — Чимин кажется сбитым с толку, и его лицо с сигаретой выглядит почти комично. — Блин, вот ты зараза. Я мечтал о нормальном компе уже целую вечность. — Мне казалось, у тебя нет с этим проблем, — искренне удивляется Чонгук. — В смысле… ну, у тебя, слышал, телефон последней модели. У нас тут не каждый может похвастаться таким. Чимин выдыхает дым и опускает глаза, и Чонгук чувствует себя не очень тактичным. Но тот отвечает: — Отец был против. Считал, что тогда я вообще перестану быть человеком и потеряюсь для мира. Я ж в учебе не очень-то и мастер. Повисает тишина. Чонгук смотрит на открытую шею Чимина и думает, что ему самому становится холоднее от одного такого вида. Слова произносятся раньше, чем Чонгук может за ними уследить: — Мне жаль. — Спасибо, — выучено отзывается Чимин и выбрасывает сигарету. У него вдруг звонит телефон, но он игнорирует его. — Не возьмешь? — спрашивает Чонгук, чувствуя напряжение и какое-то непонятное волнение, безысходность и страх. Быть может, все это сейчас транслирует ему Чимин, потерянным ребенком стоящий на морозе. — Это мать, — говорит Чимин. — Наверное, опять домой хочет загнать. Чонгук думает, что она волнуется. И еще он знает, что Чимин тоже об этом думает, но упрямо игнорирует. — Не хочу домой, — вдруг сдается Чимин и нервно усмехается. Он опускает голову и принимается бить себя по карманам в поисках, как оказывается, пачки сигарет. Открывает, достает последнюю. — Там столько народу, ты бы видел. И все ревут, как ненормальные. Чонгук смотрит, как желтое пламя на короткое мгновение освещает лицо Чимина и его ладонь, выставленную против ветра, и пытается прогнать осевшее чувство беспокойства. Они никогда не общались с Чимином, кроме вынужденных привет-привет, когда иногда приходилось пересекаться на улице. Они не знали жизни друг друга, не знали и не знают. Чужая трагедия не то, чтобы трогает Чонгука, но нельзя быть равнодушным — район маленький, все в курсе, все говорят об этом, все недоумевают, столько слухов сразу, но Чонгук не верит ни одному и даже слушать их не хочет. Сомнения есть, много сомнений, но Чонгук вновь возвращается мыслями в свою спальню, откуда он много раз видел, как Чимин уходит из дома со скандалом. Последние полгода, может, немногим меньше. Чонгук не то, чтобы не знает вкуса трагедии. Ему не приходилось примерзать к стенам круглосуточных магазинов и выкуривать одну за одной, лишь бы не возвращаться домой, где все напоминает о близком человеке. Чонгук не знает, каково это — оказаться в гуще чужих злословий и в центре вниманий. Чонгук даже не хочет представлять, как вел бы себя сам, будучи на месте Чимина. Чонгук просто не знаком с ним, с его семьей, но почему-то трогает что-то внутри. За самый потайной крючок, о котором не знает даже Тэхен. Человеческое горе никогда не оставляет равнодушным другого человека. Человека. — Слушай, — Чонгук вдруг мнется и, подумав, жмет плечами: — Хочешь, можешь посидеть у меня? Чимин молчит, явно обдумывая. Ну, Чонгуку хочется так считать — на лице Чимина не отпечатывается абсолютно ни одной эмоции, он ледяным изваянием делает затяжку и смотрит куда-то в сторону. Потом его глаза встречаются с глазами Чонгука, и Чимин решает: — Спасибо, — он шмыгает носом, и Чонгук обеспокоенно всматривается в его лицо, но — ничего. — Но я должен быть дома. — Конечно, — растерянно говорит Чонгук, понимая, что разговор заканчивается, что сейчас Чимин докуривает свою последнюю сигарету и уходит домой. Чонгуку вдруг становится нестерпимо больно от всей этой ситуации и от того, что лицо Чимина не выражает ничего, кроме того сквозняка, разгуливающего у порога магазина. Звенит колокольчик, открывается дверь — появляются те двое, что придвинули Чонгука несколькими минутами ранее, смотрят на них и узнают. Чимину вскидывают руку в знак приветствия, но подойти не решаются. Уходят. Чимин докуривает, оставляет у мусорки еще один светлый бычок, ежится. Чонгук не выдерживает и стягивает с себя шапку. — Еще немного и я бы просто лопнул от того вида, что здесь будто бы пятнадцать градусов тепла. У тебя уши краснее, чем эта неоновая вывеска «Двадцать четыре». Чимин выглядит растерянным. За весь разговор, продолжительностью в пять или десять минут, он впервые показывает то, что прятал — мокрые глаза и испуг, замаскированный тоннами напускного ничего. Чонгук нервно убирает руки от чужой головы, на которую взгромоздил свою шапку, и жалеет о своей несдержанности. — Потом вернешь. Иди домой и будь со своими. Твой брат приехал? Чимин, удерживая слезы и не давая им скатиться, все еще пораженно смотрит, и его глаза кажутся очень большими. — Нет, — совсем тихо отвечает он. — Вот-вот должен приехать. Слезы все же срываются, но Чимин тут же стирает их, снова шмыгает носом и прочищает горло. — У тебя смешная шапка, — говорит вдруг Чимин другим тоном. — Боюсь, что я не верну ее. — Вернешь, — Чонгук делает шаг за Чимином, еще один, и еще, пока не сравнивается с ним и они не выходят на ночную пустую дорогу с редкими фонарями. — Я заказал ее из Америки, это моя козырная шапка. — Не знаю, надеюсь, ты забудешь о ней наутро. Просто вдруг поймешь, что потерял и все. И Чонгук не знает, о чем говорит Чимин — о том, что шапка принимается в дар, или о том, чтобы Чонгук забыл этот вечер. Но, придя домой, Чонгук, перегруженный, вдруг разрыдался в своей спальне, даже не вспомнив ни о молоке, ни о хлопьях, ни о выходном, который дожидался его по часам.

***

Тэхен за его компьютером смотрится не в меру сосредоточенным, и это наблюдение кажется чересчур. Чонгук усмехается: — Ощущение, что ты взламываешь секретную базу мирового масштаба, — он кидает в него маленькую подушку, но тот, даже не повернув головы, ловит ее. — Эй, прием. — Погоди, еще немного, немного-го. И я завалю этого мерзавца. — Не выражайся в присутствии моего компа. Он растет примерным и без всяких словесных вирусов. — Фу, чувак, у тебя отвратительная тяга к твоему компу. — У тебя тоже, — Чонгук придвигает стул и садится рядом. Смотрит в монитор, на котором персонаж Тэхена устроил засаду и теперь дожидается сладостной победы. — Ты пять минут назад называл его деткой. На отеческих правах я могу запретить тебе с ним видеться. Ты его совращаешь. — Не смей меня смешить, — с надколотым спокойствием говорит Тэхен, и Чонгук видит, как его губы вот-вот расплывутся в улыбке. — Если я проиграю… Тишина. Слышен равномерный шум вентилятора в системнике, подвывающий ветер в неплотно закрытом окне. — Чонгук! — раздается оклик матери с первого этажа. — Выйди, пожалуйста, к тебе Чимин. И следом не такое громкое, но, очевидно, обращенное к Чимину: — Проходи, милый. Они с Тэхеном наверху. Тэхен с треском жмет на кнопку мыши, промахивается и умирает самой позорной смертью. Чонгук смотрит на него с точно таким же непониманием, пока на мониторе сменяется заставка проигравших и победителей, ставшая никому неинтересной. — Я не знал, что вы с ним общаетесь, — шепотом начинает Тэхен, но не успевает договорить, когда в дверь его комнаты тактично стучат, прежде чем приоткрыть ее. — Чонгук? — Д-да, проходи, Чимин, — поспешно отзывается Чонгук и, когда ловит осторожный взгляд Тэхена, исправляется: — Чимин-хён. Чонгук поднимается со своего кресла, неловко становясь посреди комнаты и глядя на Чимина, который ни коим образом не вписывается в интерьер его спальни. Непривычно вообще его видеть так близко, тем более — в своем привычном углу, где он хранит самые разные секреты. Тэхен бессовестно ломает об него глаза, и Чонгук, интуитивно замечая повисшее напряжение, машет ему рукой: — Это Тэхен, — представляет он своего друга. — Но что-то мне подсказывает, что вы знакомы. — Тусовка с Хосоком, — тут же находится Чимин, улыбаясь Тэхену. — Ты его друг, я помню. Я вам не помешал? — Разве что разложению дисциплины и убийству в виртуальности, — Тэхен кивает на компьютер, и Чимин подмигивает: — Так это твой легендарный зверь? — Мощнейший в районе, — хвастает Чонгук, и Тэхен подхватывает: — Однажды я украду его темной ночью и уеду из страны. Он запрещает мне называть его деткой. Они смеются, и первая неловкость исчезает точно туман, правда, все еще оставляя после себя некую непрозрачность. Чонгук, наконец, замечает в руках Чимина свою шапку. — Я уже не ждал ее обратно, — честно говорит Чонгук. — Ты был убедительным, когда сказал, что я могу ее больше не ждать домой. — Мой старший брат сказал, чтобы я не наглел и вернул ее, потому что на следующей неделе обещают еще больший мороз. Чонгук принимает свою шапку, кидая взгляд в сторону Тэхена, который никакого участия в их беседе не принимает, отвернувшись обратно к монитору и набирая что-то на клавиатуре. — Хочешь остаться? — Чонгук подтягивает к себе компьютерное кресло на колесах и усаживается в него задом наперед — подлокотники, которые когда-то обрамляли его для удобства, открученные, валяются где-то на шкафу. — Моя мама как раз печет кексы, она всегда так делает, когда у меня гости. Чимин трет переносицу, все так же продолжая топтаться у двери, и Чонгук не знает, куда деть странное ощущение подвешенности. Он проявляет достаточно гостеприимства, Чимин может остаться и занять место, где ему понравится. Чонгук смотрит на его светлые русые волосы, которые в каком-то беспорядке торчат во все стороны, наэлектризованные. Как от шапки. Куртки на нем нет — видимо, мама пропустила его сюда только после предварительного расчехления. Она всегда против верхней одежды дома. Чонгук не знает, что ожидал увидеть в лице Чимина, когда думал о всем произошедшем все те дни. Со страшного события прошло уже более десяти дней, и они ни разу не встречались на улице, не списывались в социальных сетях (они и не обменивались ими, но Чонгук знает, где его найти), не передавали друг другу приветов и прочее, прочее, прочее. То, что случилось, поставило жирный крест на доме у дороги, таком большом и уютном доме, который, будто во главе, выпирает у обочины на плавном повороте, который виден сразу же, как только выруливаешь на прямую района. Об этом неустанно говорят в универе, постоянно перетирают дома, все жалеют Чимина и его брата, жалеют их мать и злословят, что все это не просто так и не бывает таких резких перемен не из-за чего. Но на лице Чимина нет трагедии. Чонгук видел его мать — на миссис Пак не было лица, не было жизни и души. Серое и безликое пространство с протяженностью в собственное горе, невыплаканное и не взятое под контроль. Она даже не поздоровалась с Чонгуком, пройдя мимо, но он не обиделся, решив, что она просто его не заметила. Чимин — прежний. С вежливой улыбкой, любопытными глазами и расслабленной позой. В тот вечер, когда они впервые заговорили, Чонгук видел его другим. Но сегодня, здесь и сейчас, он не умывается потерей, и, наверное, за это Чонгук благодарен. Потому что, честно признаться, он не знает, как вести себя с потерянным человеком. И еще тот факт, что он сам лично рыдал в подушку тем вечером, прибавляет в общий счет просто заоблачный процент неловкости. — Спасибо за предложение, — отвечает Чимин, вырывая Чонгука из мысленного водоворота, — но я должен идти. Меня ждут. Чонгук кивает и говорит, что проводит его. Они спускаются по лестнице вниз, Чимин самостоятельно находит свою куртку на общей вешалке, после принимается обуваться и завязывать шнурки. — Ты уже уходишь? — удивляется мама Чонгука, выглядывая из кухни. — Не останешься на чай? — О, нет, спасибо, — Чимин поднимает голову, чтобы сказать ей это и улыбнуться, а после возвращает внимание к шнуркам. — Я спешу. Переглянувшись с Чонгуком, она кивает. — Тогда заходи к нам как-нибудь? — снова пробует она, и Чонгук чувствует смущение от такого внимания к Чимину. Он сам много раз слышал, какой он непутевый и как не повезло его родителям, но очертившая район трагедия будто перевернула и их жизнь тоже. Хотя Чонгук хорошо понимает, что это просто жалость и стремление помочь. Обычный человеческий фактор. Чимин обещает как-нибудь зайти, хотя все и понимают, что этого не случится, и когда дверь за ним закрывается, Чонгук уже готов к расспросам. — Я не знала, что ты общаешься с Чимином, — мать смотрит на него по-новому, будто бы сверяясь, действительно ли это ее сын. — Ты, вроде бы, не упоминал, что вы дружите. — Мы говорили с ним пару раз, — бросает Чонгук. — Я одолжил ему кое-что, он зашел, чтобы вернуть. Ничего такого. Вопрос, который почти не обсуждался в стенах этого дома, рано или поздно должен был слететь с чьих-то губ. Чонгук хотел бы его избежать, но не получается. — Как они? Справляются? — мама упирает руки в бока. — Слышала, его мама просто вне себя от горя. Старший хорошо помогает. Чонгук жмет плечами. — Слышал, что говорят? Чонгук слышал, но не хочет обсуждать это, медленно начиная злиться. Но мама его внутренних метаний не замечает и продолжает: — Будто бы он это сделал. Сама лично видела, как полиция забирала его у дома. Допрос был несколько раз — он первый в списке подозреваемых. Чонгук не знает Чимина так хорошо, чтобы ручаться за то, чего он делал, а чего — нет, но все равно раздражается только сильнее и хмурится: — Бред полный, — он резко выдыхает. — Нахрена ему это? — Следите за языком, молодой человек! Но Чонгук, чувствуя беспредельную злость, поднимается к себе в комнату, совершенно забыв, что Тэхен все еще у него гостях. Тот вздрагивает от резкого хлопка двери и недоуменно оборачивается: — Ты чего, приятель? Чонгук с размаху падает на свою кровать и, будто размышляя вслух, произносит: — Моя мама думает, что во всей этой херне с семьей Чимина, — он делает неопределенный жест рукой, — Чимин как-то причастен. И не просто «как-то» — а прямо. Ты тоже веришь во весь этот бред? — Если бы у него отец был каким-нибудь подонком, алкашом или чего еще похуже, то, быть может, основания так считать и были бы. Музыка из игры прерывается, Чонгук прикрывает глаза и погружается в жужжание мыслей. Неожиданно комната полностью затихает, и он вскидывает взгляд, убеждаясь, что компьютер выключен. — Чего ты не стал играть? — Мне показалось, ты хочешь поговорить, — Тэхен откидывается на своем стуле и не сводит с него глаз. — Ты не рассказывал мне, что вы общались. — Это было всего один раз, — уже более спокойно отзывается Чонгук, хотя ноющее раздражение никуда не ушло. — Вечером. В тот самый день, когда все случилось. Он, наверное, и со столбом бы поговорил, видел бы ты его. Тэхен хмурится, молчит, слушает и не вклинивается, и Чонгук понимает, что должен продолжить. — На нем была куртка — и та нараспашку. Ну я и натянул на него свою шапку — на него смотреть было не то больно, не то холодно. И… — Чонгук принимает положение сидя и хмурится. — Он всегда такую репутацию носил. Такого мальчика-плохиша, да я и сам был свидетелем многих скандалов, блин. Но почему-то меня просто наизнанку выворачивает от осознания, что все вокруг приписывают случившееся к нему. — Мы с Хосоком тоже обсуждали это, — признается Тэхен, и Чонгук поднимает на него глаза. — Хосок вообще места себе не находит — он же его друг. Говорит, что там страшное что-то случилось, но никто ничего не знает. Чимин даже ему ничего не рассказывает, но несмотря на это Хосок уверен, что это не его вина. Слишком он хорошо его знает — вот так и сказал. — У меня мурашки от всего этого, если честно. Тэхен понимающе улыбается и мягко шлепает своей большой ладонью по столу. Чонгук медленно увязает в ощущениях, видении давно забытого лица, чьи глаза ему достались как вечная память в награду за жизнь, и звон в голове кидает обрывки ледяного вечера: голая шея, красные уши, сигареты, неоновая вывеска «24», удивленный взгляд, тихий голос и тихое шелестом: он этого не делал. — Мальчики! — зовет мама. — Чай готов! Чимин не мог так поступить. У них семья — любящая мать, примерный старший брат, красивый просторный дом, пикники по выходным, подвижные игры, садись живее за руль или ты не будешь учиться, на рыбалку или на охоту, поехали я выиграю против вас всех, бери друзей, подвезу тебя до универа, давай, Чимин. Чонгук наблюдал за счастливой семейной жизнью из маленького окна своей спальни, смотрелся туда, как в телевизор, искал что-то? Ждал чего-то? Вспоминал? Видел, как злился Чимин и хлопал дверью, уходил из дома, ругался и психовал. Был свидетелем ссор и скандалов, видел, как старший отвешивает ему подзатыльники, слышал, как отчитывала его мать. Маленькое окно в обратное время — теперь зашторенное и с отпечатком грубой ошибки. — Ура, — Тэхен хлопает в ладоши и резко поднимается, — обожаю кексы твоей мамы — шикарная женщина с золотыми руками!